Часть 30
20 мая 2026 г., 18:40
Губы Джисона скользнули по её шее, выдыхая: «Моя королева».
Это был момент, который Юна знала — она не забудет никогда. В нём была одержимость. В нём был ужас. И да, её предательское тело отозвалось головокружительным, нежеланным желанием, которое привело её в ещё большее бешенство.
Она только что дала величайшее выступление в своей жизни, вернула себе своё имя, и тут её предполагаемый менеджер, ставший повелителем, фактически заклеймил её.
Когда он, наконец, отстранился, его глаза сияли триумфом. Он не требовал ответа. Он просто улыбнулся — глубокой, удовлетворенной, совершенно дикой улыбкой — и прошептал: «Идём. Мир ждёт свою новую правительницу. И её короля». Затем он просто развернулся и вышел из гримерки, оставив Юну стоять там — задыхающуюся, дрожащую, в её изумрудно-зелёном платье.
Она не последовала за ним сразу. Ей нужна была минута. Буквально минута, чтобы осознать всю дерзость этого человека. И пугающий, неоспоримый сдвиг в их динамике. Он не был просто её менеджером. Он не был просто её похитителем. Он был... чем-то другим. Кем-то гораздо более тесно переплетённым с ней. И она с ним тоже.
В конце концов она вышла — собранная, решительная. Она шла сквозь хаос закулисья к месту афтепати, которое Foxglove, разумеется, тщательно организовали. Она увидела Джисона там, уже в центре гудящей толпы; он принимал поздравления, выглядя до кончиков пальцев как торжествующий император. Он поймал её взгляд через зал. Его улыбка стала шире. Тонкий, почти незаметный кивок.
Иди сюда. Будь моей. Продемонстрируй нашу победу.
Она пошла к нему. Каждый шаг ощущался как манифест. Она всё ещё была в шоке, всё ещё злилась, всё ещё была принципиально не согласна с ним. Но новое понимание уже пустило корни глубоко внутри неё. Это была её новая реальность. Это была империя, в которой она сама расписалась. И она, по непонятным причинам, была её королевой.
Прошли месяцы. Выступление «Emerald Green Redemption» стало легендарным. Шин Юна, «анонимный голос», превратилась в мировую сенсацию. Её альбом — тщательно выверенная смесь её искренних, эмоциональных текстов и передового продакшена Джисона — бил все рекорды.
Каждый трек становился хитом. Её лицо, сияющее и свирепое, было повсюду: билборды, журналы, экраны с клипами. Она ходила на ток-шоу, выступала на церемониях награждения, каждое её движение освещалось в СМИ.
И Джисон. Он всегда был рядом. Безмолвное, бдительное присутствие на каждом важном событии. Он никогда не стоял слишком близко на публике, но его взгляд ощущался почти физическим весом. Случайное касание его руки, когда они проходили мимо друг друга.
Тихие комментарии, сказанные вполголоса, которые могла слышать только она. Он создавал её образ с беспощадной точностью, следя за тем, чтобы каждое появление на публике, каждое интервью, каждое взаимодействие работало на созданный им нарратив: властная, независимая артистка, переродившаяся, непоколебимая.
Но самое приятное? Месть. Она была впечатляющей.
Starlight Entertainment. Они не просто рассыпались. Они взорвались изнутри. Джисон, верный своему слову, инициировал их систематический демонтаж. Это было похоже на наблюдение за идеально исполненным цифровым сносом здания.
Всплыли финансовые махинации. Разразились публичные скандалы. Крупные инвесторы ушли. Топ-артисты, видя предзнаменование краха, перебегали в другие лейблы — часто с небольшим «поощрением» со стороны скрытных рекрутинговых команд Foxglove.
Директор Пак — человек, который смеялся ей в лицо, — был публично опозорен и завален судебными исками. Его самодовольное лицо, теперь осунувшееся и бледное, не сходило с экранов новостей, став свидетельством его краха.
Юна наблюдала за всем этим. Из своего до смешного роскошного офиса в Foxglove (да, теперь у неё был собственный кабинет с панорамным видом, почти таким же крутым, как у Джисона) она просматривала ленты новостей, реакцию в соцсетях, судебные документы.
Это было жестоко. Это было всеобъемлюще. Это было именно то, чего она хотела. И Джисон, всегда предвосхищая её потребности, иногда выводил самые сокрушительные новости о Starlight на огромный экран в её офисе, одаривая её тихим, удовлетворенным кивком.
— Довольна, Юна-сси? — спрашивал он низким голосом, когда она смотрела на очередное публичное унижение директора Пака.
— Очень, — отвечала она сурово, но с глубоким, леденящим удовлетворением. Это была справедливость. Её справедливость. Вершимая его беспощадной рукой.
Но ценой этой справедливости, этой славы, этой власти... по-прежнему оставалась её свобода. Её право на частную жизнь. Она сама.
Джисон по-прежнему контролировал каждый её шаг. Тексты Чанбина о её «самочувствии» всё так же приходили ежедневно. Её личная жизнь была под строжайшим присмотром.
Она не могла чихнуть так, чтобы Джисон не узнал о её аллергии. Она не могла перекинуться парой фраз со знакомым без того, чтобы он позже не прислал сообщение о «соблюдении профессиональных границ».
Он всё ещё был её тюремщиком. Просто очень красивым, очень успешным и очень богатым тюремщиком.
Теперь она была королевой его империи.
Она стояла рядом с ним на гала-вечерах, на индустриальных мероприятиях, на пресс-конференциях. Всегда в изумрудно-зелёном — её фирменном цвете, который он выбрал для неё. Он символизировал её перерождение, её силу. И ту тонкую, почти невидимую цепь, которая привязывала её к нему.
Однажды вечером, после особенно изнурительного дня интервью и фотосессий, Джисон застал её в кабинете. Она сидела в кресле, обессиленная, тупо глядя в экран компьютера. Она только что прочитала очередную статью об окончательном крахе Starlight. Всё закончилось. Её месть свершилась. И она чувствовала... странную пустоту.
— Устала, Юна-сси? — спросил он мягко, почти сочувственно. Он стоял у двери, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Выглядел расслабленным, но его глаза, как всегда, были острыми и оценивающими.
— Больше чем просто устала, — пробормотала она, проводя рукой по лицу. — Starlight официально всё. Банкроты. Против директора Пака выдвинуты обвинения. Всё... кончено. Моя месть.
Он подошел к её столу и склонился к ней, оказавшись совсем рядом. Его аромат — тот дорогой одеколон — заполнил её чувства.
— И ты чувствуешь себя... освобожденной?
Юна посмотрела на него.
— Освобожденной? Не знаю. Я чувствую... пустоту. И я всё ещё в ловушке. Просто клетка стала больше и красивее.
Он усмехнулся — тихим, понимающим звуком.
— А, экзистенциальный кризис артиста. Предсказуемо. Но ты не в ловушке, Юна-сси. Вы просто... переплетены. Со мной. С Foxglove. Со своей судьбой. Такова была цена. И такова награда. Ты хотела всего. И ты это получила. Тебе просто нужно признать источник.
Она сузила глаза.
— Я признаю источник, Джисон. Ты. Король Жадности. Человек, который владеет всем. И всеми.
Он улыбнулся, его губы изогнулись в медленной хищной кривой.
— А как же ты, Юна-сси? Владеешь ли ты чем-нибудь? Теперь, когда у тебя есть всё остальное?
Юна пристально посмотрела на него. Вопрос повис в воздухе. Он бросал ей вызов. Проверял её. Как и всегда.
Она задумалась. Да, он контролировал её. Манипулировал ею. Использовал её боль ради прибыли. Но в этой их напряженной, постоянной близости, в этих бесконечных битвах воль что-то другое сдвинулось с места.
Он был одержим ею. По-настоящему. Глубоко.
До такой степени, что порой это пугающе походило на слабость. Он вкладывал в неё всё своё внимание, свой гений, свою устрашающую энергию.
Он защищал её с яростью, граничащей с безумием.
Он упивался её успехом так, будто это было его собственное достижение, а не просто бизнес-проект.
Он видел её — видел по-настоящему — так, как никто другой. Даже в её самые дерзкие, самые яростные моменты.
Она посмотрела на него, не отводя взгляда. Его милая улыбка с пухлыми щечками была на месте, но глаза были темными, нечитаемыми, ожидающими её ответа.
— Да, — сказала она тихо, но твердо. — Я кое-чем владею. Я владею тобой.
Улыбка Джисона дрогнула. Всего на секунду. В его глазах что-то мелькнуло. Удивление? Раздражение? Признание? Затем это исчезло, сменившись тихим, прерывистым смешком.
— Смелое заявление, Юна-сси. Очень смелое заявление. И что же, скажи на милость, заставляет тебя думать, что ты владеешь Королем Жадности?
Юна поднялась из кресла и шагнула к нему. Она остановилась в нескольких дюймах, запрокинув голову, чтобы встретиться с ним взглядом. На ней всё ещё было то изумрудно-зелёное платье, богатая ткань которого мерцала в мягком свете кабинета.
— Потому что я нужна тебе, Джисон, — сказала она, и её голос окреп, наполнился тихой уверенностью, которой она в себе и не подозревала. — Тебе нужен мой голос. Мои живые эмоции. Мой гнев. Мое неповиновение. Тебе нужно контролировать меня, да. Лепить меня. Толкать меня вперед. Видеть, как я расцветаю под твоим влиянием. Но это больше не просто проект, не так ли? Это одержимость. Жажда. Ты поглощен этим. Мною.
Она медленно, намеренно протянула руку и положила её ему на грудь, прямо над сердцем. Она чувствовала ровный ритм под своей ладонью.
— Ты думаешь, что владеешь мной. Но ты также сам выбрал меня. Ты создал эту реальность. Ты вложил в меня всё свое абсолютное, непоколебимое внимание. Ты видишь всё. Ты знаешь всё. И тем самым ты сделал себя уязвимым. Передо мной.
Его глаза едва заметно расширились. Мышца на челюсти дернулась. Он не шевелился. Не отстранялся.
— Тебе нужно побеждать, Джисон, — продолжила она мягко, почти насмешливо, но с подтекстом истины. — Тебе нужно всё контролировать. И тебе нужно, чтобы я была твоей окончательной победой. Твоим шедевром. Твоей королевой. И эта нужда? Эта жажда? Вот чем я владею. Вот мой рычаг давления. Потому что без меня твой шедевр будет неполным. Твоя одержимость — неутоленной. Твоя победа... пустой.
Она наклонилась к нему, её голос понизился до интимного шепота, копируя его собственную тактику.
— Ты сказал, что у всего есть цена. Особенно у людей. И я — твое самое ценное приобретение. Но ты, Хан Джисон, — мой. Каждая твоя запутанная, сломленная, неистово гениальная часть. Ты построил эту империю. И теперь я стою рядом с тобой. Как твоя королева. Не просто потому, что ты этого требуешь. А потому, что ты этого жаждешь. И в этом, мой Король Жадности, заключается главный парадокс. Ты владеешь империей. Но теперь... я владею тобой.
Его взгляд впился в её глаза. Его «сладкая» улыбка исчезла. Она сменилась выражением, которое она не могла до конца расшифровать. Первобытным. Бросающим вызов. И, бесспорно, пугающе завороженным. Он медленно поднял руку, накрывая её ладонь на своей груди. Его пальцы переплелись с её пальцами в едва уловимой, собственнической хватке.
— В опасную игру ты играешь, Юна-сси, — выдохнул он хрипло, почти с рычанием. — В очень опасную игру. Ты действительно веришь, что смогла покорить Короля Жадности?
— Я уже это сделала, — прошептала она, не отводя глаз. — Ты просто еще этого не понял.
Он медленно выдохнул; по его телу прошла слабая, почти незаметная дрожь. Затем на его лице расплылась медленная, темная улыбка. Это не была «сладкая» улыбка. И не дикий оскал.
Это была улыбка нового рода. Наполненная сложной смесью азарта, признания и пугающей, собственнической радости. Улыбка человека, который нашел себе ровню. Своего равного. Свою истинную, окончательную одержимость.
Он притянул её ближе, обхватил руками её талию, прижимая к себе. Его губы нашли её губы — не с той неистовой яростью, как в их первый поцелуй, а с глубоким, властным требованием, не оставляющим места для сомнений. Это был поцелуй триумфа. Обладания. Общей, темной, переплетенной судьбы.
Юна, королева его империи, стояла рядом с Джисоном в изумрудно-зелёном платье, понимая: хоть она и вернула себе свое имя, теперь она также «владеет» самим королем жадности.
Их переплетенная судьба была предрешена — темное, страстное правление над сеульским андеграундом. Он построил империю. И теперь она правила вместе с ним — навеки связанная, навеки поглощенная, навеки его. И, что самое пугающее и упоительное, — он тоже был её.
