Шрамы, которые разошлись.

Они познакомились в сентябре. Когда листья только начинали желтеть, а воздух пах яблоками и дымом от костров, которые жгли где-то в храме на холме. Университетский городок в Осаке был уютным в это время года — не слишком жарко, не слишком холодно, и Сандроне чувствовала себя почти как дома. Почти. Она приехала из России год назад, по обмену. Училась на механико-математическом, и её жизнь была расписана по часам: лекции, семинары, библиотека, стажировка, сон, снова лекции. Она любила порядок. Любила, когда всё на своих местах. Любила, когда можно было предсказать, что будет через час, через день, через месяц. Она не любила сюрпризы. Не любила, когда что-то идёт не по плану. Не любила, когда в её идеально выстроенный мир врывается что-то, что нельзя просчитать. Язык она выучила быстро — у неё была хорошая память и дисциплина, но акцент остался. Её выдавали твёрдые согласные и то, как она немного путалась в падежах, когда нервничала. Она знала это. И старалась говорить меньше, чтобы не выглядеть глупо. Она сидела на скамейке у университета, читала конспект, который нужно было сдать через два дня, и чувствовала, что ещё немного — и её голова взорвётся от формул. Она не заметила, как кто-то встал рядом. — Это место свободно? Сандроне подняла голову. Перед ней стояла девушка — невысокая, с чёрными волосами, в которых переливался фиолетовый оттенок, и с малиновыми прядями у лица. Её глаза были открыты. Они были фиолетовыми — глубокими, почти чёрными, с искрами внутри. Она улыбалась. Нагло. Уверенно. Сандроне почувствовала, как что-то внутри переворачивается. — Свободно, — ответила она. Девушка села рядом, закинула ногу на ногу, откинулась на спинку скамейки. Она была одета легко — тонкая куртка, широкие джинсы, кеды. Сандроне подумала, что она, наверное, замёрзнет. Сентябрь в Осаке был обманчивым: днём ещё тепло, а к вечеру становилось прохладно. — Ты из России? — спросила девушка. Сандроне удивилась. — Откуда ты знаешь? — Акцент, — ответила девушка. — И ты кутаешься, как будто здесь зима. Хотя всем нормально. Да, и дедушка мой был оттуда. Сандроне посмотрела на свою куртку. Она и правда была тёплой, с высоким воротником. Ей было комфортно. — Я не люблю холод, — сказала она. — А я люблю, — ответила девушка. — Но в Осаке его почти нет. Она говорила по-японски, но легко, быстро, с лёгкой насмешкой в голосе. Сандроне чувствовала себя неуклюжей рядом с ней. — Ты всегда так смотришь на людей? — спросила девушка. — Как? — Внимательно. Как будто хочешь запомнить. Сандроне смутилась. — Я не… — Это комплимент, — перебила девушка. — Мало кто смотрит по-настоящему. Обычно смотрят сквозь. Она отвернулась, посмотрела куда-то вдаль. Её глаза блестели в солнечном свете. Сандроне не могла отвести взгляд. — Меня зовут Коломбина, — сказала девушка. — А тебя? — Сандроне. — Красивое имя. Оно... странное. В хорошем смысле. — Спасибо. Коломбина улыбнулась. У неё была хорошая улыбка — открытая, тёплая, немного хулиганская. Сандроне подумала, что она, наверное, из тех, кто легко знакомится, легко влюбляется, легко бросает. Из тех, кто живёт, не думая о завтрашнем дне. — Ты учишься на механико-математическом? — спросила Коломбина, кивнув на конспект. — Да. — Скучно. — Почему? — Потому что инженеры всё считают. А жизнь не считается. Сандроне хотела возразить, но не нашла слов. — А ты? — спросила она, чтобы что-то сказать. — На философском, — ответила Коломбина. — Люблю читать стихи, которые никто не понимает. Иногда пишу сама. — И что ты пишешь? — О любви. О смерти. О том, как трудно быть собой, когда все ждут, что ты станешь кем-то другим. Сандроне не знала, что ответить. Она никогда не думала о таких вещах. — Ты когда-нибудь читала свои стихи вслух? — спросила она. — Никогда. — Почему? — Потому что боюсь, что засмеют. Сандроне посмотрела на неё. В её глазах была такая открытость, что Сандроне захотелось сказать что-то важное. Но она не знала, какие слова не сломают эту хрупкую тишину. — Я бы не засмеялась, — сказала она. Коломбина посмотрела на неё долго. — Ты странная, — сказала она. — Я знаю. — Это делает тебя прикольной, мне это нравится. Они обменялись номерами телефонов. Сандроне не знала, зачем она это сделала. Просто так вышло. Коломбина улыбнулась, записала номер в старенький телефон и сказала: — Я тебе напишу. Сандроне не поверила. Такие, как Коломбина, не пишут таким, как она. У них разные жизни, разные круги, разные миры. Но Коломбина написала. В тот же вечер. «Привет. Ты сегодня так и не дочитала свой конспект. Я заметила. Надеюсь, ты не будешь ругаться на меня за то, что отвлекла». Сандроне посмотрела на экран и не знала, что ответить. Она перечитывала сообщение несколько раз, прежде чем набрала: «Я не собираюсь ругаться. Конспект дочитала. Спасибо, что спросила». «Ты всегда такая серьёзная?» Сандроне задумалась. «Наверное». «Это мило. Спокойной ночи, Сандроне из России». «Спокойной ночи». Она думала, что на этом всё закончится. Но на следующее утро пришло новое сообщение: «Ты любишь кофе?». Сандроне ответила: «Люблю». «Тогда встретимся в десять у кафе на Тэнмабаси. Я угощаю». Сандроне хотела сказать, что у неё лекция, что она не может, что у неё много дел. Но она написала: «Хорошо». И пошла.

×××

Кафе было маленьким, с низкими потолками и старыми деревянными столами. В углу стояла этажерка с книгами, которые можно было читать, пока пьёшь кофе. Пахло корицей, кофе и ванилью. Коломбина уже ждала. Она сидела за столиком у окна, положив локти на стол, и смотрела на улицу. Её глаза были открыты, и они отражали свет уличных фонарей, делая их ещё более глубокими. — Ты пришла, — сказала она, когда Сандроне села напротив. — Я же сказала, что приду. — Знаю. Но я всё равно боялась, что передумаешь. — Я не передумала. Коломбина улыбнулась. Она заказала им кофе — себе чёрный, без сахара, Сандроне капучино с корицей. — Откуда ты знаешь, что я люблю капучино? — спросила Сандроне. — Угадала. — Врёшь. — Немного, — призналась Коломбина. — Я подумала, что ты из тех, кто любит сладкое, но не признаётся. Сандроне покраснела. Она и правда любила сладкое, но никогда не заказывала капучино, потому что стеснялась. — Я не стесняюсь, — сказала она. — Конечно, — усмехнулась Коломбина. — Ты вообще никогда не стесняешься, да? Ты такая уверенная, такая смелая. Я сразу поняла. Сандроне поняла, что она издевается. — Отстань, — сказала она. — А вот и покраснела, — обрадовалась Коломбина. — Я знала! Ты стесняешься! — Неправда. — Правда. Уши красные. Сандроне прикрыла уши рукой. Коломбина засмеялась — звонко, открыто. Сандроне хотела обидеться, но не смогла. Смех был заразительным. — Ты невыносима, — сказала она. — Я знаю, — ответила Коломбина. — Это часть моего обаяния. Они пили кофе, и Сандроне поймала себя на мысли, что ей хорошо. Не потому, что кофе был вкусным, а потому, что рядом был кто-то, с кем не нужно было притворяться. С кем можно было просто молчать. Или говорить о пустяках. — Почему ты уехала из России? — спросила Коломбина. — По обмену. — И тебе нравится здесь? — Да. — А есть ли то, чего тебе не хватает? Сандроне задумалась. — Снега, — сказала она. — Иногда его не хватает. — Снега? — удивилась Коломбина. — Здесь тоже бывает снег. Редко, но бывает. Я покажу тебе, когда выпадет. Сандроне не знала, что ответить. — Ты всегда так заботишься о незнакомых людях? — спросила она. — Ты не незнакомая, — ответила Коломбина. — Ты — девушка с русским акцентом, которая краснеет, когда я говорю о её ушах. — Я не краснею! — Краснеешь. Сандроне отвернулась. Коломбина снова засмеялась. — Ты как ёжик, — сказала она. — Колючая снаружи, но внутри мягкая. — Я не ёжик. — А кто? — Не знаю. Инженер. — Инженеры тоже бывают мягкими, — сказала Коломбина. — Просто им нужно время, чтобы раскрыться. И больше отдыха. Сандроне посмотрела на неё. В её глазах была теплота, которой она не видела ни у кого. — Ты странная, — сказала она. — Я знаю, — ответила Коломбина. — Тебя это пугает? — Нет. — А что тогда? Сандроне не ответила.

×××

Они начали встречаться через месяц. Коломбина сказала «я люблю тебя» первой. Это было в парке, в начале октября, когда листья уже пожелтели и ветер срывал их с веток, кружил, бросал под ноги. Они гуляли, и Сандроне рассказывала о России. О снеге, который бывает таким глубоким, что можно провалиться. О морозах, от которых замерзают ресницы. О том, как пахнет хлеб в маленьких пекарнях, когда идёшь домой после школы. И вдруг, словно гром среди ясного неба: — Я люблю тебя, — сказала Коломбина. Сандроне остановилась. Она смотрела на неё, на её глаза, которые сияли в свете заходящего солнца, и не могла сказать ничего. Слова застряли в горле, тяжёлые, ненужные. — Ты не обязана отвечать, — сказала Коломбина. — Я просто хотела, чтобы ты знала. — Я...Я тоже тебя люблю, — выдохнула Сандроне. Коломбина улыбнулась. Она протянула руку, взяла ладонь Сандроне, сжала её. — Я знала, — сказала она. — Откуда? — Девушка опешила. — Ты смотришь на меня так, будто я — единственный свет на этой планете. — Это правда. Для меня точно, — сказала Сандроне. Коломбина рассмеялась. — Ты такая серьёзная, — сказала она. — Это одновременно и мило, и пугает. — Почему пугает? — Потому что я не привыкла, чтобы меня так любили. Сандроне обняла её. Крепко, так, чтобы она чувствовала, что она не одна. Что она всегда будет рядом. — Привыкай, — сказала она.

×××

Зима в том году выдалась снежной. Неожиданно для Осаки выпал настоящий снег, и город утонул в белом, стал тихим, будто кто-то накрыл его одеялом. — Снег, — сказала Коломбина, глядя в окно. — Твой снег, которого тебе так не хватало тут. — По совместительству наш, ты ведь хотела мне показать его, — ответила Сандроне. Они гуляли по набережной, пили горячий шоколад в маленьких кафе, целовались в подъездах, когда никто не видел. Коломбина жила в общежитии, в комнате на троих. Соседки не любили, когда она приводила гостей, поэтому они чаще собирались у Сандроне. Она снимала маленькую студию на окраине, с высокими потолками и старыми батареями, которые грели так, что можно было ходить в футболке даже в январе. — У тебя уютно, — сказала Коломбина в первый раз, когда пришла в гости. — Правда? — Да. Здесь пахнет книгами и чем-то ещё. — Чем? — Тобой. Сандроне покраснела. — Ты всегда краснеешь, — сказала Коломбина. — А ты всегда это замечаешь. — Как тут не заметить? Ты как светофор. Красный — значит, смущаешься. Зелёный — значит, злишься. Жёлтый — значит, задумалась. — Я не светофор. — А кто? — Не знаю. Инженер. — С сарказмом сказала Сандроне Коломбина рассмеялась. — Ты всегда так отвечаешь, когда не знаешь, что сказать. — Нет. — Да. Ты говоришь «не знаю» и утыкаешься в телефон. — Я не... —Слова оборвалась, каким образом эта девушка так хорошо знала её за столь короткое время? — Я не утыкаюсь. — Утыкаешься. Сандроне убрала телефон. — Ты невозможна, — сказала она. — Думаю это не столь мешает тебе любить меня, — ответила Коломбина. Сандроне не нашлась, что ответить, словно это была игра в карты. Но у девушки всегда были козыри и путь к победе. Коломбина обняла её. — Не переживай, — сказала она. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты утыкаешься в телефон. --- Весна пришла рано. Снег растаял за неделю, и город стал серым, мокрым, грязным. Шли дожди — холодные, затяжные, от которых хотелось спать. Коломбина заболела. Сначала просто кашляла, потом поднялась температура, и она не могла встать с кровати. Сандроне отпросилась со стажировки и приехала к ней. Привезла лекарства, суп, апельсины. Сидела рядом, держала за руку, когда та бредила. — Ты как мамочка, — прошептала Коломбина. — Заткнись, — сказала Сандроне. — Видишь, как ты обо мне заботишься. А говорила, что ты колючая. — Я не говорила. — Говорила. В первый день. Ты сказала: «Я не ёжик». — Я и не ёжик. — Ёжик, — сказала Коломбина. — Мой ёжик. Она поправилась через неделю. Первое, что сделала — вышла на улицу, подставила лицо дождю и засмеялась. — О боги, я жива, — сказала она. — Жива, — подтвердила Сандроне. — Это главное. Сандроне обняла её. Она не знала, почему плачет. Может, от облегчения. Может, от аллергии, которая обострилась от недавнего пуха. — Не плачь, — сказала Коломбина. — Я не плачу. — Врёшь. — Немного. Коломбина рассмеялась. И Сандроне заразилась этим смехом вместе с ней.

×××

В июле они поехали на берег к океану. Коломбина давно хотела, и Сандроне уступила, хотя сама не любила всю эту тематику с морями, океанами. Она боялась воды. Не плавать, а просто воды — бесконечной, тёмной, живой. — Ты боишься? — спросила Коломбина, когда они стояли на берегу. — Немного. — Я рядом. — Знаю. Она взяла Сандроне за руку, и они вошли в воду. Она была тёплой, почти ласковой. — Смотри, — сказала Коломбина. Сандроне посмотрела. Вода была прозрачной, и на дне виднелись камни, ракушки, водоросли. Солнечные лучи проникали сквозь толщу воды, и всё вокруг казалось нереальным, сказочным. — Красиво, — сказала Сандроне. — Да, — ответила Коломбина. — Как ты. Они стояли в воде, обнявшись, и Сандроне думала, что это счастье. Настоящее, которое не заканчивается. — Ты знаешь, — сказала Коломбина, — я никогда никого так не любила. — Я тоже. — Ты? — удивилась Коломбина. — А я думала, у тебя было много романов. — Почему? — Ты красивая. Уверенная. Такая… недоступная. Сандроне усмехнулась. — Я просто стесняюсь. — Стесняешься? — удивилась Коломбина. — Ты? Которая спорит с профессорами на лекциях? — Это другое. Там я знаю, что говорю. А с тобой… — Со мной? — С тобой я теряюсь, — призналась Сандроне. Коломбина посмотрела на неё долго. — Ты милая, — сказала она. — Когда не притворяешься. — Я не притворяюсь. — Притворяешься. Ты притворяешься сильной, чтобы никто не видел, какая ты на самом деле. Сандроне не ответила. — Это ничего, — сказала Коломбина. — Я тебя вижу. Настоящую. Всегда вижу.

×××

Всё случилось в ноябре. Коломбина позвонила в два часа ночи. Сандроне не спала — она ждала её звонка, хотя не знала, что ждёт. Просто не могла заснуть. В последнее время Коломбина была странной. Говорила загадками, смотрела куда-то вдаль, иногда плакала без причины. Сандроне спрашивала, что случилось. Коломбина отвечала: «Ничего. Просто мысли». Сандроне не верила, но не настаивала. — Привет, — сказала Коломбина. Голос был тихим, спокойным. — Ты не спишь? — спросила Сандроне. — Не спится. Ты можешь приехать? — Сейчас? — Да. Я хочу тебя видеть. Сандроне посмотрела на часы. Два пятнадцать. Последний автобус уходил в двадцать тридцать. Она знала это, потому что всегда смотрела расписание, когда ездила к Коломбине. — Автобусов уже нет, — сказала она. — Я приеду утром, хорошо? — Хорошо, — ответила Коломбина. — Я буду ждать. — Ты в порядке? — В порядке. Просто скучаю. — Я тоже скучаю по тебе, — сказала Сандроне. — Ложись спать. Утром увидимся. — Хорошо. Спокойной ночи. Милая Сандроне — Спокойной ночи. Моя голубка. Кличка пришла с самого начала отношений, Коломбина любила подкармливать голубей, и давать им имена, Сандроне всегда умилялась с этого, хоть и не показывала. Коломбина сама была чем то похожа на голубя, такая же свободная, великодушная. Сандроне не спала. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и чувствовала, что что-то не так. Что-то было не так в голосе Коломбины. Слишком спокойно. Слишком ровно. Она села, взяла телефон. Набрала сообщение: «Ты точно в порядке?». Ответа не было. Она ждала десять минут. Потом двадцать. Потом полчаса. В три часа она не выдержала. Оделась, вышла на улицу, дошла до станции. Такси не было — в этом районе ночью не ловили машины. Она стояла на пустой улице, смотрела на звёзды, и внутри росло беспокойство. В пять утра отошёл первый автобус. Сандроне села на переднее сиденье, смотрела в окно на серый, просыпающийся город. Ей казалось, что автобус едет слишком медленно. Девушка вышла на своей остановке за десять минут до шести. До общежития Коломбины нужно было пройти через дорогу. Светофор горел красным. Сандроне остановилась, посмотрела на другую сторону. И увидела её. Коломбина стояла напротив, у входа в общежитие. Словно она знала что та приедет. В той самой тонкой куртке, в джинсах шире ног, с распущенными волосами. Её глаза были открыты. Они смотрели прямо на Сандроне. Она улыбалась. Сандроне хотела крикнуть: «Стой, я сейчас перейду!» Но слова застряли в горле. Она смотрела на Коломбину, а та смотрела на неё. Светофор горел красным. Коломбина сделала шаг. Сандроне не поняла сначала что происходит, все казалось слишком неестественным. Подумала, что она просто переходит дорогу, не глядя. Как делала всегда. Коломбина никогда не смотрела на светофоры. Она говорила, что жизнь слишком коротка, чтобы ждать зелёный свет. Она сделала второй шаг. Третий. Она шла прямо на Сандроне, не отводя взгляда. Улыбалась. Спокойно. Счастливо. Сандроне закричала. — Коломбина! Стой! Он вырвался из горла, когда она увидела фары. Огромные, яркие, они неслись прямо на Коломбину. Фура. Сандроне видела всё. Как Коломбина повернула голову на свет. Как её улыбка стала шире, безумнее. Как она посмотрела на Сандроне в последний раз. Её губы шевельнулись. Она сказала что-то. Сандроне не услышала, но прочитала по губам. «Я люблю тебя». Удар был таким сильным, что тело отбросило на несколько метров. Коломбина упала на асфальт, её протащило ещё на несколько метров, голова ударилась о бордюр, образов дыру в черепе. Густая бордовая, почти черная кровь хлынула из щели по серому камню, растекаясь лужей. Сначала медленно, потом быстрее. Она заливала асфальт, заливала её волосы, делала их чёрными, блестящими, страшными. Её глаза были открыты. Фиолетовые, глубокие, живые. Они смотрели в небо, капиляры лопнули, добавляя к белку глаз, красноватый оттенок. Она всё ещё улыбалась. Улыбка застыла на её лице, со рта стекала кровь, и это было страшнее всего. Сандроне бежала. Она не помнила, как перебежала дорогу, не помнила, как упала на колени рядом с ней. Коломбина лежала на спине, её глаза были открыты. Они смотрели в небо. Фиолетовые, глубокие, живые. Они всё ещё светились. Вокруг столпились люди, кто-то охал. Кто-то снимал на видео. Молодые мамы закрывали глаза детям. Водитель фуры давно вышел из неё, осознание что ждёт его дальше убивало. Он вызвал скорую, заикаясь обьяснял ситуацию. На дороге оброзавалась пробка, один за другим водители выходили из своих авто. Но Сандроне не замечала этого всего. Мир сузился до одной точки. До бездыханного тела возлюбленной. В дыре виднеелся мозг, точнее то что от него осталось. Каша перемешанная с бордовой жидкостью. — Нет, — прошептала Сандроне. — Нет, нет, нет. Девушка взяла её за руку. Рука была тёплой. Слишком тёплой. Она должна быть тёплой. Она живая. Она живая, она не может умереть, она только что улыбалась, она только что сказала «я люблю тебя», она не может умереть, нет, нет, нет. — Смотри на меня, — сказала она. — Смотри на меня, пожалуйста. Коломбина смотрела в небо. Её глаза не двигались. Они были неподвижны, как стекло. — Не уходи, — прошептала Сандроне. — Не уходи. Ты обещала. Ты обещала, что не уйдёшь. Коломбина не ответила. Её губы были приоткрыты, но они молчали. Улыбка застыла на них. Кровь текла интенсивнее окрашивая одежду девушки в бордовый, почти чёрный цвет. Было липко, но это не важно. — Что ты сказала? — спросила Сандроне. — Что ты сказала? Я не расслышала. Скажи ещё раз. Пожалуйста. Скажи ещё раз. Коломбина молчала. Из щели в голове текла кровь. Она была тёплой. Сандроне чувствовала её на своих руках, на своих джинсах, на своей куртке. Она сжимала её руку, и кровь текла между пальцами. Она была липкой, тёплой, живой. Как она сама. — Ты не можешь умереть, — сказала Сандроне. — Ты не можешь. Ты обещала. Ты сказала, что мы будем вместе всегда. Ты сказала, что любишь меня. Ты не можешь умереть. Коломбина лежала неподвижно. Её глаза были открыты. Они были красивыми. Такими красивыми. Сандроне никогда не видела ничего красивее. — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи. Скорая приехала через десять минут. Сандроне не отпускала её руку. Врачи оттаскивали её, что-то говорили, но она не слышала. Она смотрела на её лицо. На её открытые глаза. На её губы, которые больше не шевелились. — Она умерла на месте, — сказал кто-то. — Повреждение головы было сильным. Тут невозможно выжить, от слова совсем. Мы ничем не можем помочь. Сандроне не поверила. Не могла поверить. Она смотрела, как тело загружают в машину, как закрывают дверь, как скорая уезжает. Она стояла на пустой дороге. Светофор мигал жёлтым. Толпа постепенно рассасывалась. Следом приехала полиция, по вызову скорой, водителя фуры увезли с собой, оградив место происшествия. Спустя еще какое-то время приехал эвакуатор, увозя машину. Движение на дороге продолжилось, но не так активно, из за того, что пространство сузилось. Где-то вдалеке кричали птицы. Начинался рассвет. Сандроне стояла на тротуаре и смотрела на пятно крови на асфальте. Оно было ещё тёмным, ещё влажным. В глазахэ мерещилось её тело. Дыра в голове с которой хлестало фонтаном кровью. В которой виднелся мозг, что разможило от такого удара. Она смотрела на пятно, пока солнце не поднялось высоко, пока кровь не высохла, не стала коричневой, почти незаметной. Она не плакала. Она не могла.

×××

Похороны были через три дня. Сандроне не помнила, как туда добралась. Не помнила, кто говорил речи. Не помнила, как опускали гроб. Она помнила только её лицо. Спокойное, красивое. С закрытыми глазами. Щель в черепе еле как закрыли, нарастив кожу. В гробу её глаза были закрыты. Кто-то закрыл их. Сандроне хотела сказать: «Не надо. Она всегда ходила с открытыми глазами». Но не сказала. Родителей Коломбины не было. они скончались давно, в автокатастрофе. Люди, и общие друзья подходили, говорили что-то, касались её плеча. Она не чувствовала. Она смотрела на гроб и не верила, что там она. Что это не сон. Что она не проснётся. Когда все ушли, Сандроне осталась одна. Девушка стояла у гроба, смотрела на её лицо. На её закрытые глаза. На её губы, которые не улыбались. — Проснись, — сказала она. — Пожалуйста, проснись. Тишина. — Это же шутка, да? — спросила она. — Ты всегда любила шутить. Ты всегда делала так, что я боялась. Ты любила, когда я боялась. Ты говорила, что я смешная, когда боюсь. Это шутка. Скажи, что это шутка. — Это шутка, — сказал голос. Сандроне стояла изначально ошарашено. Словно её облили кипятком. Спустя мгновение она обернулась. Коломбина стояла позади. Живая. Целая. В той самой куртке, в широких джинсах, с распущенными волосами. Её глаза были открыты. Фиолетовые, глубокие, живые. Она улыбалась. Той самой улыбкой — открытой, тёплой, немного игривой. — Ты… — начала Сандроне. — Я пошутила, глупышка, — сказала Коломбина. — Просто пошутила. Хотела посмотреть, как ты отреагируешь. Сандроне смотрела на неё, не веря. — Это… это была шутка? — Конечно, — ответила Коломбина. — Ты же знаешь, я люблю шутить. Я хотела, чтобы ты испугалась. Ты же испугалась? Сандроне не знала, плакать ей или смеяться. — Ты дура, — сказала она. — Ты просто мать твою дура. Я думала… я думала, что ты… — Я здесь, — сказала Коломбина. — Я всегда здесь. Всё хорошо. Она протянула руку. Сандроне взяла её. Пальцы были холодными. Но живыми. — Не делай так больше, — сказала Сандроне. — Не буду, — ответила Коломбина. — Обещаю. Они вышли из зала прощаний. Раз это была шутка, то значит дальше ничего не будет. Сандроне не оглядывалась. Она держала её за руку и чувствовала, как холодные пальцы сжимают её ладонь.

×××

Они начали жить вместе. Сандроне уволилась со стажировки. Она больше не могла работать. Она не могла думать о формулах, о чертежах, о цифрах. Она могла думать только о ней. Коломбина была рядом всегда. Она словно растекалась по венам возлюбленной, поглащая её целиком. Они гуляли по городу, сидели в кафе, ходили в кино. Сандроне не замечала странных взглядов прохожих. Потому что Коломбина говорила не обращать внимания. И она не обращала. — Почему они смотрят? — спросила Сандроне однажды. — Потому что мы красивые, — ответила Коломбина. — Или потому что мы странные. Какая разница? Сандроне улыбнулась. — Ты всегда так отвечаешь. — Всегда, — сказала Коломбина. — Это часть моего обаяния. Они сидели на скамейке в парке, пили кофе из бумажных стаканчиков. Листья падали, кружились, ложились под ноги. Сандроне смотрела на них и думала, что это счастье. Настоящее, которое не заканчивается. — Ты счастлива? — спросила Коломбина. — Да, — ответила Сандроне. — Я тоже. Она положила голову на плечо Сандроне. Её волосы пахли цветами. Или морозом. Или чем-то, чего Сандроне не могла назвать. Она закрыла глаза и чувствовала тепло. Или ей казалось, что чувствует.

×××

Всё изменилось в декабре. Сандроне сидела на кухне, пила чай. Коломбина стояла у окна, смотрела на снег, которого было меньше, чем в прошлый раз. — Снег, — сказала она. — Твой снег которого ты все время ждёшь. — Наш, пока ты рядом, он наш, — ответила Сандроне. Коломбина обернулась. В её глазах было что-то странное, что-то, чего Сандроне не видела раньше. Не холод. Не пустоту. Что-то другое. Что-то, от чего стало страшно. — Ты знаешь, — сказала она, — я хочу, чтобы мы были ближе. Ещё ближе. — Мы и так близки друг другу. Во всём, — ответила Сандроне. — Нет, — Коломбина покачала головой. — Не так. Я хочу, чтобы ты была ещё ближе. Была ещё больше похоже на меня. Почти такой, как я. — Всмысле? — Как я, беззаботной, не думающей ни о чем. Только обо мне. Как и я о тебе. Чтобы мы ушли туда... Куда мечтали. Где нет боли. Только мы. Сандроне смотрела на неё, не понимая. — Что ты хочешь этим сказать? Коломбина подошла к столу, села напротив. Взяла нож — тот, которым Сандроне резала хлеб. Он блестел в свете лампы. Провела пальцем по лезвию. — Это не больно, — сказала она. — Если сделать быстро. — Коломбина… — Я хочу, чтобы ты была со мной. Навсегда. Ближе. Мы будем вместе. Никто не разлучит нас. Она протянула нож Сандроне. Сандроне смотрела на нож, на её пальцы, которые держали его. На её глаза, которые блестели. — Сделай это, — сказала Коломбина. — Порежь себя. Немного. Всего немного. И ты увидишь, как это легко. Как это просто. — Я не могу, — сказала Сандроне. — Можешь. — Коломбина взяла её за руку, вложила нож в её пальцы. — Я покажу. Она закатала рукав своей куртки. Сначала Сандроне не поняла, что она делает. А потом увидела. Шрамы. Они были везде. На предплечье, на запястье, выше, почти до локтя. Тонкие белые линии и глубокие, ещё розовые, недавние. Они пересекались, накладывались друг на друга, превращая кожу в карту боли. Сандроне никогда их не видела, на её теле. — Видишь? — сказала Коломбина. — Я тоже делала это. Я делала это, когда думала о тебе. Когда скучала. Когда хотела быть ближе. Сандроне смотрела на её руку, не веря. — Ты… ты делала это? — Да, — ответила Коломбина. — Каждый раз, когда я не могла быть с тобой. Каждый раз, когда я думала, что потеряю тебя. Это помогало. Это делало нас ближе. Она провела пальцем по одному из шрамов, самому глубокому. — Этот я сделала, когда ты уехала в Россию на каникулы. Я не спала три дня. Я думала, что ты не вернёшься. — Я вернулась, — сказала Сандроне. — Да, — улыбнулась Коломбина. — Ты вернулась. И тогда я поняла: если я буду делать это, ты всегда будешь возвращаться. Сандроне смотрела на её руку, на шрамы, на бледную кожу, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. — Теперь твоя очередь, — сказала Коломбина. — Сделай это. Сделай это для меня. Для нас. Она взяла руку Сандроне, поднесла к её запястью. Лезвие было холодным, острым. Сандроне смотрела на него, и ей казалось, что мир замер. — Если ты сделаешь это, — прошептала Коломбина, — мы станем ещё ближе. Мы будем одинаковыми. Мы будем одной кровью. Никто не сможет нас разлучить. Сандроне смотрела на нож. Потом на её руку. На шрамы, которые были повсюду. На её глаза, которые блестели в полумраке кухни. — Ты хочешь этого? — спросила она. — Я хочу, чтобы мы были одним целым, — ответила Коломбина. Сандроне взяла нож, смотря на Коломбину. Она провела острой частью по коже. Виднелась белая пелена - дерма. Боль была слабая, шипящая, неприятная. Мгновенно белый слой, перекрыл красный. Темная жидкость начала заполнять это пространство. Взгляд метнулся снова на Коломбину. Она была довольной. Губы расплывались в чеширской улыбке обнажая зубы, клыки виднелись хорошо. — Хорошо, — сказала она. — Ещё. Сандроне сделала ещё один. Но уже глубже, шире. Алая жидкость заполнила щель быстрее, чем в первый раз. Потом ещё. Потом ещё. Она не чувствовала боли. Она чувствовала только её взгляд. Её улыбку. Её голос, который говорил: «Ещё. Ещё. Ещё». Сандроне лежала на полу. Она переборщила с последними порезами. Боль, сработала обезболивающим. Она вскрыла предплечье до жира. Почти дальше. Рана была широкой, глубокой. Кровь сочилась фонтаном. Заливая весь пол, стены, мебель... Она была повсюду. Она смотрела в потолок и улыбалась. Коломбина стояла рядом, держала её за руку. На её руке были шрамы. На руке Сандроне была новая история. Руки были залиты кровью, куски кожи висели, держась за мышцы. Они были одинаковыми. Скоро, будут. — Теперь мы вместе, — сказала Коломбина. — Навсегда. В моменте Сандроне осознала, что происходит. Тело слабело, кровь уходила из её организма слишком быстро. Еле как подняв себя, под самодовольный взгляд Коломбины, она направилась в ванную комнату. Перерыв все полки подрагивая, она взяла бинт. Её руки дрожали слишком сильно, но несмотря на это желание жить было сильнее. Вспоминая все обучения, истории, и рилсы про то, как останавливать кровь, она еле как смогла перекрытт поток. Девушка бессильно упала на пол облакачиваясь об раковину спиной. Подняла взгляд. На неё смотрела Коломбина. — Ты умничка. Сандроне молчала. Дыхание сбивалось Коломбина села рядом, и легла на колени девушки. Сандроне положила ей на голову ту руку, которая была не так сильно изрезана. Другой было больно. Со временем ритм сердца востановился. Стал спокойным. Она погрузилась в сон.

×××

Прошла неделя. Сандроне перешла с рук на ноги. Но дальше дермы, она не резала. Было всё еще страшно. Но она научилась, уже знала с какой силой давить. Под каким наклоном держать острие. В очередной раз в поисках бинта, девушка заметила пузырёк с таблетками. Посмотрела на Коломбину. И девушка, уже бывший инженер, словно уловила её мысль. Может, даже приказ. Она взяла пузырёк с таблетками. Сандроне выпила. Сначала одну. Потом две. Потом три. В глазах слегка начинало плыть, она не знала для чего они, и от чего. Коломбина сидела рядом, смотрела, как она глотает их одну за другой. — Ещё, — сказала она. — Ещё одну. Это поможет. Ты станешь легче. Ты станешь свободнее. Ты станешь ближе ко мне. Сандроне пила. Она не считала. Она смотрела на Коломбину и чувствовала, как мир становится расплывчатым, далёким, ненастоящим. — Ещё, — сказала Коломбина. Сандроне взяла ещё одну. Потом ещё. Потом ещё. Мир вокруг плыл, казался нереальным. Виднелись звёзды, космос. Она видела все свое сознание, словно проживала новую жизнь. Но где-то в космосе. Рядом с любимой. Но расслабление и эйфория длились недолго. Их сменила рвота. Девушка сидела над туалетом, словно это был спасательный круг. А она за бортом корабля. Холодный кафель обжигал колени. Сзади стояла Коломбина, поглаживала ее волосы, пока ту рвало уже. Таблетки успело разьесть в желудке, вместо воды выходили сгустки. Жёлтые, горькие, покрытые желочью. Каждый позыв сопровождался судорогой всего тела. Его не получалось остановить, девушка задыхалась в собственной рвоте, не в силах остановится. Это продолжалось долго, пока она не выбилась из сил. Сон медлено приходил к ней... Коломбина сидела рядом, держала её за руку. — Не бойся, — шептала она. — Я с тобой. Я всегда с тобой.

×××

Февраль. Красивое название месяца, который наконец настал. Сандроне вышла из аптеки. Покупая очередные безрецептурные препараты. Приходилось занимать деньги у знакомых, но это уже не волновало. Руки были изуродаваны. Атрофические порезы, все ещё покрытые корочкой медленно переходили в эпизод рубцевания. Этого не было видно, когда место кончилось, она перешла на ноги. Всю эту ужасную, мерзкую картину закрывала одежда. На улице было холодно. Снег, которого было очень мало, таял, и с крыш капала вода. Коломбина шла рядом. — Ты знаешь, — сказала она, — я хочу, чтобы мы поехали к океану, тот самый берег, помнишь? — Помню. Хорошо, — ответила Сандроне. — Прямо сейчас. — Прямо сейчас. Она переходила дорогу. Светофор горел зелёным. Коломбина была впереди. Она обернулась, посмотрела на Сандроне. Улыбнулась. — Быстрее, — сказала она. — Иди ко мне. Сандроне ускорила шаг. Девушка не заметила машину. Не заметила, как светофор сменился на красный. Она видела только её. Её улыбку. Её глаза. Её руку, протянутую к ней. Удар был громким. Сандроне отбросило не сильно далеко. Она упала на асфальт, и мир потемнел. Если бы водитель не успел сбавить скорость... Может, произошло бы что-то большее. Ужасное.

×××

Крик пожилой женщины раздавался в кабинете. Это была мать Сандроне. Она прилетела сюда сразу же, как поступила информация что её чадо сбила машина. Благо, языкового барьера не было. Родители часто отправляли её сюда. — Вы клеветаете на мою дочь! Она не может быть психически больной! Она... Она вылечилась от этого! Вылечилась! — Женщина активно жестикулировала перед главным психиатором. —Повторю ещё раз, — Он вздохнул, глухо, едва заметно — Как только ваша дочь очнулась, она сразу начала говорить с кем-то. Рядом было... Ничего! — Он потёр виски, — Когда врач спросил у неё, с кем она разговаривает, она овтетила что с... Коломбиной. Вроде так. У самого врача там чуть инфаркт не случился. Потому что она сама лично выезжала на выезд. Где лежала та же самая Коломбина. Только вот её голова... — Он активно жестикулировал, стараясь донести до женщины что происходит уже 4 раз. — Извините меня за выражение. Но её голова была буквально раздроблена. Она не смогла справится с потерей, она сходит медленно с ума. Если посмотреть её медицинскую карту... То видны записи вашего психиатора, что остался в России. — Он открыл вкладку в компьютере, и прочитал — «ШАР. Вышла в ремиссию. Продолжить лечение, и поддерживать терапию дальше.» — Женщина опустила взгляд. — Простите, — Соленая жидкость капала с её глаз на подол платья. — Просто...Понимаете, я думала, точнее надеялась... Что рецидива не будет... Что всё будет хорошо... —Понимаю. —Что вы будете делать дальше? — Женщина смотрела сквозь врача. — Пока что, оставим её тут. Надо понаблюдать за ней. Если рецидив произошел, значит может произойти еще раз. — Психиатор перебирал бумаги. — Мы не можем отпустить её. На ближайшие полгода точно. Шизоактивное расстройство, это серьёзный диагноз. Я надеюсь вы понимаете. — Женщина кивнула, попрощавшись, она вышла с кабинета, оставляя врача один на один со своими мыслями.

×ק

В комнате слышались голоса, подростки общались, играли в настольные игры. Санитарка сидела у выхода из игровой, следя за всеми. Сандроне сидела в углу комнаты, взгляд был пустым. Она помнила первый раз. Первый раз как она лежала в психиатрической больнице. Но только в России. Если сравнивать, тут было лучше, чем там. Тут не били, не давили. Тут было свежо. Смотря куда то вдаль, она заметила её. Коломбина. Она улыбалась, той самой безумной улыбкой. Последнее что видела Сандроне, перед тем как та покинула этот мир. Слезы потекли с глаз сами. Но лицо не выражало ничего. Внутри была пустота. С момента смерти Коломбины прошло большое количество времени. Её тело наверное уже давно разложилось в тесной деревянной коробке. Некоторве кости, наверное уже были оголены. Может даже всякие насекомые смогли найти щелочку, и наслаждаться её телом. Вкусом гнили. Сандроне подняла взгляд. Коломбина стояла уже впритык. — Я буду всегда рядом с тобой. — Она присела рядом. Протянула руку к лицу Сандроне. Начала поглаживать. Сандроне молчала. Она знала, что это галлюцинация. И наверное, знала с самого начала. Просто, не хотела верить. Не хотела понимать, что эта Коломбина пыталась убить её. Не хотела осозновать что это была не Коломбина. А её сознание. Что она снова пыталась убить себя, только в этот раз, оно вылилось в образ её возлюбленной. Её сознание обернулось против неё же. Нежелание жить, но страх умереть, создало форму Коломбины. Такую же живую. Но не настоящую. Она потталкивала её на смерть. Само сознание знало, кого она послушает быстрее, чем себя. «А ведь, я даже и не пришла на её могилу.» - Опуская взгляд на руки, изуродованные рубцами, думала она. Неизвестно, когда она придёт к ней на могилу. Но точно, не скоро.