О чудовищах

      «В водах водятся чудовища, Утахиме».       Отец рассказывал о древних легендах, что хоть и пылились годами на старых полках дворцовской библиотеки провинции Кайсэн, но наводили леденящий ужас на каждого моряка.       Его голос, правда, был спокоен. Голос человека, что привык говорить о смерти, о войнах, о политике, не дрожа, но Утахиме всегда замечала беспокойство в его глазах. Редкое, тщательно скрываемое. Отец редко показывал эмоции, но когда дело касалось моря, его взгляд становился напряженнее.       «Никогда не заходи в воду. Чудовища утащат тебя на дно и никто не найдет».       Люди, конечно, боялись морских чудовищ, но все ли чудовища водились на морском дне?       Утахиме была его единственной дочерью. Это её беда и преимущество одновременно. Как единственная молодая девушка клана, она стоила дороже, чем её братья, и одновременно была менее ценна, чем они когда-нибудь станут. Её тело было товаром, девственность — валютой, а молчание — условием существования.

***

      Утахиме сделала вдох. Морзкой холодный воздух почти прорезал легкие. Иори смотрела себе под ноги, в ту пропасть, где волны лизали деревянные края корабля. С высоты, море казалось черным как бочка с дёгтем. Они манили к себе. Утахиме сжала губы в тонкую линию.       Красивое косодэ, когда-то цвета спелой вишни, теперь было рваным и грязным. Шелковая ткань, которую отец заказывал из лучших мастерских в столице, висела на её худых плечах, как кожа на трупе. Волосы, ранее собранные в сложный пучок и перевязанные золотой лентой, разлетались во все стороны. Саму ленту украл холодный ветер, кружа её в жестоком танце с грозными облаками.       На её лице была кровь. На щеке горела рана — глубокая и длинная, она станет шрамом. Кровь стекала по коже, по шее, капала на кимоно и на корабль. Утахиме дрожала. Это была дрожь истощения и гнева. В руках у неё был окровавленный нож.       Позади доносились крики. Голоса пиратов, громкие и возмущённые, говорящие о том, что их капитан мёртв, и что она ведьма, в которую вселилась демоница моря, и теперь её надо сжечь. Утахиме слышала их и думала, что морские монстры ей больше не страшны.       Она спрыгнула в воду.

***

      Пару недель до       Портовый город Хасуно. Дворец клана Иори.       Из окон восточного крыла было видно море. Утахиме никогда не смотрела в ту сторону подолгу — отец не одобрял, но в тихие ночи оно всё равно до неё добиралось — запахом соли, далёким шумом волн, который не перекрыть ни циновками, ни закрытыми ставнями.       Утахиме являлась единственной дочерью даймё провинции. Её отец был одним из самых влиятельных людей в регионе. Его земли простирались от гор на востоке до портового города Хасуно на западе. Его войска были обучены и верны, казна полна, а дочь являлась красивой шахматной фигуркой на доске политики, ожидающей, когда её передвинут в нужную для провинции позицию.       С детства её готовили к браку. Учили ходить с грацией, заученной до уровня мышечной памяти. Учили играть на кото и флейте, написанию иероглифов, поэзии — всему тому, что делало женщину культурным украшением дворца. Учили улыбаться, кланяться, молчать. Особенно, молчать.       «Женщина говорит не более чем необходимо», повторяла ей старшая служанка, ударяя палочкой по её спине, когда Утахиме позволяла себе выразить лишнее мнение.       Под гладкой поверхностью послушной дочери и слоем безупречного этикета жила другая Утахиме. Та, что смотрела в зеркало и видела не лицо красивой девушки, а клетку.       Её отец, человек железной воли и холодного расчёта, чьё имя в столице произносили с уважением. Для Утахиме он был тем, кто смотрел на неё как на ценную лошадь перед продажей. Когда ей исполнилось Х лет, отец объявил, что она будет выдана замуж.       Зенин Наоя.       Имя звучало, как крик совы в ночи — резко и пугающе. Наоя был наследником влиятельного клана, чьи владения граничили с портом Хасуно. Его род восходил к самураям, что служили сёгунам в самые кровавые эпохи. Политический союз между кланом Иори и Зенина означал укрепление позиций у обоих, с расширением торговли и безопасности. Иными словами, Утахиме принесут в жертву во благо родины.       — Это хороший клан, Утахиме, — уверяла её придворная дама, укладывая густые волосы в сложную причёску. Руки у той дрожали. Гребень скользнул, зацепил кожу, дама не извинилась, только сжала губы. Даже она, женщина, выросшая в дворце и знающая все его тайны, боялась Зенина.       Слухи о нём бродили по дворцу. Служанки шептались в уголках комнат о том, как он относился к женщинам. О том, как он часто посещал кварталы красных фонарей и как после его визитов некоторые проститутки становились неузнаваемы.       «Он превращает их в уродин», шептала одна служанка с ужасом.       Утахиме слышала эти разговоры. Каждое слово врезалось в память, как нож в дерево, оставляя отметину. Именно поэтому, когда отец объявил о помолвке, внутри что-то рухнуло.       Утахиме увидела его впервые, когда отец принял Зенина в главном зале. Он был высокий, широкоплечий, и с той особой красотой, которая у мужчин его породы была не украшением, а инструментом.       Утахиме сидела у дальней стены — безмолвным украшением, как и полагалось, — и смотрела.       Зенин говорил с её отцом. Голос был низкий и уверенный. Он говорил о торговых путях через порт Хасуно. Отец слушал, кивал, один раз засмеялся — по-настоящему, не из вежливости. Они были похожи на двух игроков, которые уважают друг друга за то, что оба понимают правила.       Потом Наоя повернулся к Утахиме. Взгляд скользнул по ней, как скользят по шкатулке, проверяя, цела ли крышка.       В этот момент, увидев разницу в разговоре с отцом и вгляде, брошенным ей, она поняла: он умел быть другим. Внимательным, почти интересным, вежливым, но она — женщина, не заслуживала этого.       Зенин впервые заговорил с ней через день после объявления помолвки. Глаза его горели презрением и желанием властвовать. Он не пытался этого скрыть. Почему бы? Кто осмелится судить наследника великого клана?       — Ты будешь хорошей женой, — сказал он, улыбаясь. Его голос звучал уверенно и лениво. В тоне голоса Утахиме отчётливо читала:       «Будешь молчать, когда я говорю. Носить то, что велю. Спать в моей постели и дарить мне сыновей. От дочерей меня стошнит».        Голос Утахиме не дрогнул, когда она послушно ответила: «Да, Зенин-сама», но её глаза встретились с его на одну секунду. На одну опасную, необдуманную секунду. Она видела, как в его глазах вспыхнуло раздражение. Он возненавидел эту малую толику самосознания, эту крошку неподчинения, которая сквозила в её взгляде.       — Женщина не должна быть своевольной, это превращает её в истеричку, — сказал он с отвращением, и в его голосе отчётливо звучало предупреждение.       Иори ответила, кланяясь:       — Вы правы, прощу прощения.       Её голос был тихим, но в голове крутилась мысль: Женщина не должна быть истеричной. Она должна быть зубастой, чтобы выжить.       Утахиме улыбнулась. Его лицо побелело от гнева.       Он не мог её побить. Не до свадьбы. Закон, даже для него, был ясен: невеста приходила к жениху целой, невредимой, или отец требовал компенсацию. Это был единственный закон, который защищал Утахиме — и только потому, что её тело было собственностью её отца, а не её самой, но она видела в глазах Наои обещание. Обещание того, что будет потом. Когда они поженятся и она будет далеко от отца и от свидетелей, в его доме, в его власти. Утахиме знала, что ей достанется. Знала это, как узник знает, что его ждёт казнь. Знала и приняла как приговор, который нельзя обжаловать.       Утахиме замечала и слабости Наои. Когда он стоял у окна — и не смотрел в него. Он говорил что-то о свадебных приготовлениях, о том, каких служанок ей позволят взять с собой, а сам стоял спиной к морю. Синему и спокойному в этот день. За окном белела парусная лодка у причала. Зенин ни разу не взглянул в ту сторону.       Кто-то из слуг упомянул, что в гавани потонул новый торговый корабль. И что-то в Зенине на секунду — только на секунду — стянулось. Едва заметно. Утахиме заметила, потому что научилась смотреть на людей, которые имели власть над ней. Это был её навык выживания.       Он боялся моря.       Утахиме опустила глаза, пряча мысль, которая вспыхнула в ней — острую, почти радостную, совсем не подходящую для послушной невесты:       Пусть боги услышат. Пусть море возьмёт его — туда, где темно, где нет дна, и где ему никто не позволит стоять спиной.       Она сложила руки на коленях и улыбнулась вежливо.       Зенин, конечно, приходил ещё. Утахиме с тошнотой вспоминала его холодные руки, что скользили по её кимоно, грубо, без нежности и уважения. Он ожидал, когда они останутся наедине, и целовал её, поцелуем удава: медленно, с намерением удушить.       Утахиме терпела. Её учили терпеть, но подавленная ярость и скрытое сопротивление росло в ней как опухоль.       Однажды они остались наедине и Зенин придавил её к стене. Его язык вторгся в её рот, Утахиме пыталась отключиться от происходящего как от плохого сна, но когда руки его полезли под её кимоно, Иори не выдержала и прокусила его язык. Её рот заполнился кровью. Горячая и металлическая, она на вкус была как свобода.       Зенин оттолкнул её в сторону так сильно, что Иори упала на колени. А потом схватил за волосы и поднял, чтобы она посмотрела ему в глаза.       — Ты смеешь? — прошипел он, капли крови текли из его рта. Взгляд зеленых глаз был свирепым. — Ты смеешь кусать меня?       Утахиме ничего не сказала. Её глаза горели вызовом, который она не могла выразить словами. Он поднял руку, готовясь ударить её. Его кулак завис над её лицом, как грозовая туча над морем, но он не ударил. Остановился. Рука дрожала от гнева.       — До свадьбы две недели, — прошептал он, как проклятие. Потом отпустил её и ушёл, стирая кровь дорогим платком.       Утахиме слышала его голос за дверью — уже спокойный, почти скучающий — произнёс что-то своему человеку.       — Своевольность в женщине — это не характер. Это дурное воспитание, которое нужно исправить.        Так говорят о лошади, которую неправильно объездили. О саде, который запустили. О проблеме, у которой есть решение, просто хозяин прежде не был достаточно внимателен.       Утахиме осталась на коленях ещё долго после того, как затихли его шаги. Татами под коленями был твёрдым. Холодным. Её сердце билось быстро. Она поняла, что сделала. Поняла, какую опасность создала для себя. Она также поняла, что жива. Что её разум, её ярость, её способность сопротивляться всё ещё были в ней. Даже с таким женихом как Наоя.

***

      Когда пираты напали на портовый город Хасуно, была глубокая ночь. Утахиме спала в своей комнате.       Её комната была традиционной: деревянный пол, покрытый татами с запахом свежей соломы. На стене висела шёлковая завеса с изображением сакуры, в ночной темноте она казалась почти живой. Дорогое кимоно аккуратно сложенное на деревянном стенде рядом с кроватью, было приготовлено служанками для последних приготовлений к свадьбе.       За окном было тихо. Та особая тишина порта, когда даже чайки молчат.       Сначала пришёл звук. Вой сирены, которая означала, что враги приплывают.       Утахиме проснулась, когда в её комнату врезалась служанка. Это была старшая служанка, та, что расчёсывала её волосы с детства. Её волосы были в беспорядке, а на её лице была такая паника, что Утахиме даже не сразу её узнала.       — Утахиме-сама! Утахиме-сама! — кричала она, и её голос был почти сломан от страха. — Встаньте! Встаньте немедленно! Пираты! Они вторглись в город! Они убивают всех!       Утахиме не поняла слов сразу. Её разум был ещё во сне, в кошмарах о Зенине, в страхе перед будущим. Потом запах дыма проник в комнату: удушливый, с привкусом горящего дерева.       — Что? — спросила она, даже не поднимаясь с кровати.       — Пираты! — закричала служанка, хватая её за руку и пытаясь поднять с кровати. — Они пришли с кораблей! Они жгут город! Мы должны спрятаться!       Утахиме встала, её разум наконец понимать. Дым был настоящим. Он проникал сквозь щели в стене, сквозь деревянные балки, которые были древними, хрупкими, горючими. Это было настоящим.       — Где отец? — спросила она, хотя уже знала ответ.       — В другой провинции. Мы отправили гонца. Помощь может прийти за… за дни.       Дни. За дни дворец мог сгореть полностью, а она могла быть мертва. Служанка потянула её к шкафу, где была спрятан секретный проход. Она о нём знала с детства.       — Мы спрячемся в подземелье, — говорила женщина, быстро складывая вещи. — В подземелье, где хранится рис. Там темно. Они нас не найдут. Они будут искать золото. Когда они уйдут, мы выйдем. Вы будете в безопасности, Утахиме-сама.       Но служанка ошибалась.       Дверь в комнату разлетелась и вошли двое. Большие, мускулистые, с обожженными от солнца лицами с рубцами. Оба в кожаных доспехах, пропитанных кровью и морской солью. На их ремнях висели короткие мечи, обагренные кровью дворцовой охраны, которая попыталась их остановить.       Служанка издала звук, похожий на крик животного перед забоем. Она инстинктивно встала перед Утахиме, хоть её лицо и было белым от ужаса.       — Отступите! — кричала она, хотя её голос был тонким, как писк. — Это дочь даймё! Если вы её тронете, вас казнят!       Первый пират с улыбкой, которая была хуже любой угрозы, засмеялся.       — Дочь даймё? — повторил он, его голос был грубым, а акцент не японский. — О, это радостная новость.       — Цена за неё будет хорошей, — сказал второй, продвигаясь к ней. — Очень хорошей. Даймё заплатит все свои золото, чтобы вернуть свою драгоценную дочь.       Первый пират шагнул вперёд. Служанка не успела отступить. Звук был короткий. Утахиме не поняла, что произошло, пока та не начала оседать. Потом упала и больше не двигалась.              Иори застыла. Она впервые увидела, как кто-то умер.       — Выбирай, — сказал первый пират. — Ты можешь бежать, но я буду быстрее. Или можешь остаться спокойной, и я обещаю, что ты не будешь ранена… пока мы доставляем тебя на корабль.       Утахиме стояла в центре своей комнаты, в ночном кимоно, с распущенными волосами, которые не должны быть видны чужим. Её комната, её мирный уголок, был нарушен. Её служанка мертва. И перед ней стояли два монстра, что улыбались.       Она думала о том, чтобы выпрыгнуть из окна. Третий этаж. Падение могло её убить. Она сделала шаг назад, её ноги касались татами, который впитывал в себя в оттенки красного.       — Не беги, — сказал второй пират, его голос был спокоен. — Капитан захочет тебя живой, но это может означать много вещей. Некоторые живые люди очень разбиты. Другие могут передвигаться только с трудом.       Она почувствовала холод распространяющимся по её позвоночнику. Первый пират протянул свою руку. Грязную, с чёрными ногтями и ссадинами.       Утахиме не двигалась.       — Капитан будет доволен, — сказал он, приближаясь к ней.       Она не сопротивлялась. Тело приняло решение раньше разума: выжить сейчас, остальное потом.       Её вывели на палубу. Она видела огонь над городом. Потом её завели вниз, и крышка люка закрылась над головой.       Время на корабле текло странно: без солнца, без ночи, только постоянное снующение люди выше, скрип деревянных досок, и запах, который пробивал её сознание, как гвоздь, вбитый в кость.       Каюта, в которой её держали, была похожа на гроб. Узкая, тёмная, ниже палубы, где воздух был спёртым и плотным, как будто его уже кто-то дышал и теперь выдохнул в него свою болезнь и смерть. Кимоно, которое она носила, было единственной тканью в этой могиле, и оно быстро пропиталось влагой и грязью.       Её кормили рыбой и хлебом, который был твёрже камня и заплесневелый по краям.       Но худшим было не ожидание, а неопределённость.       Грубые голоса пиратов, доносящиеся сквозь деревянный потолок её каюты, обсуждали, что с ней делать:       — Продадим её в квартал красных фонарей на юге, — говорил один голос, пьяный и низкий.       — Нет, нет, — возражал другой, более высокий и острый. — Капитан сказал, что цена выше, если её вернуть целой. Её отец даст больше золота, чем все кварталы красных фонарей вместе взятые.       Они смеялись.       И Утахиме лежала на грязной подстилке из сухих водорослей и слушала их смех, и чувствовала, как её разум медленно трескается.       Её отец отправил войска. Она знала это, потому что слышала разговоры пиратов. Утахиме почувствовала облегчение. Её спасут. Её отец придёт, и она вернётся домой, и это всё закончится. Но через день или два (время текло странно, она не могла быть уверена), голоса изменились.       — Они переговариваются, — сказал капитан, его голос был слышен даже в её каюте, громкий, уверенный, как голос человека, который привык, что его слушают. — Даймё согласился платить выкуп. Но цена ниже, чем я ожидал.       — Почему? — спросил один из его людей.       — Она была с нами дольше недели, — ответил капитан, и в его голосе была усмешка, холодная и расчётливая. — Зенин отказался от неё, как от невесты, решив что она уже пользованая.       Утахиме поняла в этот момент что-то, что разломало её окончательно. Её отец не надеялся на её спасение. Её отец торговался о цене за её возвращение. Как если бы она была кобылой или ковром, а не его дочерью. Как если бы её девственность, её честь, её жизнь были просто цифрами в сделке.       Она лежала в темноте и плакала. Её плачь был тихим, как шелест, как звук сломанного сердца, которое пыталось остаться цельным. Над головой скрипели доски, кто-то ходил взад-вперёд.       Утахиме не знала, сколько времени прошло, когда щеколда на двери каюты лязгнула. Капитан пришёл в её каюту. Его шаги были медленными, но уверенными. Он знал, что она не может убежать.       — Девчонка, — сказал он, закрывая дверь за собой. — Давно с тобой не видимся.       Утахиме отодвинулась в угол. Дни в каюте превратили в комок страха и боли. Её руки дрожали. Голос был потерян где-то в её горле, похороненный под слоями отчаяния.       Капитан улыбнулся. Его улыбка была хуже, чем его молчание. Там была победа человека, уверенного, что он уже выиграл.       Мужчина начал снимать свой пояс. Это был дорогой пояс, украшенный металлом и драгоценностями. Пояс человека, который грабил и убивал достаточно долго, чтобы накопить богатство. И на этом поясе висел нож. Короткий, с изогнутым лезвием. Нож, которым он резал рыбу, мясо, и, вероятно, всё, что ему не подчинялось.       Он положил пояс рядом с ней, небрежно.       — Не беспокойся, — сказал он, шагая к ней. Его шаги были медленными, уверенными, как шаги охотника, который окончательно загнал добычу в угол. — Я буду нежен. Если ты будешь послушной, я буду очень нежен.              Он протянул к ней руку.       Утахиме поняла, что это конец. Не конец жизни. Конец её как человека. Потому что если она позволит ему прикоснуться к ней, если она позволит ему сделать то, что он собирается сделать, то часть её, которая делала её человеком, которая делала её Утахиме, которая верила, что она может выжить и остаться собой — умрёт.       Рука нащупала пояс рядом с ней. Нож выпал из ножен, когда капитан небрежно положил пояс на деревянный пол. Её пальцы закрылись вокруг рукояти. Рукоять была тёплой от его тела, от его крови, от того, сколько раз он уже использовал это оружие. Лезвие было лёгким, совершенно лёгким, как если бы оно было частью её руки.       Капитан был больше неё. Сильнее. Опытнее. Он не ожидал, что маленькая принцесса из дворца найдёт в себе достаточно отчаяния, чтобы ударить. Он никогда не дрался с женщиной, которой нечего терять.       Когда его рука коснулась её, инстинкт вспыхнул. Её рука взлетела. Лезвие встретило его плоть. Он зарычал от боли. Вырвал нож из раны и полоснул по её лицу. Боль вспыхнула острая, кровь потекла по щеке. Утахиме не остановилась. Она вцепилась пальцами в его рану — туда, где лезвие уже побывало — и надавила. Он взвыл. Нож выпал. Она подхватила его раньше, чем он успел опомниться.       Утахиме не думала. И ударила ещё раз. И ещё. Кровь брызнула на её лицо, на её кимоно, на её руки. Кровь смешивалась с грязью, с потом, с морским воздухом каюты.       Это не было красиво.       Это не было героическим жестом, как в песнях, которые пели придворные барды.       Это было грязно и отчаянно.       Звук, который она будет помнить до конца жизни — звук крови, хлещущей из его раны, звук его вопля боли, звук его тела, падающего на деревянный пол.       Капитан упал.       Утахиме встала.       Её руки дрожали от адреналина и шока. Она только что переступила линию, которую нельзя переступить.       Её учили быть хорошей дочерью и невестой, но не выживать. И теперь, когда она выжила, когда выбрала свою жизнь над жизнью мужчины, который хотел её использовать — стала врагом.       Сверху доносился хохот. Кто-то пел — громко, пьяно, не в лад. Пираты праздновали. Никто не прислушивался к тому, что происходило внизу. А если и слышали — решили, что капитан развлекается, но они скоро придут и увидят, что она сделала.       И убьют её.       Утахиме выбежала из каюты.

***

      На палубе было холодно. Ночной ветер бил её в лицо, его соль прилипала к её коже.       Пираты искали её везде. Выхода у неё не было. Осталось выбрать: как умрёть. От рук пиратов или от волн.       Волны казались честнее.       Она посмотрела на чёрное море. Оно было живым, полным чего-то, что люди называли монстрами. Её отец рассказывал ей легенды о сиренах, о существах, которые ловили и топили людей. Она верила в эти легенды всю жизнь.       Утахиме знала: вода холодная.       Утахиме знала: в воде есть хищники.       Но разъяренные разбойники её пугали сильнее любого монстра.       На её лице была рана — глубокая, длинная, которая оставит шрам навеки. Шрам, который она приняла, как часть себя и который говорил: здесь была женщина, которая сказала «нет». Здесь была женщина, которая выбрала.       Её отец говорил когда-то, что красота женщины — это её достояние. Её цена. Её судьба. Если лицо испорчено, то и она испорчена. Никогда не найдёт себе мужа, будет одна, грузом королевства и позором отца.       Утахиме выбрала свободу красоте и наплевала на их слова. Уж лучше шрам на красивом лице со свободой, чем красивое лицо в клетке и с ненавистью к жизни, подумала она, оглядываясь на всю свою жизнь до этого момента.       Она посмотрела на море и сделала вдох. Запах был тот же, что доходил до неё сквозь закрытые ставни во дворце. Только теперь — везде.       Утахиме решила, что сама выберет свою судьбы, даже если судьба будет недолгой.       Она не боялась морских монстров и сбежала от людских.       И спрыгнула с корабля.              Секунда, две, три... падение ощущалось как вылет души из тела. Ледяная вода вонзилась в тело искрами.       Тело живо, даже когда разум готов к смерти. Утахиме выбралась инстинктивно, её руки рассекали воду без знания, как плыть. Ноги двигались, лёгкие требовали воздуха. Один вдох, два, три — волна накрыла её, втягивая вниз. Следущая ударила в лицо, заполняя рот солью и горечью. Её руки рассекали воду, но вода была сильнее.       Она не умела плавать — дочери даймё не нуждались в таком навыке. Её отец не думал, что его дочь когда-нибудь упадёт с корабля в море. Дочери даймё не падают. Дочери даймё выходят замуж, рожают сыновей и умирают в постели, окружённые служанками, но вот она была — тонущая и умирающая.       Силы истощались быстро. Холод пробирал её до костей. Лёгкие горели. Тьма наползала на края её зрения, и она понимала, что это конец. Утахиме тонула.

***

      Годжо не любил корабли. Они приплывали в его воды как захватчики и паразиты; с жаждой, с жадностью и грязным с намерением взять то, что не было их.       Они крали рыбу или пугали её, заставляя совершать длинные, изнурительные миграции в более холодные воды. Морским животным приходилась покидать привычные места обитания, места, где они рождались, где росли их детёныши, где плыли их предки столетиями, из-за протянутых в их сторону человеческих лап.       Корабль, что плыл сейчас мимо его владений, был особенно омерзителен.       Годжо поморщился — жест, который выглядел комичным для сирены, но который выражал его истинное отвращение. Корабль пах мёртвой рыбой, потом и кровью. Человеческой кровью, смешанной с морской солью. Воняло людьми — этим острым, едким, запахом существ, которые не мылись неделями, ели, когда хотели, опорожнялись, где хотели, жили, как звери, но думали себя богами.       Годжо чувствовал его присутствие, как чувствуют занозу — раздражающе, с тупой болью, которая не даёт покоя. Море говорило с ним всегда. Это был не дар и не проклятие — просто факт его существования, как факт, что у него было сердце, которое билось, и руки, достаточно сильные, чтобы остановить корабль, если бы ему того захотелось.       Он позволял им плыть. Обычно.       Годжо был чувствителен ко всему, что происходило в его морях. Когда рыбак бросал сеть, Годжо чувствовал паническую толпу попавшихся рыб, как если бы они были его собственными мышцами, которые хватали в стекле.       Сатору Годжу был морем.       Когда Утахиме упала в воду, Годжо почувствовал нарушение границ и оскалился — пока не почувствовал запах крови. Море приняло кровь с жадностью, растворило, разнесло по течению — пролитая кровь хозяйки смешалась с дикими волнами и рассказала ему историю о хозяйке.       Его жабры раскрылись, как цветок, ловя каждый оттенок и аромат:       В крови пылала злость.       Она горела, как огонь, который был подавлен так долго, что он накапливался, пока не взорвался вулканом. Злость женщины, направленная не на море — на тех, кто остался на поверхности.       И горело желание выбора.       Это было то, что привлекло его больше всего. Не её красота, не её молодость, не её королевское происхождение, а желание. Её желание выбирать, даже когда выбора не было. Её решение упасть в его воды, в объятия морских чудовищ, потому что они были меньшим злом, чем люди на поверхности.       Он видел многое за те столетия, что прожил в этих водах. Видел тонущих моряков, которые молились своим богам с такой отчаянной верой, что море почти жалело их — почти. Видел детей, упавших с рыбацких лодок, что звали мать. Видел страх в тысяче его разновидностей.       Эта не молилась. Не звала.       Она выбирала.              Он склонил голову чуть вбок, наблюдая за молодой девушкой, что пыталась выбраться из волн.       Её движения были панические, неумелые. Её руки рассекали воду, но вода была сильнее, неумолима, как судьба.       Он цокнул языком, когда волна ударила ещё раз, загоняя её под дно, в его владения.       Это был звук разочарования. Годжо отметил, что девушка не умеет справляться с волнами, как умеют справляться те, кто вырос на берегу, кто любит море, кто понимает его природу. Её техника была никакой, а инстинкты были теми же инстинктами, что и у любого другого человека — паника, страх, отчаяние. Шансы выжить... он бы не поставил на неё ни чешуи.       Годжо сделал вывод: утонет.       Он видел достаточно тонущих людей, чтобы не считать это событием. Море брало своё — оно всегда брало своё. Это была единственная честная система из всех, что он наблюдал.       Но.       Запах её крови привлекал его.       Он подплыл к ней.       Его пальцы закрылись вокруг её руки — и она не почувствовала этого сразу, была уже на грани того места, где боль и холод перестают регистрироваться. Его кожа была температурой глубины — той воды, куда солнце не достаёт и где давление могло раздавить человека в секунду. Его ногти — острые, как коралл — оставили отметины на её запястье. Годжо на секунду задержал взгляд на этих следах. Надо же.       Люди были хрупкими. Он всегда об этом забывал, но хватку ослабил, чтобы не сломать то, что держал. Её тело было лёгким, почти невесомым в воде. Её лицо было обращено к нему, глаза закрыты. На щеке темнела рана — глубокая, длинная, уже рассказавшая ему свою часть истории через кровь.       Она почти не дышала. И на поверхности волны дышать ей не удастся, подумал он, с холодной логикой существа.       Годжо придержал её подбородок пальцами, приподнял лицо. Его жабры раскрылись по обеим сторонам шеи. Он усмехнулся, как мальчишка, который сейчас нашкодит. И коснулся губами её губ.       Его жабры сжались, и из его лёгких в её потёк кислород. Чистый, с привкусом глубины и соли и чего-то ещё, чему не было названия в человеческих языках.       Утахиме вздрогнула и распахнула глаза.       Её руки нашли его грудь — инстинктивно и слепо, — и попытались оттолкнуть. Годжо не позволил. Его сила была такой, что её усилие казалось никчемным. Он притянул её ближе, придержал её лицо, не дал уйти под воду снова.       Утахиме замерла.       От шока или от того, что она была на грани смерти и её тело не знало, что происходит. Может быть, и от того, что это был первый контакт с существом, которое не было человеком.       Её пальцы нащупали жабры. Она не поняла, что это такое, но что-то в ней перестало сопротивляться. От растерянности. От того, что она встретила что-то, для чего у неё не было ни слова, ни опыта, ни страха — страх был израсходован весь, до последней капли, ещё на палубе.       Она дышала.       Он смотрел на неё, не отрывая взгляда. Его яркие голубые глаза были полны любопытства и интереса.       Утахиме была в объятьях сирены, существа, которое человеческие легенды описывали как убийцу и демона морского.       В его глазах был азарт и ни грамма серьёзности. Но и ни грамма жестокости тоже. Утахиме видела лишь мальчишечью шкодливость. Видела молодое существо, которое, несмотря на свою силу, несмотря на то, что могло убить её одной рукой без усилия, выбрало спасти.       Она дышала благодаря ему и чуть не подавилась от этого осознания.       Она была живой. С уродливой раной на лице, но живой.       Юноша был красив. Яркие глаза, что были полны жизни, и полны чего-то, что она не могла назвать, но что заставляло её собственное сердце биться быстрее.       Его тело, мужское тело, которое она трогала впервые — она позволяла Зенину трогать себя, но сама никогда не трогала ничего подобного. Это было крепкое, сильное, мускулистое, идеально форменное, без единого намёка на уязвимость, и… не человеческое.       Утахиме посмотрела на него ещё раз. Слова отца врезались в память с такой четкостью, что казалось, он был рядом:       «В морском дне есть много сирен и опасных существ. Среди всех них, самым опасным является главарь этих чудовищ. Сильнейший из сирен, Сатору Годжо. У него голубые как океаны глаза. Если ты когда-нибудь встретишь его, молись, чтобы он был в хорошем настроении, потому что в плохом настроении он убьёт тебя просто потому, что ты вторглась в его воды».       Утахиме была в объятьях самого сильного из них. И не видела в нём чудовища.       Потому что теперь она знала, что такое чудовище.       У монстров дикие глаза. Они полны презрения, ненависти и желания доказать свою высоту или правоту. В голубых глазах сирены, она видела чистое море.       Отец учил бояться. Утахиме смотрела и думала, что отец многого не понимал о монстрах.