Пионы

Увижу ль, о друзья! народ неугнетённый

И рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством свободы просвещённой

Взойдёт ли, наконец, прекрасная заря?

*** Питер. Зима 2025. Вечер. Невский тонул в огнях. Гирлянды, наконец, горели ровно, красиво, по-настоящему — Миша сдержал слово, с чиновниками разобрались, деньги вернули, арки сияли. Слишком ярко, подумал вдруг Романов. Режет глаза. "..." Они собрались у Казанского. Не по призыву, не по команде — просто так. Сотня, может, больше. Молодые, совсем юные, с глазами, в которых ещё не погас свет. Кто-то принёс гитару, кто-то — колонку с микрофоном. Кто-то — просто себя. Александр стоял в стороне, у колоннады, в длинном чёрном пальто, с круглыми очками на переносице. Пальцы мёрзли даже в перчатках. Он сунул руки в карманы. "Перемен! Требуют наши сердца!" Сотни уже, в унисон. Старая, казалось бы, песня, а звучит все также. Как дыхание. Дыхание эпохи, дыхание протеста против эпохи. Романов отвёл глаза вниз. Всегда так было, не так ли? Люди рифмуют в стихах и прячут в прозе то, что нельзя сказать открыто. Как Пушкин. Как Булгаков. Как.. Сейчас. Петербург прикрыл веки на секунду. Вдохнул холодный воздух, обжигающий лицо. Сырость с Невы. Что-то химическое, чем в этом десятилетии пахнет от молодой толпы. И вдруг — сквозь всё это — ему показалось, что пахнет гарью. Странно. Откуда? Он открыл глаза. Всё было обычным. Огни, снег, подростки. Поют. Перемен! Требуют наши глаза. Гарь исчезла. Наваждение. *** Квартира. Поздний вечер. Он сидел в кресле у окна, всё ещё в пальто. Разулся, сложив обувь на полку, но верхнюю одежду почему-то не снимал. Было чуть жарко, чуть душно, текстура тончайшего кашемира вдруг начала натирать. Телефон лежал рядом — он не смотрел в окно. Смотрел в окно, на огни ночного города. Они горели ровно. Слишком ровно. Как будто их нарисовали. На низком столике впереди стояла чашка с чаем — остывшим, темным, который он не допил и не вылил перед уходом. Он поднёс чашку к губам и сделал глоток — холодный, противный, горчит. Поставил на столик. Уровень чая с стакане чуть опустился, но прежний уже отпечатался тёмным кольцом. Что внутри свело — беспорядок. Омерзительно. Он вдруг подскочил, словно током ударенный, схватил со стола чашку, чуть дрожащими руками, и понёс на кухню. Почему-то, это было важно. Вода из крана — всегда сначала холодная, пока не стечёт, губка противно-мокрая. Холодная вода по холодным рукам, как плетью по спине, рукава пальто намочил.. закатал рукава, неудобно, но все равно. Проще, почему-то, так, чем снять пальто. Он оттирал кружку с особым тщанием, пока она не стала идеально прозрачной, без следов чайного налёта. Вытер полотенцем. Выдохнул. Так лучше.. Да, так ведь гораздо лучше. Поднял кружку, смотря на неё через свет лампы. Он определённо любил холодный свет больше теплого. Тёплый слишком напоминал советские квартиры. Внезапно — звук вызова, звонок в телеграм. Саша вздрогнул на месте, ставя чашку на стол — немного слишком резко, слишком громко, — и поспешил в комнату, где телефон остался на диване. Видеозвонок. Миша. Он провёл пальцем по экрану, — руки холодные, все ещё влажные, экран плохо слушался. Брови чуть свелись к переносице — сам не заметил, как так напрягся, от чего? "..." Сквозь экран на него смотрели голубые глаза. Усталые, с привычными синяками, но взгляд в них тёплый, нежный. Миша сидел, за окнами мелькали огни ночной трассы. Мелькали слишком быстро, подумал Саша. Или это у него в глазах рябит? «Привет, иноагент.» Московский говорил тихо, и в голосе не было ни злости, ни насмешки. Только усталая, бесконечная ласка. «Не замёрз?» Саша выдохнул. Сам не заметил, что задержал дыхание. "..Я не замёрз. И я не иноагент." «А кто ж тогда?» Миша чуть улыбнулся, и морщинки у глаз собрались знакомым узором. «Стоишь с детьми, поёшь Цоя. Вся страна уже обсудила. Телеграм-каналы гудят.» "Пусть гудят." Романов пожал плечами, отводя взгляд куда-то в сторону и вверх, но внутри что-то ёкнуло. Холодком по позвоночнику. "Это не политика. Это.. песни." "Знаю. Поэтому и звоню." Александр чуть поджал губы. Ему все равно? Он смеётся надо мной? Считает это детской истерикой, не заслуживающей внимания? Он что, не понимает? "..." Нет. Он.. Всё понимает. Он говорит мне — я понимаю. И может, где-то в глубине даже признает, что я прав. Но он ничего не может изменить. Потому и улыбается. Потому и смотрит так.. И я всё равно люблю тебя. "..Ты как?" Голос Александра тихий после паузы. Пальцы, державшие телефон, совсем замёрзли. "Еду." И улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Саши всегда сжималось сердце. "Скоро буду." "..." Звонок оборвался. Экран погас. В комнате... снова стало тихо. Как-то звеняще. "..." Романов посидел ещё с минуту, глядя в чёрное стекло. Потом встал, наконец снял пальто, повесил на плечики в шкафу прихожей, прошёл на кухню. Вытер руки. Поставил чайник. Зачем-то поправил салфетки на столе. Потом ещё раз. Потом ещё. Пальцы не слушались. Он ждал его. Всегда ждал. Триста лет ждал. *** Он вернулся в комнату, взял телефон, машинально открыл телеграм. Лента новостей. Сверху — знакомый логотип одного из крупных каналов. Заголовок: «Московский: "Они нас пытаются душить — будем отвечать им взаимностью".» "..." Саша замер. Палец сам нажал на пост. Развернул. Текст был жёстким, бескомпромиссным, цитата с какой-то международной конференции. Но главное было ниже. Фото. Михаил на трибуне. Тот самый жёсткий зачес назад, дорогой костюм, крест на шее. И глаза. Красные. Ярко-красные. Не отблеск, не блик вспышки, как у старых фотоаппаратов — настоящий, глубокий, пульсирующий алый цвет. И улыбка. Не та, домашняя, усталая, которая смотрела на него через экран, так похожая на ту, которой он улыбался ему в покоях Зимнего в 19 веке, когда Москва был так похож на домашнего снежного барса, греющегося на ковре у камина. Другая. Та, что не обещает ничего хорошего. Та, от которой у врагов подкашиваются колени, а у союзников крепнет вера. Та, с которой он пришёл в 1917. Саша смотрел на фото. Минуту. Две. Гарью.. запахло снова. Теперь явственно. Или просто наваждение..? В висках, отчего-то, застучало. Он перевёл взгляд на окно, за которым всё так же горел его город, его дети, его вечность. Огни горели ровно. Слишком ровно. Как будто их кто-то нарисовал, и забыл погасить. В дверь позвонили. Звук резанул по тишине, как нож по металлу. Саша вздрогнул. Сердце забилось где-то в горле. Он пошёл открывать. Шаги по паркету звучали слишком громко. Слишком отчётливо. Слишком. Ладонь легла на металлическую ручку двери — холодную, по холодной ладони, — мягким движением опустила. Открыла. На пороге стоял Миша. В простой тёмной куртке, с мокрым от снега воротником, с той самой усталостью во всём теле. В руках у него был букет. Пионы. Огромные, белые, чуть розоватые по краям, пахнущие так густо и сладко, что запах заполнил всю прихожую. Пионы в феврале. Несезон. Безумно дорогие — есть ли такое слово для Москвы? Доставленные откуда-то с другого конца света. Потому что Саша любил пионы. Потому что Миша помнил. Всегда помнил. "..." Саша взял букет. Молча. Руки дрожали. От холода, подумал он. Просто от холода — стебли холодные.. Поднял глаза. Глаза напротив были красными. "..." Не отблеск. Не намёк. Яркий, чистый, страшный красный цвет. Цвет Империй, цвет крови, цвет тех, кто берёт на себя право решать судьбы миллионов. И этот цвет смотрел на него в упор. Они стояли друг напротив друга. Порог квартиры. Букет пионов, пахнущий слишком сладко. Красные глаза, горевшие в полумраке прихожей. Тишина звенела в ушах. Моргнул. "..Проходи." Голос не дрогнул. Удивительно, как он вообще мог говорить. Михаил шагнул внутрь. Снял куртку, повесил на плечики. Развернулся. Посмотрел на Сашу. И вдруг — улыбнулся. Той самой, прежней, усталой, домашней улыбкой, от которой у Саши всегда, всегда сжималось сердце. И в этой улыбке, сквозь красный цвет, проступило что-то бесконечно знакомое и родное. "Пионы. Тебе." "..." Саша стоял, держа у груди огромный букет, и смотрел в эти красные глаза, в которых всё ещё теплился его Миша. Пионы пахли слишком сладко. В холодном полумраке прихожей красный цвет пульсировал в такт сердцу. Чьему? Моему, или его? Он не знал, плакать ему или смеяться. Или благодарить. Или проклинать. Или бежать. Или остаться навсегда, потому что можно только так. Он просто стоял на пороге своей вечности, и держал в руках невозможные пионы, пахнущие летом в конце зимы. "...Спасибо." Слово, как выдох. И Москва шагнул к нему. И обнял. Крепко, тяжело, как всегда. Руки были горячими. Пионы в феврале. Он зарывается лицом в плечо Москвы — и на секунду забывает, какого цвета у него глаза. Только на секунду. Добро пожаловать домой.