Кровавая корона

Смычок ласкает струны также холодно и звонко, как нож режет раскаленные запястья. Шум ветра превращается в нежное звучание морского прибоя, и я практически чувствую на своей оголенной коже горячий песок и ракушки, которые остаются приятным осадком на кончиках пальцев после малейшего прикосновения. Мои ребра ноют, я откидываю голову назад, проваливаясь в смутные, далекие воспоминания, и позволяю себе представить, как в моих волосах путается пляжный мусор, как ноги приятно щекочет очередная волна и какой невероятной текстуры мокрый песок. Звучание моей скрипки — кривое, прерывистое, фальшивое, но так она звучит только для меня. Каждый со стороны говорит о том, насколько нежно и мелодично я играю, как гармонично мои бледные пальцы контрастируют с чернотой инструмента и насколько отчетливо в нотах проскальзывает душа. Только вот душа совсем не моя, но остальным это чуждо — каждая струна обливается чужой кровью, смычок страдает от моих пронзительных криков и агрессивных нападов, но они страшатся меня — страшатся, поэтому играют слаженно, так, как хочется слышать всем. Всем, кроме меня. Меня уже давно не привлекает собственная игра, но я не откидываю скрипку в самый дальний шкаф или поглубже под свою огромную, королевскую кровать — я заканчиваю мелодию, которая в процессе приобретает черты еще десятка других песен, которая меняет ноты и коверкает мои слова одним своим существованием. На середине меня невольно передергивает от сравнения моей комнаты с «королевской», из-за чего струна паршиво скрипит — я снова сфальшивил. Я злюсь, но скорее на себя, чем на инструмент — ведь комната принца не идет ни в какое сравнение с комнатой короля. Я ничто собой не представляю. Да, у меня кудрявые золотистые волосы, которые я уже слишком давно не подстригал, и непонятного цвета глаза, которые все девушки называют бесконечно глубокими, пускай я отмахиваюсь от них раз за разом — вот уж что интересует меня меньше всего, так это женское внимание. Мне хватает своих проблем, например, тех, о которых плачет моя скрипка, пока я стою в своей комнате с голым торсом и воспеваю не то Бога, не то Сатану. Впрочем, я никогда не против совместить оба образа — таких человеческих, но эфемерных образа. Мне не понять, почему люди создали что-то настолько далекое и непостижимое, если они могли придумать божество, которое ходит с ними по одной земле и дышит одним воздухом — почему все гонятся за Луной, а не за деревьями. Моя музыка приобретает иной характер в процессе моих рассуждений, я думаю не в голове — я думаю нотами. Теперь она звучит как последний вальс жизни и смерти перед концом света, звучит как мое отчаяние и неприятно громкий ливень после жаркого дня. Я улыбаюсь — я горжусь этой музыкой. Но все хорошее рано или поздно заканчивается, также, как и моя мелодия. Я останавливаюсь и нехотя откладываю инструмент, впервые за долгое время говоря ему пару ласковых слов. Я натягиваю вычурную рубашку — в голове мелькает мысль о том, что я хочу ее порвать. Дверь вдвое больше, чем я, и выглядит она вдвое пафоснее, чем моя обреченная душа — я перевожу дыхание и выхожу из своей комнаты. Моря не существует за ее пределами. Соль воды превращается в соль моих слез, а нежная скрипка, вспоминающая о ночном бризе, становится не большим, чем безделушка, о которой мне стоит забыть. Я знаю, что мне скажет отец, когда я спущусь на ужин — напомнит мне о моих обязанностях, но не заикнется о правах, и упрекнет меня за то, что я опоздал. Но когда я спускаюсь к столовой, на своем месте его нет. Все едят, как ни в чем не бывало, но меня это настораживает. Я вопросительно смотрю на горничную, и она с непритворной горечью сообщает мне о том, что мой отец серьезно заболел. Я сдерживаю ухмылку — вместо этого хмурюсь — и коротко киваю ей. Но когда она спрашивает о том, куда я иду, я ее уже не слышу. Мои каблуки стучат по лестнице, и я впервые за всю свою жизнь испытываю такое искреннее предвкушение и по-глупому детский восторг, будто я не иду навестить своего больного отца, а по совместительству нашего любимого короля, в его комнату, а наоборот, спускаюсь по лестнице вниз, словно я — совершенно обычный ребенок, а он — совершенно обычный отец, который купил мне сладости и новую игрушку, когда возвращался домой с работы. И за это ты прощаешь ему все грехи, за пару конфет и плюшевого кролика, с которым будешь спать всю свою оставшуюся жизнь, и тебе кажется, что в мире нет никого счастливее тебя. Ты по-настоящему хочешь, чтобы так и было. Я открываю массивную дверь и меня передергивает от объемов комнаты и яркого света. Каким бы изящным не был мой собственный уютный уголок, комната короля всегда будет в десяток раз лучше, больше, вычурней — я недовольно морщусь, словно вижу ее впервые. У отца нет сил даже на то, чтобы приподняться на кровати. Я не присаживаюсь на край, невольно смотря на него свысока. Он берет мою ладонь в свою, и я морщусь от этого жеста. После десятка минут пафосных речей о том, что я буду недостойным наследником престола, он, наконец, на секунду замолкает. Просит меня дать ему воды. Я коротко киваю и отворачиваюсь, скрывая усмешку. Когда я подношу стакан к его губам и он отхлебывает, я зажимаю ему нос. По крайней мере, это не удар со спины — и он не может барахтаться, потому что он слишком слаб. Немного воды капает на простынь, и я недоволен проделанной работой еще в процессе, когда его руки еще трясутся — но когда он перестает шевелиться и я отстраняюсь, я думаю о том, что это самая изящная и нежная работа из всех мной выполненных. Я отпиваю немного с того же стакана и ставлю его на место. Я не прощаюсь, выходя из комнаты. В следующую секунду я более сдержанно спускаюсь по лестнице, чтобы никто ничего не заподозрил, но на деле мечтаю прильнуть к смычку и немного подумать о произошедшем — переварить. После того, как отец перестал дышать, дрожа в моих руках, скрипка перестала быть простым детским баловством — она наконец превратилась в смысл моей жизни. Я улыбаюсь. Я сижу за ужином и вежливо киваю своей многочисленной родне. Никто не упрекает меня за лишнее слово, неправильный взгляд или кривой наклон головы. Я чувствую эту свободу, о которой мечтал всю жизнь, но почему-то она меня не радует. Даже наоборот, я ощущаю, как море внутри меня заполняет мое сердце, но это не нежность — это горькое чувство, соленое, практически трагичное, если бы я мог быть разочарован. Я слышу крик горничной и хмурюсь, подскакивая со своего места. То же самое делают и все остальные. Я притворяюсь, что ничего не понимаю, и все мне верят — все слепы, как новорожденные котята, которых несут топить в плотно завязанном мешке. Не проходит и минуты, как на огромный, величественный, изящный особняк волной опускается траур. Все носят черное, бесконечно рыдают и приносят мне свои соболезнования, а я, пряча взгляд в своей обуви, приношу соболезнования им. Не потому, что во мне теплится стыд — потому что во мне не играет горе потери. Какой бы жуткой ни была трагедия для всего семейства, церемонию коронации откладывать нельзя. Я так озабочен, что даже не смотрю в сторону скрипки — волосы идеально уложены, рубашка и пиджак — под стать мне, каблуки достаточно громко стучат. Я хочу улыбнуться своему отражению в зеркале, которое должно быть счастливым, но у меня получается только бездушный, жуткий оскал. Я закрываю глаза на пару секунд, пытаясь собраться с мыслями — но у меня не получается, ведь на плече нет струн, а под ухом не раздаются придуманные мной на ходу ноты, поэтому я вынужден вслепую развернуться и идти на самый важный момент в моей жизни с кашей в голове. Мне бы больше понравился смерч. Корона тяжелая. Тяжелее, чем я представлял — но еще тяжелее стоять посреди этого невероятного коридора, по которому я завороженно бегал, будучи мальчишкой и рассматривая портреты всей своей семьи до седьмого колена, и выдерживать все эти назойливые взгляды. При этом я дышу спокойно. Ничто не мешает мне держать себя в руках — даже тихие всхлипы и шорохи носовых платочков. И только когда корона опускается на мою голову, а я не убираю руку от сердца, я чувствую, как по ней струит кровь, марая мои волосы, пачкая виски, стекая аккуратным кольцом по моей голове, прямо на плечи, на шею, на грудь. Я приоткрываю один глаз — совсем немного — чтобы убедиться, что в зале все обеспокоены не более, чем до этого, но красная пелена застилает мои глаза. С ресниц капает багровая, наполовину свернувшаяся жидкость, и я сглатываю, но чувствую не слюну, а кровавый ком — сердце под моей рукой бьется ощутимо быстрее. Сердце тоже обливается кровью. Все заливает моим проклятием. Картины пачкаются отпечатками его морщинистых рук, на всех присутствующих словно вылили по ведру с краской, а я сам чувствую, как крест на моей спине тяжелеет — как он меняет цвет. Спокойное лицо коронатора на секунду мерещится мне отрубленной головой моего отца — с закатившимися глазами и открытым ртом. Я прикладываю неимоверные усилия, чтобы не отшатнуться, чтобы не схватить эту седую голову за волосы и не швырнуть ее в окно, чтобы она навсегда перестала меня преследовать. Я чувствую, что корона оставляет мне шрам на голове, и теперь это изящное, некогда принадлежащее моему отцу кольцо — напоминание о том, какой я монстр. И только когда я, окровавленный и уставший, падаю на королевскую кровать и сжимаюсь в комок, из моих глаз выливается целое море — глубокое, соленое море.