Там, где Ветер не задерживается

Праздник морских фонарей – не для него.

Сяо знал это так же хорошо, как знал вес своего копья, траекторию прыжка с любой высоты и точный момент, когда боль от кармы становится невыносимой. Ли Юэ жил этим вечером – шумом, светом, запахом сладкого теста и горячего масла, детским смехом и пьяными песнями. Он сидел на горе, почти на обрыве, где ветер бил по коже, и смотрел, как над городом поднимаются первые фонари. Они вспыхивали один за другим, словно звёзды. Бумажные, хрупкие, нелепо красивые. Люди вкладывали в них желания – глупые, наивные, человеческие. Сяо не верил в желания. Он верил в долг.

И всё же каждый год он смотрел.

Не потому, что хотел. Потому что должен был убедиться: ничего не изменилось. Фонари поднимались медленно. Сяо считал их почти автоматически, хотя знал, что не досчитает до конца. Их всегда было слишком много. Слишком много света для мира, в котором он жил.

Он ждал.

Не формулируя это ожидание словами – он уже давно отучил себя от этого. Ожидание было физическим: напряжение между лопатками, слишком чуткий слух, задержанное дыхание. Иногда он убеждал себя, что это просто бдительность. Привычка. Остаток войны. Это было ложью. Каждый год почти одно и то же: среди смеха и музыки, среди людей, которые даже не знали его имени, появлялся он – словно между делом, словно случайно. Как будто праздник был лишь предлогом. Иногда – с флейтой. Иногда – без. Иногда – с переливными трелями лиры, от которых сердце замирало. Иногда – с тишиной, в которой было слишком много спокойствия. Сяо говорил себе, что это ничего не значит. Он говорил себе это и сейчас тоже. Внизу вспыхнул особенно большой фонарь, и толпа радостно зашумела. Сяо отвёл взгляд, от слишком яркого света в глазах рябило. — Он мог не прийти. — сказал он себе. Голос внутри звучал сухо и логично. Почти убедительно. Барбатос был ветром. Ветер не обязан дуть каждый раз в одном и том же направлении. Он был свободен, капризен, несерьёзен. У него не было долга перед Яксой. Не было обещаний. Не было обязательств. Сяо знал это. Знал – и всё равно каждый год находил себя здесь. Он скользнул взглядом по крышам, по дальним тропам, по знакомым выступам скал. Слишком внимательно для того, кто якобы ничего не ждёт. Слишком долго задерживал слух на каждом отголоске музыки – не городской, а иной, тонкой, как дыхание ветра в бамбуке.

Ничего.

Прошлый год он появился позже. Сяо вспомнил это против воли – как раздражался тогда, как уговаривал себя уйти, как стоял ещё дольше, чем планировал. Как в итоге услышал флейту уже тогда, когда почти поверил, что ждал зря. «Не жди», — сказал он себе тогда. «Не привыкай», — повторял потом. Но он не послушал. Сяо стиснул пальцы. Камень под ладонью был холодным и надёжным. Реальным. В отличие от мыслей, которые упорно возвращались туда, куда им не следовало. Он попытался сделать то, что делал в последние месяцы всё чаще: направить себя в другую сторону. Люмин. Имя всплыло в сознании неохотно, нехотя. Путешественница. Светлая, упрямая, слишком добрая. Она смотрела на него без страха – и это, возможно, пугало больше всего. Она была правильной. Так Сяо объяснял себе это. Человеческой. Прямой. Такой, какой следовало быть тому, к кому можно что-то чувствовать. Он ловил себя на том, что задерживает взгляд на её улыбке, и тут же заставлял себя думать, что это – начало. Что так и должно быть. Что если повторять это достаточно долго, оно станет правдой. Это был труд. Почти такой же изматывающий, как сражения. Но правильный. Мысли о Люмин были аккуратными, выверенными, безопасными. Они не жгли. Не выбивали почву из-под ног. Не заставляли сердце вести себя так… странно. В отличие от мыслей о другом. Сяо резко выдохнул и отвернулся от города. Он не хотел снова смотреть. Не хотел замечать, как время тянется слишком долго. Не хотел ловить себя на том, что каждый новый фонарь кажется последним шансом. Если Барбатос не пришёл… Он не закончил мысль. Первая версия была простой: дела. Свобода. Очередной город, очередная песня, очередная ночь, проведённая не здесь. Это было логично. Почти успокаивающе. Вторая – более тяжёлая – цеплялась к сознанию настойчиво, как карма к душе. Он просто не захотел. Эта мысль была отвратительной. Сяо отталкивал её, как отталкивал всё, что угрожало его хрупкому равновесию. Но она возвращалась снова и снова, меняя форму, но не суть. Может быть, я ему надоел. Может быть, мое молчание было воспринято как отказ. Может быть, слишком много лет – это слишком много даже для бога. Сяо не умел быть лёгким. Не умел благодарить. Не умел приглашать. Он всегда ждал – и никогда не просил. Возможно, однажды это перестало быть достаточным. Внизу смеялись дети. Кто-то запустил фонарь слишком рано, и он едва не задел крышу, вызвав волну смеха. Музыка усилилась. Праздник входил в свою кульминацию. Сяо чувствовал себя лишним. Он был здесь – и одновременно нигде. Как тень, не привязанная к источнику света. Как память, которую никто не пытается удержать. Он заставил себя подумать о завтрашнем дне. О долге. О монстрах за пределами города. О том, что ему, в отличие от людей, не полагается праздновать. Это помогало. Почти. Но когда последний фонарь поднялся над гаванью, а флейта так и не зазвучала, внутри что-то тихо, почти незаметно, надломилось. Сяо остался стоять ещё долго после того, как праздник начал угасать. Он ушёл только тогда, когда понял: ждать больше нечего. Ветер был холодным. И впервые за многие годы он не нёс с собой музыку.