Примирение в холоде

Ледяная комната сжималась вокруг них. Воздух здесь уже давно перестал быть просто прохладным — он стал колючим, жгучим, он оседал инеем на ресницах и вырывался изо рта белыми облачками пара. Стены, пол, потолок — всё было покрыто коркой льда, который, казалось, рос прямо на глазах, питаясь их теплом, их страхом, их жизнью. Изуку Мидория, дрожащий, с посиневшими губами, уже в сотый раз обошёл периметр. Он водил онемевшими пальцами по гладкой ледяной поверхности, ища хоть какую-то щель, хоть какую-то зацепку. Его зубы выбивали мелкую дробь, но он упрямо продолжал. Если он остановится, если сядет — холод победит. Он знал это. Тоя Тодороки, известный как Даби, сидел, прислонившись спиной к противоположной стене. Его пламя, обычно такое яростное и неукротимое, сейчас было бесполезно. Причуда Даби — огонь, способный сжигать его самого, — здесь, в этом промозглом склепе, давала лишь жалкое подобие тепла, которого едва хватало, чтобы не дать его собственному сердцу остановиться. Он смотрел, как Изуку ходит туда-сюда, и в каждой его застывшей мышце чувствовалась знакомая, до боли знакомая картина. Его маленький, отчаянный герой. Воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе. Тишину нарушал только скрип снега под ногами Мидории и его прерывистое дыхание. Тоя наблюдал за ним дольше, чем мог выдержать. Наконец, слова, которые он так долго держал в себе, сорвались с губ. Тихий, хриплый шёпот, разбивший ледяную тишину: — Котёнок. Изуку замер на мгновение, его спина напряглась. Он не обернулся. Только сжал пальцы в кулак, чувствуя, как холод пробирается ещё глубже. — Не называй меня котёнком, — ответил он. Голос был тихим, но твёрдым, словно он пытался возвести между ними стену изо льда, которая уже их окружала. Тоя усмехнулся, но усмешка вышла горькой. Он слишком хорошо знал этот тон. Знакомая броня. — Как скажешь, — прохрипел он, проводя рукой по лицу, стирая иней с бровей. — Но если ты продолжишь тратить энергию, ходя туда-сюда, то замерзнешь быстрее. — А если я сяду, я усну, — огрызнулся Изуку, наконец поворачиваясь. Его зелёные глаза, потускневшие от холода, смотрели на Тою с вызовом. — И не притворяйся, что тебя это волнует. Тоя медленно поднял на него взгляд. В глазах цвета расплавленного золота и лазури плескалась боль, которую не мог скрыть даже холод. — Не волнует? — переспросил он, и в его голосе впервые за долгое время проскользнула та самая уязвимость, которую Изуку когда-то знал так хорошо. — Если бы меня не волновало, Мидория, я бы позволил тебе ходить, пока ты не упадёшь. Но ты пахнешь холодом. Ты дрожишь так сильно, что я это чувствую отсюда. И это выносить труднее, чем эту чёртову комнату. Изуку вздрогнул, но не от холода. Он сжал губы, отворачиваясь, и прислонился лбом к ледяной стене. Закрыл глаза. Воспоминания нахлынули внезапно, острой волной. ... Тёплая летняя ночь. Они сидели на крыше общежития, свесив ноги. Внизу шумел город, а здесь, наверху, был только их маленький мир. Тоя обнимал Изуку со спины, уткнувшись носом в его зелёные, пахнущие шампунем вихры. — Ты такой тёплый, котёнок, — мурлыкал Тоя, сжимая его крепче. — Я думал, наоборот, я должен греть тебя, — смеялся Изуку, откидывая голову ему на плечо. — Взаимно. Мы греем друг друга. И поцелуй. Медленный, сладкий, полный обещаний. ... А потом была та ссора. Изуку до сих пор помнил тот день с фотографической чёткостью. Слова, которые они бросали друг другу, как ножи. Гнев, обида, непонимание. Изуку тогда ушёл в лес за территорией кампуса, пытаясь успокоиться, пытаясь переварить всё, что Тоя наговорил ему. Он был так зол, так растерян, что даже не заметил осколка стекла, валявшегося на земле. Порезал руку, вжался спиной в шершавый ствол дерева, глядя, как кровь капает на сухие листья. А потом лес разрезал крик. Его имя, полное такого отчаяния, такой паники, что у Изуку сердце пропустило удар. "ИЗУКУ!" Тоя искал его. Тоя кричал. Но Изуку тогда не отозвался. Он стоял, прижавшись к дереву, и молчал, пока голос Тои не охрип, а потом и вовсе не стих. Он не мог. Не мог после той ссоры снова смотреть ему в глаза. Это был конец. ... — Изуку. Голос Тои вырвал его из воспоминаний. На этот раз в нём не было насмешки, не было былой самоуверенности. Только усталость и что-то ещё, чему Изуку боялся дать название. Тоя медленно, с трудом поднялся на ноги. Его движения были скованными, тело плохо слушалось. Он сделал шаг к Изуку, затем другой. — Не подходи, — прошептал Изуку, но в его голосе не было силы. — Ты порезал руку тогда, — вдруг сказал Тоя, останавливаясь в паре метров от него. — В лесу. Я видел кровь на листьях. Изуку резко обернулся, расширив глаза. — Откуда ты... — Я искал тебя три часа, — перебил его Тоя. Голос его дрогнул, срываясь на хрип. — Я думал, что с тобой что-то случилось. Думал, что какой-нибудь злодей... или ты просто... Ты не отвечал на звонки. Я сходил с ума. А когда нашёл то дерево, кровь была ещё свежей. Но тебя уже не было. В комнате стало ещё холоднее, но Изуку вдруг показалось, что ему не хватает воздуха. — Ты слышал меня? — спросил Тоя тихо. — Ты слышал, как я звал тебя? Изуку молчал. Его губы дрожали. Он не мог произнести ни слова. Не мог признаться. Но молчание было красноречивее любых слов. Тоя закрыл глаза на секунду, и по его обожжённому лицу скользнула тень горького понимания. Он сделал ещё один шаг, преодолевая последнее расстояние между ними, и, прежде чем Изуку успел отстраниться, притянул его к себе. — Т-ты что... — Изуку попытался вырваться, но объятия Тои были неожиданно крепкими, хотя сам Тоя дрожал от холода не меньше его. — Пусти! — Замолчи, — прошептал Тоя ему в макушку, прижимая его голову к своей груди. — Просто замолчи. Мы оба замёрзнем. А вместе... вместе теплее. Ты же помнишь? Изуку замер. Сердце Тои билось где-то рядом с его ухом — неровно, часто, но сильно. Живое. Сквозь холод и боль пробивалось это знакомое, родное тепло. Изуку судорожно вздохнул, чувствуя, как защитная корка, которую он так старательно выстраивал все эти месяцы, трескается и осыпается. — Я помню, — выдохнул он, и его руки, онемевшие и непослушные, сами собой обвили талию Тои. Они стояли в ледяной ловушке, прижимаясь друг к другу, делясь последним теплом. Вокруг них нарастал холод, сковывая стены и пол, но здесь, в самом центре, в кольце чужих рук, было почти тепло. Почти как раньше. — Прости меня, — прошептал Тоя, и его губы коснулись ледяных волос Изуку. — За всё. Изуку только крепче прижался к нему, пряча лицо. Слёзы замерзали на его щеках, но он не чувствовал этого холода. Только тепло. То самое, которое, как он думал, он потерял навсегда. Температура продолжала падать. Изуку чувствовал, как холод пробирается даже сквозь объятия Тои, как его собственное тело начинает предательски слабеть. Дрожь стала не просто мелкой — она сотрясала его крупной дрожью, от которой сводило мышцы. Он прижимался к Тое всё сильнее, пытаясь найти спасение в его тепле, но даже огонь Доби начинал сдавать позиции перед этим ледяным натиском. — Тоя... — прошептал Изуку, и его голос прозвучал жалобно, по-детски беспомощно. — Я не чувствую пальцев. Тоя молча взял его руки в свои, поднёс к губам и начал дышать на них, растирать, пытаясь вернуть хоть каплю жизни в эти побелевшие пальцы. Его дыхание вырывалось белым паром, но в нём всё ещё чувствовалось тепло. — Глупый котёнок, — прошептал он между выдохами. — Зачем ты вообще полез проверять стены? Надо было сразу идти ко мне. — Я думал... — Изуку запнулся, закусив губу. — Я думал, ты не захочешь. Тоя поднял на него взгляд. В его глазах, золотом и лазурном, плескалась такая боль, что Изуку на мгновение забыл о холоде. — Я всегда хочу, — сказал Тоя тихо, почти неслышно. — Даже когда мы ссорились. Даже когда ты не отвечал на звонки. Даже когда я думал, что потерял тебя в том лесу. Я всегда, каждую секунду, хотел быть рядом с тобой. Он снова притянул Изуку к себе, усаживая его себе на колени и обхватывая руками со всех сторон, пытаясь накрыть своим телом максимально. — Так лучше? — спросил он, и в его голосе проскользнули знакомые нотки заботы, которые Изуку помнил так хорошо. Изуку кивнул, утыкаясь носом в изгиб шеи Тои. От него пахло дымом и чем-то родным, чем-то, от чего сердце сжималось до боли. — Я слышал тебя тогда, — прошептал Изуку вдруг, и Тоя замер. — В лесу. Я слышал, как ты кричал моё имя. Тишина. Только вой ветра снаружи, которого здесь не могло быть, но который, казалось, проникал сквозь стены. — Почему? — голос Тои сел окончательно, превратившись в хрип. — Почему ты не отозвался? — Я боялся, — признание далось тяжело, каждое слово царапало горло. — Боялся, что если увижу тебя, то не смогу уйти. А мне нужно было уйти. Мне было слишком больно. Руки Тои сжались на его талии крепче. — Думаешь, мне было не больно? — прошептал он. — Я искал тебя повсюду. Обзвонил всех: и твою маму, и своих, и Айзаву-сенсея. Никто не знал, где ты. Я думал, что ты... Он не договорил. Не смог. Изуку поднял голову и посмотрел на него. В полумраке ледяной комнаты лицо Тои казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели всё тем же огнём. — Прости, — выдохнул Изуку. — Я не знал. Я думал, тебе всё равно. — Всё равно? — Тоя горько усмехнулся. — Изуку, я собирался спалить весь этот лес к чертям, если бы не нашёл тебя. Мне никогда не было всё равно. Ни тогда, ни сейчас. Он провёл ладонью по щеке Изуку, стирая иней, осевший на ресницах. — Ты дрожишь сильнее, — заметил он с беспокойством. — Нам нужно двигаться. Нельзя засыпать. — Я не могу, — признался Изуку. — Ноги не слушаются. Тоя выругался тихо, но эмоционально. Он оглядел комнату — ледяную клетку без единого намёка на выход. Его взгляд упал на угол, где лёд был тоньше, почти прозрачный. Если бы у него был доступ к пламени в полную силу... — Изуку, — сказал он вдруг. — Помнишь, ты говорил, что мы греем друг друга? Изуку слабо кивнул. — Так вот, — Тоя взял его лицо в ладони, заставляя смотреть себе в глаза. — Я не дам тебе замёрзнуть. Слышишь? Я согрею тебя. Даже если мне придётся сжечь самого себя, я не дам тебе умереть здесь. — Тоя, нет... — Изуку попытался отстраниться, но сил не было. — Тихо, — Тоя прижался лбом к его лбу. — Просто доверься мне. Как раньше. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь. Изуку почувствовал, как по телу Тои пробежала дрожь, а потом — тепло. Слабое, едва уловимое, но настоящее тепло начало исходить от него, растапливая лёд на их одежде, возвращая жизнь в закоченевшие конечности. — Ты с ума сошёл, — прошептал Изуку, чувствуя, как по щекам снова потекли слёзы. — Ты же сгоришь. — Не сгорю, — выдохнул Тоя, хотя его лицо исказилось от боли. — Я сильнее, чем кажусь. И ради тебя... ради тебя я выдержу что угодно. Они сидели в центре ледяной комнаты, окружённые холодом, который пытался их убить, и Тоя горел. Горел для него. Горел, чтобы Изуку жил. Изуку приподнялся и поцеловал его. Это был не тот сладкий, нежный поцелуй, который они делили на крыше. Это был поцелуй солёный от слёз, отчаянный, полный всего, что они не сказали друг другу за эти месяцы разлуки. Поцелуй прощения. Поцелуй надежды. — Я люблю тебя, — прошептал Изуку в его губы. — Я всегда любил. И никогда не переставал. Тоя замер на мгновение, а потом ответил на поцелуй с такой жадностью, словно это был их последний раз. Словно за стеной льда не было спасения, и только здесь, в объятиях друг друга, они существовали по-настоящему. — И я тебя, котёнок, — выдохнул он, когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть обжигающе холодный воздух. — Всегда тебя. В этот момент стена позади них дрогнула. Сначала Изуку подумал, что ему показалось. Но звук повторился — глухой удар, от которого по льду побежали тонкие трещины. — Там кто-то есть! — воскликнул Изуку, пытаясь встать. Тоя поддержал его, сам с трудом поднимаясь на ноги. Ещё удар. Трещины стали шире. — ОТОЙДИТЕ ОТ СТЕНЫ! — донёсся приглушённый крик, и Изуку узнал этот голос. Кацуки Бакуго. Они отступили в центр комнаты, прижимаясь друг к другу. Тоя ослабил пламя, экономя последние силы. Изуку сжимал его руку, глядя, как лёд покрывается паутиной трещин. И комната взорвалась. Ледяные осколки брызнули во все стороны, и в проёме показались силуэты — Бакуго с дымящимися ладонями, Киришима в боевой форме, и Шото, чьё ледяное дыхание смешивалось с паром. — Живы! — выдохнул Киришима. Шото шагнул вперёд и замер, увидев, в какой позе стоят его старший брат и Мидория. Рука об руку. Прижимаясь друг к другу так, словно они — единое целое. — Тоя? — растерянно спросил он. Тоя усмехнулся, но усмешка вышла усталой, почти нежной. — Шото. А ты вовремя. Изуку попытался отпустить руку Тои, но тот не позволил. Только сжал пальцы крепче и посмотрел на него с вызовом: "Попробуй только убежать снова". Бакуго окинул их тяжёлым взглядом, хмыкнул и отвернулся. — Пошли уже, пока вы тут не замёрзли до смерти, идиоты. Киришима хлопнул его по плечу, ухмыляясь, и протянул руку, чтобы помочь выбраться. А когда они все оказались в коридоре, в относительном тепле, Тоя вдруг остановился, развернул Изуку к себе и спросил тихо, так, чтобы слышал только он. — Это был не сон? То, что ты сказал там? Изуку посмотрел в его глаза — уставшие, обожжённые, но такие родные — и улыбнулся. Впервые за долгое время улыбнулся искренне. — Нет, не сон. И я готов повторять это столько, сколько потребуется. Тоя выдохнул с облегчением и снова притянул его в объятия, игнорируя удивлённые взгляды спасательной команды. — Тогда пошли домой, котёнок. Я замёрз. Изуку рассмеялся — тихо, устало, но счастливо. — Пошли. И они правда ушли. Там, где их ждало будущее, которое хоть и было странным, но самым лучшим и счастливым.