Право на слабость

***

Вечер мягко опускался на Мондштадт, окрашивая черепичные крыши в тёплые янтарные оттенки. Ветер Анемо, вольный сын этого города, играл с флюгерами на шпилях собора, лениво шевелил вывески лавок и доносил из таверн приглушённый гул голосов. «Доля ангелов» не была исключением. Здесь, в этом святилище хмельной свободы, звон бокалов мешался с переборами лир, а сам воздух, казалось, густел от историй, которые рассказывали друг другу завсегдатаи. Дверь таверны распахнулась, впуская внутрь поток прохладного вечера и фигуру, которую здесь ожидали увидеть в самую последнюю очередь. Чарльз, старательно натиравший барную стойку до зеркального блеска, замер с тряпкой в руке. Он узнал её сразу. Золотисто-русые волосы, собранные в безупречный хвост и перевязанные чёрной атласной лентой. Бледная молочная кожа, уставшие, но всё ещё ясные, как небо над городом, голубые глаза. Белоснежный облегающий комбинезон, расшитый золотыми символами Ордо Фавониус и ромбовидными узорами. Поверх был небрежно накинут длинный чёрный фрак, а плечи укрывал короткий сине-золотой плащ. Чёрные перчатки, белоснежные сапоги на высоком каблуке — каждый элемент её облика кричал о статусе, но сейчас во всей её фигуре чувствовалась какая-то щемящая, усталая тяжесть. Будто она несла на своих плечах не только плащ магистра, но и всю тяжесть небес над Мондштадтом. Она не стала проходить вглубь зала. Просто села за барную стойку и, словно этот жест был единственной доступной ей роскошью, положила голову на сложенные руки. — Добрый вечер, действующий магистр, — Чарльз по привычке убрал тряпку под стойку, чтобы не мозолила глаза, и участливо склонил голову. — Чего изволите? Красное вино? Из одуванчиков? Шарлотта сегодня нахваливает новый коктейль — «Поцелуй ветра»… — Сок, — голос Джинн прозвучал тихо, но твёрдо. Она подняла на него взгляд, и Чарльз заметил едва заметные тени под глазами — верных спутниц бессонных ночей. — Виноградный сок, пожалуйста. «Видимо, опять Великий Магистр ушёл „на зов ветра“, — с сочувствием вздохнул про себя Чарльз, доставая чистый стакан. — И всё, как всегда, на ней». Он выбрал на полках ту самую бутылку, что привозили торговцы с винокурни «Рассвет», и наполнил сосуд густым, тёмным, как рубин, соком. Поставил перед Джинн. Несколько мгновений она просто смотрела на стакан, словно собираясь с силами даже для этого простого действия. Затем медленно, через силу, поднесла его к губам и сделала крошечный глоток. Последние дни слились для неё в бесконечную череду бумаг, рапортов и указов. Варка снова не было. Он ушёл в очередную экспедицию, в очередной раз оставив на её хрупкие плечи не просто обязанности, а саму идею Мондштадта — города свободы, который нужно защищать даже от малейшей угрозы. Жаловаться? У неё не было на это права. Ни перед людьми, ни перед семьёй, ни перед собой. Сюда она пришла не за выпивкой. Она пришла, чтобы напомнить себе — за что именно она борется каждую бессонную ночь. Вдохнуть воздух, которым дышат её люди, услышать их смех, впитать их тепло. В таверне было шумно и уютно. Члены Гильдии искателей приключений громко спорили о новом заказе; несколько рыцарей Ордо Фавониус в углу тихо переговаривались, попивая тёмное пиво; а барды, как всегда, перебирали струны, вплетая в звон бокалов песни о героях былых времён. Джинн сделала ещё один глоток, впитывая в себя эту жизнь, ради которой она и готова была работать без сна. И вдруг, сквозь общий гул, она отчётливо услышала знакомые голоса. За дальним столиком, в самом сердце зала, сидели трое: Кэйа, Розария и Эола. Они о чём-то переговаривались. Вернее, перебрасывались колкими, но дружелюбными репликами в основном Кэйа и Розария, а капитан Лоуренс слушала, изредка вставляя короткие, но меткие фразы. Джинн взяла свой стакан и, стараясь не привлекать внимания, направилась к их столику. — Добрый вечер, — сказала она, останавливаясь рядом и позволяя себе лёгкую, усталую улыбку. Кэйа первым поднял на неё глаза, и в его единственном видимом глазу мелькнуло искреннее, неподдельное удивление. — Ого, Джинн! — Он откинулся на спинку стула, с наслаждением делая глоток вина из своего бокала. — Не ожидал тебя тут увидеть. Присаживайся. Ты как раз вовремя — мы тут обсуждаем животрепещущий вопрос: почему барды разучились писать хорошие баллады? Джинн опустилась на свободный стул рядом с Эолой. Дерево приятно скрипнуло под её весом. — Что вас привело сюда? — спросила Эола, внимательно рассматривая уставшее лицо магистра. В её голосе не было привычной колкости, только спокойное любопытство. — Лиза… — Джинн позволила себе виноватый вздох. — Она вытащила меня из кабинода почти силой. Сказала, что если я ещё раз проведу ночь над бумагами, она… ну, в общем, я не стала проверять, что именно она сделает. Решила немного побыть здесь и вернуться. — Не умеете вы отдыхать, действующий магистр, — лениво протянула Розария, даже не меняя своей привычной скучающей интонации. Она сделала глоток и с лёгким прищуром посмотрела на Джинн поверх бокала. — Не умею… — тихо признала Джинн и снова пригубила сок, словно ища в нём защиты от этого разговора. Кэйа, покачивая бокал в руке, с лёгкой усмешкой покачал головой: — Это уже не просто неумение, Гуннхильдр. Это профессиональная деформация. Боюсь, даже если ты утопишь все орденские печати в море, твои руки всё равно будут тянуться к стопке несуществующих бумаг. У тебя это в крови. Джинн посмотрела на него, и в её взгляде мелькнула тень давно заученной истины. — Меня так воспитали… — Её голос звучал тихо, но в нём чувствовалась та самая сталь, которую не сломать простой усталостью. — Вы все знаете девиз моей семьи: «За Мондштадт, как всегда». Я не могу опозорить свою фамилию. Не могу позволить себе быть слабой. Повисла короткая пауза. Бард в зале, словно вторя её словам, заиграл что-то более меланхоличное. — Джинн, — неожиданно подала голос Эола, и в нём не было ни капли привычной холодности. — Иногда нужно идти и против семьи. Против того, что в тебя вбили с детства. Семья — это не всегда приговор. Иногда это просто… люди, которые ошибались. Джинн резко повернулась к ней, и в уставших глазах мелькнула упрямая искра. — Не сравнивай меня с собой, Эола… — выдохнула она, но в этом выдохе не было злости, только боль. — Мы… мы с тобой разные. — Она допила остатки сока одним долгим глотком и с глухим стуком поставила пустой стакан на стол. — Я не могу, как ты, просто пойти против. Против всего. Меня растили не как аристократку, которую нужно приручить. Меня растили как рыцаря. Рыцаря, который должен защищать. Народ. Город. От всего. Даже от самой себя, если потребуется. В её голосе прозвучала такая неподдельная усталость и одновременно непоколебимая решимость, что даже Розария на мгновение перестала лениво помешивать вино и внимательно посмотрела на магистра. Кэйа допил своё вино и вдруг хитро прищурился, подавшись вперёд и опираясь локтями о стол. В маслянистом свете ламп его синяя кожа отливала тёплым серебром, а единственный глаз блестел авантюрным огоньком. — Знаешь, Гуннхильдр, — начал он вкрадчиво, — мы тут все люди опытные. Бывалые. Профессионалы. — Он обвёл рукой стол, указывая на себя, Эолу и даже на закатившую глаза, но промолчавшую Розарию. — И, глядя на то, как ты мужественно, но совершенно безнадёжно пытаешься расслабиться с одним стаканом сока… У меня возникло предложение. Джинн насторожилась. Она уже достаточно хорошо знала Кэйю, чтобы понимать: когда он начинает говорить таким тоном, жди подвоха. Или чего-то очень весёлого. Или и того, и другого сразу. — Мы можем попробовать научить тебя расслабляться, — произнёс капитан кавалерии с самым серьёзным видом, на который только был способен. Вопрос застыл в глазах Джинн, расширившихся от лёгкого недоумения. Кэйа выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом, и продолжил: — Мы заключим с тобой пари. — Он поднял указательный палец, привлекая внимание. — На этот вечер мы отбрасываем все звания. Все титулы. Забываем о долге и прочей скуке. — Он эффектно махнул рукой, словно стирая всё это с воображаемой доски. — Остаёмся просто… мы. И пьём на спор. — На спор? — переспросила Джинн, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то, похожее на азарт, которого она не испытывала уже очень давно. — Именно. Кто из нас двоих выпьет больше, тот и выиграл. — Кэйа указал на себя и на неё. — Проигравший оплачивает счёт. За весь стол, заметь. Это добавляет вечеру остроты. Джинн прищурилась. Перевела взгляд на Эолу — та смотрела на неё с непроницаемым лицом, но в уголках губ пряталось что-то, подозрительно похожее на улыбку. Розария, допив вино, поставила бокал на стол и с неподдельным интересом наблюдала за развитием событий. — Почему у меня такое ощущение, — медленно проговорила Джинн, в упор глядя на Кэйю, — что ты просто хочешь, чтобы я оплатила ваш счёт? Ты опять всё продул в карты? Розария фыркнула, не сдержавшись. Эола отвернулась, сделав вид, что изучает узор на стене, но плечи её мелко задрожали. Кэйа же приложил руку к сердцу с самым оскорблённым видом. — Джинн! Ты ранишь меня в самое сердце! Мои финансовые дела — это сугубо личная тайна, покрытая мраком и… ну, ладно, возможно, частично покрытая долгами перед Чарльзом. Но дело не в этом! Дело в принципе! В благородном состязании! — Он выдержал паузу и добавил уже серьёзнее, глядя ей прямо в глаза: — Дело в том, чтобы ты хоть раз в жизни позволила себе быть не магистром. Просто Джинн. Хотя бы на один вечер. В его глазах не было привычной насмешки. Только тёплая, почти братская забота, которую он так редко позволял себе показывать. Джинн смотрела на него, и где-то глубоко внутри неё что-то дрогнуло. Она вспомнила, зачем пришла сюда. Чтобы напомнить себе, за что бороться. Чтобы вдохнуть воздух свободы. А что, если… попробовать её на вкус? Буквально? — Ну… хорошо. — Она протянула руку через стол и пожала его ладонь. Рукопожатие вышло крепким, решительным. — Я согласна. Розария чуть усмехнулась, поднимаясь из-за стола и жестом показав, что выйдет на перекур. Игра началась.

***

Сначала всё шло легко и даже весело. Кэйа разливал вино по бокалам, они чокались — сначала торжественно, потом всё более расслабленно — и пили. Первая бутылка ушла незаметно, под разговоры ни о чём и обо всём сразу. Эола, наблюдавшая за ними, изредка вставляла колкие замечания, но в основном просто наслаждалась зрелищем, потягивая своё вино. Вторая бутыль последовала за первой. Джинн чувствовала, как по телу разливается приятное тепло, как отпускают стальные зажимы в плечах, как мысли становятся более плавными и менее тревожными. Она даже рассмеялась какой-то шутке Кэйи — искренне, звонко, как не смеялась уже долгие месяцы. На третьей бутылке Джинн отчётливо осознала, что пьяна. Не сильно, но достаточно, чтобы мир вокруг приобрёл слегка размытые, но удивительно приятные очертания. Голоса звучали мягче, музыка барда казалась невероятно красивой, а лица сидящих за столом — самыми родными во всём Мондштадте. — Ты как? — спросил Кэйа, разливая остатки третьей бутылки. Его речь была всё ещё чёткой, но в глазах появился тот особый блеск, который бывает только у людей, уже перешагнувших свою обычную норму. — Я… — Джинн задумалась, пытаясь сформулировать мысль, и поняла, что это почему-то невероятно сложно. — Кажется, я понимаю, почему вы так любите это дело, — наконец выдала она, кивая на бокалы. Эола, которая тоже не отставала от компании, вдруг улыбнулась — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую так ценили те немногие, кому доводилось её видеть. — Главное — не забыть завтра, что ты это говорила, — заметила она. — А то утреннее похмелье — злейший враг философских откровений. — У неё будет не просто похмелье, — хмыкнул Кэйа, открывая четвёртую бутылку. — У неё будет личная встреча с Барбатосом. В прямом смысле. Джинн, ты вообще ела сегодня? Джинн честно попыталась вспомнить, когда ела в последний раз. Завтрак? Был ли завтрак? Кажется, Лиза приносила ей бутерброд… или это было вчера? — Кажется, да, — неуверенно сказала она. — Великолепно. — Кэйа тяжело вздохнул, но бокалы наполнил. — Тогда пей медленнее. Мы никуда не спешим. Четвёртая бутылка опустела как-то незаметно. Пятая появилась на столе словно по волшебству — Чарльз, видимо, решил, что сегодняшний вечер стоит занести в анналы истории таверны, и подносил новые бутылки с завидной оперативностью. И вот тут у Джинн всё поплыло окончательно. Она обвела мутнеющим взглядом компанию. Эола, обычно такая сдержанная и холодная, сейчас заметно расслабилась — сидела, откинувшись на спинку стула, и с какой-то задумчивой полуулыбкой рассматривала пустой бокал. Вино явно сделало своё дело: ледяная принцесса таяла на глазах. Взгляд Джинн переполз на Розарию, которая уже вернулась и теперь лениво потягивала вино, глядя в пространство с обычным непроницаемым выражением. Понять, пьяна она или нет, было решительно невозможно — монахиня умела держать лицо даже в самых безнадёжных ситуациях. Кэйа… Кэйа тоже заметно опьянел. Его идеальная осанка сменилась расслабленной позой, а речь, хоть и оставалась связной, стала чуть более… философской. Он только что минут пять рассуждал о том, что шляпы — это не просто головные уборы, а отражение внутреннего мира человека. Эола слушала и кивала с таким серьёзным видом, что Джинн заподозрила: её подруга по бокалу тоже перешагнула черту, за которой уже не важно, о чём говорить. Джинн вновь положила голову на руки, пытаясь унять лёгкое головокружение. Никогда в жизни она не пила столько вина за раз. После пятой… или шестой?.. она перестала понимать, где заканчивается она и начинается стол. — Эй, Гуннхильдр, ты жива там? — донёсся до неё голос Кэйи, словно сквозь толщу воды. Джинн с трудом подняла голову и поняла, что Эола снова разливает рубиновую жидкость по бокалам. «Я не… не могу проиграть… — пронеслось в голове Джинн, когда она смотрела на наполняющийся бокал. Где-то в глубине сознания, ещё не до конца утонувшем в алкогольном тумане, загорелся знакомый огонёк. Долг. Честь. Соревнование. — За Мондштадт…» С плохой координацией, заставляющей руку ходить ходуном, она всё же ухватилась за ножку бокала. Поднесла его к губам. Сделала глоток. Вино потекло не только в рот, но и по подбородку, заливая белоснежный комбинезон. Джинн попыталась остановиться, но тело слушалось плохо. Она пила, и вино лилось мимо, но она упрямо продолжала, пока в бокале не осталось на донышке. — Ого, — прокомментировала Розария, наблюдая за этим действом с философским спокойствием. И в этот момент, когда вечер казался уже окончательно и бесповоротно прекрасным, сзади раздался тяжёлый, хорошо знакомый скрип половиц. Воздух стал ощутимо плотнее — словно вместе с гостем в таверну вошла сама ночь. — И кто за всё это будет платить? — раздался низкий, спокойный голос прямо над их головами. — Надеюсь, это будешь ты, капитан? Весь стол, включая слегка захмелевшую Эолу и даже невозмутимую Розарию, дружно поднял головы. Перед ними стоял хозяин заведения — Дилюк Рагнвиндр. Высокий, с огненно-красными волосами, небрежно спадающими на лоб. Его глаза, такие же алые, как и волосы, медленно обводили компанию тяжёлым, оценивающим взглядом. Чёрная рубашка с закатанными рукавами, открывающая мускулистые предплечья, и этот фирменный, прожигающий насквозь взгляд, от которого даже у пьяного захмелевшее сознание пытается взять себя в руки. Взгляд Дилюка скользнул по Кэйе (тот попытался изобразить невинность, что у пьяного выходило откровенно плохо), по Розарии (та невозмутимо встретила взгляд), по Эоле (которая вдруг вспомнила, что она аристократка, и выпрямилась с максимально возможным достоинством) — и остановился на новом лице в их компании. На лице, которое он никак не ожидал здесь увидеть. — Джинн? — В его голосе впервые за вечер мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с растущей тревогой. — Ты что тут делаешь? Джинн подняла на него мутный взгляд. Перед ней расплывалось красно-чёрное пятно, которое почему-то очень хотелось назвать «Дилюк». — Дилюк… — невнятно пробормотала она, икнув. — А ты… тоже здесь? Давно не виделись… Повисла гробовая тишина. Эола прикрыла глаза рукой. Розария с интересом уставилась в потолок, мысленно молясь всем анемо-богам, чтобы они сделали её невидимкой. Кэйа же, несмотря на своё состояние, понял, что сейчас наступит момент истины. Дилюк перевёл тяжёлый взгляд на него. — Вы её споили? — Голос звучал ровно, но от этого ровного тона по спине Кэйи пробежал ледяной холодок, не имеющий никакого отношения к опьянению. — Это был дружеский спор! — Кэйа выставил руки вперёд, защищаясь. — Чтобы она расслабилась! Мы и выпили-то совсем немного… Он запнулся, окинув взглядом гору пустых бутылок на столе. Аргумент «немного» звучал неубедительно даже для него самого. Дилюк не удостоил его ответом. Он шагнул ближе к Джинн и внимательно посмотрел на неё. То, что он увидел, заставило его глаза чуть заметно сузиться. Джинн сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, словно это был спасательный круг в бушующем море алкоголя. Её лицо было бледнее обычного, на лбу выступила лёгкая испарина. Глаза пытались сфокусироваться на Дилюке, но им это удавалось с переменным успехом. Она открыла рот, явно собираясь что-то сказать, но вместо связной речи вырвалось нечто нечленораздельное. Она боролась из последних сил. То ли чтобы не уснуть прямо здесь, на столе среди пустых бутылок. То ли чтобы не сделать то, что обычно случается после пятой бутылки вина, выпитой на голодный желудок. Судя по лёгкой зелени на её лице, второе было даже более вероятно. В любом случае, ей явно пора домой. Дилюк вздохнул — тем самым тяжёлым вздохом человека, который привык разбирать последствия чужих решений. Он шагнул к Джинн, и в этом движении не было ни капли осуждения — только усталая, привычная забота. — Пойдём, — тихо сказал он. Осторожно, но уверенно он помог ей подняться со стула. Одной рукой он закинул её руку себе на шею, другой обнял за талию, поддерживая. Джинн повисла на нём, как тряпичная кукла, полностью лишившись способности держаться на ногах самостоятельно. — Осторожно… — пробормотала она куда-то в район его плеча. — Я сама… — Конечно, сама. — Голос Дилюка был ровным, но он не сделал ни малейшей попытки её отпустить. — Ты всегда сама. Именно поэтому ты сейчас в таком состоянии. Он развернулся, увлекая Джинн к выходу. На пороге остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Чарльз! Бармен, наблюдавший за этой сценой с философским спокойствием человека, видавшего и не такое, мгновенно подобрался. — Весь счёт за их столом — капитану кавалерии. — Голос Дилюка звучал так, будто он говорил о погоде. — И проследи, чтобы они оплатили до закрытия. — Будет сделано, господин Рагнвиндр, — кивнул Чарльз, пряча улыбку в усы. — Эй! — возмутился Кэйа, пытаясь встать и чуть не упав обратно на стул. — Это нечестно! Мы же вместе пили! — Жизнь нечестна, капитан, — не оборачиваясь, ответил Дилюк. — Особенно когда поишь действующего магистра до потери сознания. И он вышел, унося с собой почти бессознательную Джинн, оставив за спиной тяжёлую тишину. Розария проводила их взглядом и, повернувшись к Кэйе, подняла бокал. — Ну что ж. За то, чтобы у тебя были деньги расплатиться. — У меня нет денег, — мрачно ответил Кэйа. — Значит, будешь мыть посуду, — философски заметила Эола, и все трое, несмотря ни на что, рассмеялись.

***

Ночной воздух Мондштадта ударил в лицо прохладой, и Джинн судорожно вдохнула, пытаясь справиться с головокружением. Звёзды над головой кружились в каком-то безумном хороводе, а фонари расплывались в золотистые пятна. — Дилюк… — тихо пробормотала она. — Я… я не пьяна… — Конечно, нет, — спокойно ответил он, продолжая уверенно вести её по пустынной улице. — Ты просто решила проверить, насколько прочны узы между рыцарским достоинством и дном бутылки. — Это был спор… — попыталась объяснить Джинн, но язык заплетался. — Кэйа сказал… расслабиться… я хотела… — Ты хотела расслабиться, — закончил за неё Дилюк. В его голосе не было осуждения. Только усталое понимание. — Ты всегда хочешь как лучше. И всегда забываешь о себе. Джинн замолчала, потому что не могла с этим спорить. И потому что боялась, что если откроет рот, то её всё-таки вывернет прямо на мостовую. Дилюк почувствовал, как она напряглась, и чуть замедлил шаг. — Потерпи, — сказал он тише. — Скоро будем на месте. Я отведу тебя в особняк. Там переночуешь. — Нет… я должна… в Ордо… — запротестовала Джинн. — В особняк Рагнвиндр, — повторил он тоном, не терпящим возражений. — Там тебя никто не увидит в таком состоянии. И там есть, где отлежаться. Адэлинда приготовит отвар. Джинн хотела возразить, но вместо этого просто кивнула, утыкаясь носом в его плечо. От Дилюка пахло огнём Пиро зрения, древесным дымом и терпким вином, и почему-то этот запах казался сейчас самым надёжным во всём Мондштадте. Они прошли ещё немного в тишине, нарушаемой только шаркающими шагами Джинн, которую он практически нёс, и ровной поступью Дилюка. — Прости… — вдруг прошептала она. — За что? — За то… что так вышло. За то, что ты меня тащишь. За то, что я… слабая. Дилюк остановился. Он аккуратно, но настойчиво развернул её к себе лицом и заставил поднять голову. В свете луны его алые глаза казались почти чёрными, но в них горел тот самый огонь, который она всегда в нём ценила. — Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ты — не слабая. Ты — самая сильная из всех, кого я знаю. Ты несёшь на своих плечах целый город и никогда не жалуешься. Один вечер слабости — это не слабость. Это право человека. Ты имеешь на него право, Джинн. Запомни это. Джинн смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы — то ли от вина, то ли от усталости, то ли от его слов, которые упали на самую сухую, измученную почву её души благодатным дождём. — Спасибо, — прошептала она. Дилюк кивнул и снова подхватил её, увлекая вперёд.

***

Внутри особняка было тихо и торжественно. Мерцающий свет камина в холле отбрасывал пляшущие тени на стены, украшенные гобеленами с историей рода Рагнвиндр. Дилюк, не отпуская Джинн, повёл её к лестнице. — Аделинда! — негромко позвал он, и через мгновение на лестнице бесшумно появилась элегантная женщина в строгом платье, с неизменной доброжелательной улыбкой. — Господин Дилюк? — Она перевела взгляд на Джинн, и в её глазах мелькнуло понимание, но ни тени осуждения или удивления. Адэлинда слишком долго служила в этом доме, чтобы удивляться. — О, госпожа магистр… С ней всё в порядке? — Перебрала немного, — коротко ответил Дилюк, поднимаясь по ступеням. — Подготовь, пожалуйста, гостевую комнату. И принеси что-нибудь из одежды, во что можно переодеться. Мою старую рубашку. — Сию минуту, господин. — Аделинда исчезла так же бесшумно, как и появилась. Дилюк довёл Джинн до гостевой спальни — просторной комнаты с высоким потолком, массивной кроватью под балдахином и камином, в котором уже уютно потрескивали дрова. Окна выходили в тёмный сад, и лунный свет серебрил листья деревьев. Он аккуратно подвёл Джинн к кровати и помог ей сесть на мягкий матрас, обтянутый тёмно-бордовым бархатом. Девушка тут же зажмурилась и потерла виски, пытаясь унять пульсирующую боль. В дверь тихо постучали, и вошла Адэлинда. В руках она несла аккуратно сложенную рубашку — старую, из тончайшего полотна, когда-то белую, а теперь чуть тронутую временем, но всё ещё пахнущую лавандой и домом. — Благодарю, Аделинда, — кивнул Дилюк, принимая рубашку. — Приготовить отвар? — тихо спросила женщина, с сочувствием глядя на раскрасневшееся лицо Джинн. — Да, если можно. И стакан воды. Аделинда бесшумно удалилась, прикрыв за собой дверь, и они остались вдвоём в мерцающем полумраке свечей. Джинн сидела на кровати, пытаясь справиться с непослушными пальцами. Белоснежный комбинезон, ещё недавно такой безупречный, сейчас был залит вином, помят и явно требовал срочной чистки. Трясущимися руками она кое-как отстегнула застёжку накидки. Пальцы скользили по металлу, не желая слушаться. Наконец пряжка поддалась, и тяжёлый сине-золотой плащ соскользнул с плеч, упав на постель. Белоснежный комбинезон туго облегал её тело, и теперь, без плаща, Джинн выглядела почти беззащитной — раскрасневшаяся, с мутным взглядом, с влажными от пота прядями у висков. Дилюк стоял рядом, наблюдая за ней. В его взгляде боролись забота, усталость и что-то ещё, чему он сам не хотел давать имени. Он видел Джинн сотни раз — на совещаниях, на улицах, в окружении рыцарей. Всегда собранную, всегда безупречную, всегда — действующего магистра. Сейчас перед ним сидела просто уставшая девушка, которая позволила себе на один вечер снять эту броню. И от этой беззащитности у него что-то сжималось внутри. — Дай помогу, — тихо сказал он, опускаясь на одно колено перед ней. Джинн посмотрела на него сверху вниз. В свете свечей его красные волосы отливали золотом, а глаза казались тёмными, бездонными. Он осторожно взял её ногу в свои руки — большие, тёплые, сильные — и принялся расшнуровывать высокий белоснежный сапог. В комнате стояла звенящая тишина. Слышно было только потрескивание дров в камине да сбивчивое дыхание Джинн. Она смотрела, как ловко его пальцы управляются со шнуровкой, как бережно он держит её ногу, словно боясь причинить боль. Зрелище было до невозможности интимным. И вдруг, повинуясь какому-то странному, совершенно не свойственному ей порыву, Джинн подняла руку. Медленно, словно во сне, она коснулась его головы. Её пальцы в чёрных перчатках скользнули в его огненно-рыжие волосы — мягкие, тёплые на ощупь, пахнущие дымом и ветром. Дилюк замер. Он медленно поднял голову и встретился с ней взглядом. В её глазах — затуманенных, голубых, бездонных — плескалось что-то, чему он не мог подобрать названия. Благодарность? Нежность? Или просто отчаянное желание прикоснуться к живому теплу посреди ледяной пустыни одиночества? — Дилюк… — выдохнула она, и её пальцы чуть сжались, пропуская пряди волос. Он не двигался. Смотрел на неё снизу вверх, чувствуя, как сердце пропускает удар, а затем начинает биться где-то в горле. В этой позе — он на коленях, она на кровати, её рука в его волосах — было что-то невероятно правильное и одновременно пугающе неправильное. Слишком личное. Слишком откровенное для них двоих, привыкших к броне и дистанции. — Джинн… Она не дала ему закончить. Подавшись вперёд, Джинн коснулась его губ своими. Очень нежно, с огромной, выплеснувшейся наружу нежностью, на которую только была способна её уставшая душа. Через мгновение она отстранилась и переместила руки с его волос на его щёки. Она гладила его скулы большими пальцами и сквозь ткань перчаток чувствовала, как под её ладонями бьётся его пульс — часто, сильно, горячо. Он смотрел в её пьяные голубые глаза. На губах всё ещё оставался привкус вина, которое она пила час назад в его таверне. Дилюк поднял руку, накрыл её ладонь, пытаясь убрать, но не смог. Джинн мягко, но настойчиво вернула руки обратно. — …нет. — Джинн, не надо… — прошептал он, но в голосе не было уверенности. Она вновь потянулась к нему и поцеловала — но на этот раз более требовательно, вкладывая в этот поцелуй всю ту боль, усталость и одиночество, что копились годами. Дилюк замер всего на секунду — а затем ответил. Его рука легла ей на талию, притягивая ближе, и в этом жесте не осталось ни капли сомнений. Девушка обвила руками его шею, прижимаясь ближе, и нетерпеливо потянулась к его жилетке, путаясь пальцами в дорогой ткани. Дилюк, всё ещё стоявший на колене, плавно поднялся, и в этом движении чувствовалась та самая хищная грация, которую он обычно так тщательно скрывал. Он мягко, но властно опрокинул её на кровать, продолжая поцелуй, и Джинн выдохнула ему в губы что-то неразборчивое — то ли его имя, то ли просто всхлип облегчения. Свечи в канделябрах вздрогнули, отбрасывая на стену их сплетённые тени. Он запустил одну руку в её светлые волосы, и атласная чёрная лента скользнула вниз, освобождая золотистый водопад, разметавшийся по тёмно-бордовой подушке. Джинн, словно во сне, повторила его жест — потянулась к его волосам и стянула резинку, сдерживающую огненно-рыжие пряди. Они рассыпались, коснулись её лица, и она вздрогнула от этого прикосновения — такого интимного, такого правильного, такого давно желанного. Вторая рука Дилюка медленно скользила по её боку — сначала по тонкой ткани комбинезона, потом выше, к талии, очерчивая линии, которые он, казалось, запоминал кончиками пальцев. Поцелуй становился глубже, их дыхание смешивалось, и Джинн чувствовала, как земля уходит из-под ног — хотя она и так уже лежала на кровати. Их языки сплелись в медленном, тягучем танце, и в этом танце не было спешки, только давно забытая нежность и что-то ещё, чему они оба боялись дать имя. А потом всё резко прекратилось. Дилюк замер, чувствуя, как её губы обмякли под его губами. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в её лицо. Джинн спала. Её ресницы — светлые, чуть подрагивающие — опустились на щёки, дыхание выровнялось и стало тихим и ровным, как у ребёнка, который наконец-то перестал бороться со сном. Вино, усталость и долгожданное расслабление сделали своё дело — она отключилась прямо в его руках, даже не осознав этого. Дилюк застыл, опираясь на локти и глядя на неё сверху вниз. В мерцающем свете свечей она казалась такой беззащитной — без строгого хвоста, без плаща магистра, без этой вечной брони ответственности. Просто девушка. Просто Джинн. Та Джинн, которую он знал когда-то давно, до того, как жизнь развела их по разные стороны баррикад. Он медленно выдохнул, закрывая глаза на секунду, словно собирая себя заново по кусочкам. Затем осторожно, стараясь не потревожить её сон, поднялся с кровати. Дилюк взял с кресла рубашку — мягкую, пахнущую лавандой. Вернулся к кровати и с предельной осторожностью, с какой обращаются с самым хрупким сокровищем, принялся расстёгивать её комбинезон. Пальцы, привыкшие к мечу и бокалам, сейчас действовали с невероятной бережностью. Он старался не смотреть, не позволял себе лишнего — не потому, что не хотел, а потому, что это было бы неправильно. Слишком неправильно. Когда белоснежный, залитый вином комбинезон был аккуратно снят и отброшен в сторону, Дилюк натянул на неё рубашку. Та оказалась велика — плечи сползали, рукава закрывали ладони. Но она была тёплой и мягкой, пахла домом. Джинн во сне что-то довольно пробормотала и свернулась калачиком, утыкаясь носом в подушку. Дилюк укрыл её тяжёлым бархатным одеялом, тщательно заправив края, чтобы не дуло. На мгновение его рука замерла в воздухе над её головой — он почти коснулся её волос, но в последний момент отдёрнул пальцы. Не сейчас. Он подошёл к прикроватной тумбе, зажёг ещё одну свечу, чтобы в комнате не было темно, если она проснётся. Затем его взгляд упал на небольшой лист бумаги и перо, что всегда лежали в ящике для гостей. Дилюк сел в кресло у камина и, глядя на спящую Джинн, написал несколько строк. Когда чернила высохли, он сложил письмо, запечатал его своей личной печатью — фамильным гербом Рагнвиндр, соколом на алом поле — и поставил на тумбу рядом со стаканом воды, который, неслышно появившись, оставила Адэлинда. Перед уходом он обернулся в дверях. Джинн спала, утонув в огромной кровати, и лунный свет серебрил её волосы, разметавшиеся по подушке. Дилюк тихо прикрыл за собой дверь, унося в себе тепло её губ и тяжесть собственного, так и не сделанного выбора.

***

Утро встретило Джинн пульсирующей болью в висках. Кто-то, казалось, поселил внутри её черепа маленького кузнеца, который с особым усердием отбивал молотом по наковальне. Девушка застонала и попыталась перевернуться на другой бок, но даже это простое движение отдалось во всём теле тяжёлой ломотой. Она приоткрыла один глаз и тут же зажмурилась — солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, оказался невыносимо ярким. Где она? Мысли ворочались медленно, как камни на дне реки. Вчера… таверна, спор с Кэйей, вино… много вина… а потом… потом был Дилюк? Джинн резко села на кровати, игнорируя взбесившийся пульс в голове, и огляделась. Высокие потолки, тяжёлая мебель из тёмного дерева, камин, в котором уже не горел огонь, и огромное окно, выходящее на залитые солнцем виноградники. Виноградники. Особняк Рагнвиндр. Она перевела взгляд на себя и обнаружила, что одета в чью-то старую рубашку — явно мужскую, явно дорогую, пахнущую лавандой и ещё чем-то неуловимо знакомым — тем самым, чем пахло от Дилюка вчера ночью. Вчера ночью. Память услужливо подкинула обрывки: его руки на её талии, его губы на её губах, его пальцы в её волосах… а потом — провал. Джинн залилась краской и спрятала лицо в ладонях. Боги. Что она натворила? Головная боль напомнила о себе новым приступом, и Джинн, морщась, опустила руки. Её взгляд упал на прикроватную тумбу, где стоял стакан с водой, пузырёк с мутноватым отваром и лежал аккуратно сложенный лист бумаги, запечатанный алой печатью. Печатью семьи Дилюка. Джинн осторожно, словно боясь обжечься, взяла письмо, сломала печать и развернула лист. Почерк был ровным, твёрдым, без единой лишней завитушки — таким же, как сам Дилюк. «Доброе утро. На тумбе стоит отвар от похмелья. Пей сразу, не задумывайся — Аделинда знает толк в таких вещах. Если понадобится что-то ещё, обращайся к ней, она в курсе. Я не знаю, помнишь ли ты вчерашний вечер, но если помнишь… не ищи в этом смысла. Ты была пьяна. Я был… неважно. И мой тебе совет: больше никогда не пей с Кэйей. Ни под каким предлогом. Он плохо влияет на людей.

Дилюк»

Джинн перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. В словах сквозила привычная сдержанность, но между строк… что было между строк? Ей показалось, или в последней фразе про Кэйю пряталась тень той самой ночной нежности? Она чуть улыбнулась и потянулась за отваром. Тот оказался горьковатым, терпким — она различила волчий крюк, мяту, одуванчик и ещё с десяток трав, названий которых не знала. Но питьё странным образом помогало: головная боль отступала, мысли прояснялись, а тело переставало ощущать себя чужим и неподъёмным. Осушив стакан до дна, Джинн отставила его в сторону и снова посмотрела на письмо. Пальцы теребили край бумаги. «Не ищи в этом смысла», — написал он. Но смысл уже был. И она это чувствовала каждой клеточкой своего тела, на котором всё ещё горели отпечатки его пальцев. Её взгляд упал на атласную чёрную ленту, аккуратно сложенную на том же столике — кто-то (Аделинда? Дилюк?) подобрал её с пола и положил на видное место. Джинн взяла ленту, провела пальцем по гладкой, прохладной ткани. Вчера он распустил её волосы. Она помнила это прикосновение — кончиками пальцев, кожей, каждой клеточкой, даже если разум пытался спрятать воспоминания подальше. Она поднялась с кровати и, чуть пошатываясь, подошла к окну. Виноградники простирались до самого горизонта, укутанные золотистой дымкой утреннего солнца. Гроздья ещё не созрели, но уже обещали будущий урожай. Где-то там, среди этих рядов, наверное, бродил Дилюк — проверял лозы, делал вид, что ночь ничего не значила. Но Джинн знала: значила. И это знание грело её сильнее любого солнца. Она прислонилась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза. Что теперь делать? Как смотреть ему в глаза? Как делать вид, что ничего не было, если каждое прикосновение вчерашней ночи всё ещё горело на её коже? И самое главное — хочет ли она делать вид? Внизу хлопнула дверь. Джинн открыла глаза и увидела, как по дорожке к особняку идёт Адэлинда с корзиной свежих трав. Экономка подняла голову, заметила Джинн у окна и приветливо помахала рукой — ни тени осуждения или насмешки на лице. Только тёплая, понимающая улыбка. Джинн помахала в ответ и улыбнулась — впервые за это утро. Что бы ни случилось дальше, она была жива. Мондштадт стоял на месте. Солнце всё так же освещало виноградники. А письмо на тумбе грело ей спину взглядом алой печати. Будет ли продолжение? Она пока не знала. Но ветер Анемо, залетевший в приоткрытую форточку, ласково шевельнул её волосы, словно подсказывая: «Поживём — увидим».

***