Том 3. Восход над Руинами Цитадели

«Человек на самом деле не один, а двое». Роберт Льюис Стивенсон, «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»

* * *

Есения отпустила её спустя несколько секунд — а может, минут; Элиза потом не смогла бы сказать точно — они стояли в сыром переулке друг напротив друга. Вернее, почти вплотную: Есения всё ещё прижимала её к стене, но уже не так сильно. Пальцы на воротнике ослабли. В глазах, совсем недавно полных ярости, появилось что-то другое. Страх. Не перед Элизой в привычном смысле. Перед тем, что на миг посмотрело из неё. — Элиза?.. — прошептала Есения. Рука Элизы спокойно лежала на её запястье, удерживая. — Отпусти, — повторила Элиза. Есения резко отдёрнула руку. В тот же миг будто что-то сорвалось. Холод внутри треснул, уступая место шуму, боли, запаху мокрого камня, рвущемуся дыханию. Элиза пошатнулась, схватилась рукой за стену. Есения отступила на шаг. Лицо у неё было белым после резкого испуга. — Что это было? — спросила она, нахмурившись. Элиза провела ладонью по горлу. Воротник был измят. Запястье болело. — Ты… прижала меня к стене. — Не это. — Тогда что? Есения уставилась так, словно хотела ударить её снова, но уже боялась подойти. — Ты понимаешь, что он мёртв? Элиза замерла. Аифал. Помост. Калда. Выстрел. «Живи». Воздух кончился. — Я знаю. — Нет, — Есения покачала головой. — Ты не знаешь. Ты всё ещё стоишь так, будто это произошло с кем-то другим. — Что ты от меня хочешь? — Правды. — У меня её нет. Есения усмехнулась. Горько, с ненавистью. — Удобно. Элиза прикрыла глаза. — Я не знаю, почему его забрали. Я не знала, что будет казнь. Я не… — Хватит. — Я не делала этого. — Ты уверена? Слова застряли в горле. «Уверена». Какое странное слово. Раньше Элиза знала, что такое уверенность. По крайней мере, делала вид. Уверенность была формой, прямой спиной, ясным ответом, способностью говорить «нет» не дрогнув. Теперь же внутри неё появлялись комнаты, в которые она не входила, но где кто-то явно двигал мебель. — Да. Ответ прозвучал поздно. Есения уловила эту задержку. — Надеюсь, ты хотя бы врёшь себе лучше, чем мне. Она ушла. Элиза осталась у стены. На переулок медленно опускался вечер. Где-то за углом закрывали лавку, звякнул замок. Вода стекала по камням тонкими тёмными линиями. Город продолжал жить после казни, как если бы смерть была обычной хозяйственной необходимостью. Элиза прижала ладонь к груди. Внутри было пусто. Кто-то взял её горе, аккуратно сложил в ящик и задвинул подальше, чтобы оно не мешало. Это было невыносимо. Она должна была плакать, ненавидеть себя, бежать к телу Аифала, к Калде, к Каролине, к Гертруда, к Алсионе, хоть к кому-нибудь. Должна была чувствовать. А вместо этого в голове звучал чужой голос. Не буквально — смыслом. «Угроза устранена». Элиза согнулась, как от удара. — Нет, — прошептала она. — Нет. Голос не ответил. Спустя некоторое время… Первые доказательства нашлись дома. Элиза вернулась поздно. Квартира встретила её темнотой и запахом остывшего чая. На столе всё ещё стояла чашка Аифала. Он не допил её вчера — или позавчера? Время после казни потеряло края. Элиза зажгла лампу, и свет лёг на комнату. На стул, где он сидел. На чернильное пятно у края стола. На пустое место, где обычно лежала его пачка бумаг. На пепельницу, в которой осталось два окурка. Она усмехнулась. Аифал всегда курил так, будто это не привычка, а философское заявление. Держал сигарету между пальцами чуть раздражённо, словно сам был недоволен тем, что нуждается в дыме. Когда Калда впервые увидела его с сигаретой в Академии, по его рассказам, она отобрала её и сказала, что если он собирается умирать, пусть делает это не в учебном корпусе и не так скучно. Он тогда ответил, что смерть от дисциплинарного взгляда Калды кажется ему более вероятной. Элиза села на его стул, затем резко встала. Стул заскрипел. Она начала искать. Сначала — без намерения. Просто перекладывала бумаги, открывала ящики, смотрела книги. Потом движения стали быстрее, нервнее. Она проверила стол, полку, тумбу у кровати, карманы своего плаща, карманы его старого пиджака, оставленного на спинке стула. В левом кармане нашлась записка. Полоска бумаги, свернутая дважды. На ней было всего три слова: «Письмо ушло. Жди». Почерк был чужым. Не Аифала. И не её. Элиза долго изучала буквы. Они были прямыми, сухими, уверенными. Чересчур аккуратными для спешки. Человек, писавший их, либо не боялся, либо умел делать вид. Она попыталась вспомнить. Письмо ушло. Какое письмо? То, которое Аифал писал «кроту»? Или другое? Кто должен был ждать? Он? Она? Каролина? Элиза сжала бумагу. Голова заболела. Из памяти всплывали не события — их обрывки. Тёмная лестница. Перчатка на правой руке. Холодное стекло окна в административном корпусе. Запах дождя и печатной краски. Чужой голос: «Кому передать?» Её собственный ответ — или не её? «Тому, кто умеет читать без подписи». Она схватилась за край стола. Нет. Этого не было. Она не выходила ночью после ссоры с Аифалом. Она помнила, как сидела у свечи и смотрела, как сгорает лист. Помнила, как легла? Нет. Не помнила. Помнила, как утром Есения ворвалась в кабинет с новостью об аресте. Между свечей и утром зияла дыра. Элиза опустилась на колени у мусорного ведра и начала разгребать мелкие обугленные кусочки бумаги. Она вытаскивала их один за другим, раскладывала на полу, едва дыша. На одном обрывке сохранилось: «…южного корпуса…» На другом: «…Восход удержит…» На третьем: «…третьего звона…» Это было письмо Аифала. То самое. Он сжёг его? Нет. В ту ночь он этого не делал. Он выхватил лист, потом ушёл. Или ушёл с ним. Или оставил. Элиза помнила его кулак, сжавший бумагу, помнила дверь. Потом — темнота. Но если письмо сгорело, значит, оно вернулось сюда. Или его копия. Элиза села на пол. Обрывки лежали перед ней как останки чужого решения. Она вдруг увидела свою руку — правую, чистую, с маленьким порезом у основания большого пальца. Порез был свежий. Она не помнила, откуда он. В столе нашлась ещё одна вещь. Ключ. Маленький, не от их квартиры и не от кабинета. На зубце — пятно засохшей чёрной краски. Элиза повертела его в руках, и память снова ударила, коротко, как вспышка: Типография. Чёрная арка. Женщина в сером платке, не смотрящая в глаза. Дверь, которая открывается этим ключом. Стопка листовок. Карта южных переходов под досками. Сухой голос изнутри: «Быстрее». Элиза уронила ключ, он звякнул о пол. — Нет, — выдавила она. Пустая квартира не ответила. Спустя некоторое время… Она не спала до утра. К рассвету на столе лежало всё, что ей удалось найти. Обрывки письма. Записка «Письмо ушло. Жди». Латунный ключ. Пятно чёрной краски на манжете её рубашки. Список маршрутов, написанный её рукой, но не совсем её почерком. Второй список — имён? Нет, не имён. Обозначений: «серый платок», «трость», «типография», «склады», «южный корпус», «внешний контакт». Кусочек сургуча тёмно-синего цвета — такой использовали в одном из служебных отделов верхнего административного корпуса. Она смотрела на всё это и пыталась выстроить цепочку. Сначала — слежка. Это она помнила. Потом — письмо Аифала. Она прочитала его. Это тоже помнила. Потом ссора. Его слова про мёртвых. Провал. После провала кто-то взял письмо. Возможно, не оригинал. Возможно, скопировал его. У неё была привычка быстро запоминать текст — ещё с Академии. Кто-то внутри мог восстановить письмо практически дословно. Потом этот кто-то пошёл в типографию у чёрной арки. Зачем? Чтобы взять ключ? Чтобы найти дополнительные доказательства? Чтобы подложить карту так, чтобы её нашли? Элиза закрыла глаза. Вспышка: Подвал. Чужие голоса. Пусто. Она стоит на коленях у досок, поднимает одну. Внутри тайник. Карта, листовки, шифровальная таблица. Она вытаскивает часть, складывает в сумку, останавливается, возвращает не всё. Оставляет достаточно, чтобы найденное выглядело случайной ошибкой революционеров. Она открыла глаза. Её затошнило. Кто-то не просто выдал Аифала. Кто-то сделал так, чтобы при расследовании нашли сеть подтверждений: письмо, карта, шифр, маршрут, связь с «Восходом». Слишком много совпадений, чтобы казаться доносом. Достаточно, чтобы выглядеть как раскрытая операция. И ещё — письмо Каролине. Элиза не нашла его копии, но нашла в своей сумке маленькую карточку-пропуск в верхний административный корпус. У неё был такой доступ раньше, но она редко им пользовалась. На карточке — свежая царапина. Она вспомнила коридор. Холодный камень. Охранник, который не задаёт вопросов, потому что узнаёт её. Приёмная. Секретарь Каролины. Слова: «Передайте немедленно. Без регистрации». Секретарь недоверчиво вскидывает брови. Она наклоняется ближе и говорит тихо: «Это касается жизни Матери». Матери. Элиза сжала рот ладонью. Нет. Она не могла. Она бы не сказала так. Она никогда бы… Но кто-то сказал. Её голосом. Её лицом. Её правом входить туда, куда других не пускали. «Это касается жизни Матери». Фраза была идеальной. Каролина не могла проигнорировать. Спустя некоторое время… Отрицание держалось целый день. Оно было изобретательным. Элиза находила объяснения. Записку мог подбросить кто-то из революционеров. Ключ мог оказаться в кармане Аифала, а потом — у неё случайно после ссоры. Пятно краски могло появиться в Академии. Память могла смешивать слежку, разговоры, страх и сон. Аифал мог быть раскрыт без неё — он ведь действительно был кротом, действительно писал «Восходу», действительно готовил мятеж. «Я ничего не сделала». Она повторяла это, как молитву. Потом пошла в Академию. Не на занятия. Их временно отменили после казни. В коридорах было тихо, будто здание проглотило собственных учеников. Все говорили шёпотом. Имя Аифала не произносили, его кабинет опечатали. Элиза остановилась перед дверью. Красная лента. На табличке всё ещё было его имя. Она провела пальцами по буквам. Аифал Хиггинс. Не «революционер». Не «предатель». Не «осуждённый». Аифал. Внутри что-то дрогнуло. Она уже хотела уйти, но заметила на полу возле двери тонкую царапину. Свежую. Как от каблука или металлического края сумки. Её сумки. Память дала ещё один фрагмент: Ночь. Коридор Академии. Её рука прикладывает карточку к служебному замку. Дверь кабинета Аифала открывается. Стол. Бумаги. Пепельница. Запах табака. Она открывает третий ящик. Находит блокнот с шифровальными пометками. Не забирает весь. Вырывает две страницы. Одну кладёт в карман. Другую — обратно, но так, чтобы при обыске она выпала сразу. Элиза отшатнулась. Сзади кто-то кашлянул. Она резко обернулась. Калда стояла в конце коридора. В обычном служебном мундире, но лицо всё ещё было тем же — каменным, вычищенным от лишнего. — Ты здесь не должна быть, — сказала она. Элиза попыталась ответить, но не смогла. Калда подошла ближе. — Иди домой. — Ты знала? — Что? — Про него. Калда взглянула на дверь. — Недостаточно. — Ты его казнила. — Да. Слово было голым. Элиза почувствовала, как горло сжалось. — Он сказал, что ты была его подругой. Калда закрыла глаза на секунду. — Это было невежливо с его стороны. — Калда… — Не сейчас. — Он правда был виновен? — Да. Элиза вздрогнула. — То есть… — Он был кротом. Связан с подпольем. Передавал информацию. Готовил нарушение цепочки приказов. Контакт с «Восходом» подтверждён. — Но доказательства… — Что доказательства? — Они могли быть… Она не договорила. Калда сделала шаг ближе. — Элиза. Ты что-то знаешь? Нет. Скажи, что нет. Сейчас. — Я не уверена. — В чём? Элиза почувствовала, как внутри что-то леденеет. Тот самый холод. Тот самый чужой порядок. Он не захватил её полностью. Лишь коснулся. Как рука, легшая на плечо изнутри. «Молчи». Элиза поджала губы. Калда ждала. — В том, что хочу знать, — выдохнула Элиза. — Тогда уходи. — Почему? — Потому что иногда знание не делает человека свободнее. Только виновнее. Элиза почти рассмеялась. — Ты говоришь как Каролина. Калда побледнела и ушла первой. Элиза осталась у опечатанной двери и наконец поняла: совпадений слишком много. Слишком. Спустя некоторое время… Вечером память открылась резче. Элиза сидела на полу у кровати, разложив перед собой все найденные предметы. Лампа горела низко. За окном темнело. В квартире было ужасно тихо без Аифала. Даже его отсутствие казалось организованным — как будто он и после смерти умудрился оставить между вещами дисциплину. Элиза взяла ключ и больше не сопротивлялась. Память ударила. Вот она идёт по нижнему кварталу после ссоры. Быстро, не оглядываясь. Лицо сухое. Внутри нет слёз. Только задача. Вот останавливается у типографии. Дверь закрыта. Она достаёт из кармана тонкую шпильку — откуда? Неважно. Замок поддаётся, щёлкает. Внутри пахнет краской и мокрой бумагой. На столах листовки. На одной фраза: «Матери не принадлежат дети». Элиза смотрит на неё и долго не двигается. Потом берёт ключ от внутреннего помещения, находит шифровальную таблицу, срисок условных сигналов, черновик письма к «Восходу». Не оригинал Аифала — копию, подготовленную для передачи. Внизу обозначение: «Крот Академии подтвердит». Она аккуратно складывает бумаги. Не все. Часть оставляет так, чтобы при обыске революционеры выглядели неосторожными. Потом идёт в Академию. Кабинет Аифала. Его стол. Пепельница. Она находит блокнот, где он зашифровал маршруты. Вырванные страницы кладёт к бумагам из типографии. Потом верхний административный корпус. Секретарь Каролины. — Ваша фамилия? — Не записывайте. — Но… — Это касается жизни Матери. Секретарь бледнеет. Берёт пакет. — От кого? Элиза смотрит на него. И улыбается. — От того, кто не хочет, чтобы Элиза Вейсс умерла рядом с предателем. Память оборвалась. Элиза открыла глаза. Её трясло. Она прижала ладонь ко рту, но звука всё равно не было. Даже плач не пришёл. Горе стояло где-то за стеклом и стучало, а она не могла открыть. — Это не я, — отчаянно прошептала она. Комната молчала. — Не я. Но голос внутри, тот самый, который обычно не говорил словами, теперь будто поднял голову. «Для тебя». Элиза зажмурилась. — Нет. «Он был угрозой». — Нет. «Он знал очень много. Он мог втянуть тебя в революцию. Мог использовать Каролину через тебя. Мог подставить. Мог причинить боль. Уже причинил». — Замолчи. «Я защитила». Элиза вскочила. — Ты убила его! Тишина. И в этой тишине вдруг стало ясно: другая не спорит, не оправдывается, не плачет, не просит прощения. Она отступила. Оставила Элизу одну. С последствиями. Вот оно. Предательство самой себя. Собственное тело ходило по городу. Собственные руки собирали улики. Собственный голос говорил секретарю. Собственное право доступа открыло двери. А теперь другая часть — решительная, стойкая, отважная, чудовищно практичная — молчала, потому что работа была выполнена. Элиза рухнула на пол. И наконец закричала. Спустя некоторое время… К Каролине она пришла не за правосудием. Это стало ясно уже на лестнице. Если бы она хотела правосудия, пошла бы к Калде, к Гертруде, к Ирме. В архив, к документам, к следам, к тому, что могло бы разложить истину на части и назвать виновного. К Каролине ходили не за истиной. К Каролине ходили, когда истина уже стала невыносимой и требовалась другая форма реальности. Элиза поднималась по знакомой лестнице медленно. Камень был ледяным, свет — рассеянным, шаги — глухими. Всё повторялось. Когда-то здесь поднималась Алерия, пленница в плаледской форме. Когда-то сама Элиза возвращалась к Каролине как дочь. Теперь она шла как человек, который принёс к ногам Матери собственное преступление и надеялся, что Мать сумеет назвать его долгом. Дверь открылась без стука. Каролина стояла у окна. Разумеется, она ждала. — Элиза, — мягко сказала она. И этого хватило, чтобы Элиза едва не сломалась на пороге. — Я сделала это? — спросила она. Каролина повернулась. Тёмное платье, светлые волосы, ясные голубые глаза. Красота, в которой не было возраста, потому что возраст принадлежал людям, а Каролина давно научилась быть больше них. — Подойди. Элиза послушалась. Как всегда. Она ненавидела себя за это. — Я сделала это? — повторила она. Каролина посмотрела на её лицо, на красные глаза, на дрожащие пальцы. — Ты помогла предотвратить беду. Ответ был не «нет». И не «да». Поэтому он и подействовал. Элиза зажмурилась. — Не так. — Как? — Скажите прямо. — Прямота редко лечит. — Я не пришла лечиться. Каролина чуть наклонила голову. — Тогда зачем? Элиза открыла глаза и не выдержала. — Скажите, что он заслужил. Каролина молчала. Элиза шагнула ближе. — Пожалуйста. Слово вышло детским. Унизительным. — Скажите, что Аифал заслужил смерть. Что он был предателем. Что революция убила бы людей. Что я… что это было правильно. Каролина подошла к ней, взяла её за руки. Ладони у Посланницы были прохладные, но не мёртвые. Успокаивающие. Власть тоже может быть телесной. — Аифал был кротом, — произнесла она. — Это правда. Элиза всхлипнула. — Он хотел изменить систему. — Он хотел разрушить цепочку управления в столице во время внешней нестабильности. Это привело бы к хаосу. — Он говорил, что не собирался бить по Академии. — Он мог верить в это. — Значит, вы думаете, он не был чудовищем? — Большинство опасных людей не чудовища, Элиза. В этом и трудность. Чудовище легко остановить. Гораздо труднее остановить человека, который уверен, что его боль даёт ему право на чужие жизни. Элиза вздрогнула. Фраза попала в неё, но Каролина не остановилась. — Революция редко начинается с желания крови. Она начинается с желания справедливости. Потом справедливость требует жертв. Потом жертвы требуют оправдания. Потом оправдание становится важнее людей. — Он не хотел… — Он хотел трещины в городе. — Потому что город гнил. — Возможно. Элиза замерла. — Вы признаёте? — Я не ребёнок, чтобы считать власть чистой. Плаледо не безгрешен. Я не безгрешна. Но мятеж в момент войны — это не хирургия. Это удар по телу, в котором ещё живут дети, старики, больные, ученики, люди, не выбирающие ни меня, ни Аифала. Элиза заплакала. Каролина наконец обняла её. — Ты не убила его, — твёрдо сказала она. Элиза вцепилась в её одежду. — Но я… — Ты передала то, что позволило остановить сеть. — Я не помню. — Память защищает тебя, когда правда слишком тяжела. — Нет, — выдохнула Элиза. — Это не защита. Это кто-то другой. Во мне. Она… Каролина провела рукой по её волосам. — В тебе есть часть, которая умеет действовать, когда ты не можешь. Элиза застыла. — Вы знали? — Я наблюдала. — И молчали? — Я ждала, пока ты сама будешь готова увидеть. — Я не готова. — Никто не готов увидеть собственное спасение, если оно пришло с окровавленными руками. Элиза подняла голову. — Спасение? Каролина с нежностью смотрела на неё. — Да. — Она убила его. — Она защитила тебя от человека, который мог использовать твою связь со мной, твою боль, твою память, твою потребность быть любимой. — Он не… — Он уже использовал Есению. Использовал отношения, пока они были удобны. Он приблизился к тебе, когда понял, кто ты для Плаледо. Возможно, в нём были чувства. Люди редко бывают чисто расчётливы. Но он видел в тебе путь. Элиза хотела сопротивляться. Но часть её, истощённая ужасом, цеплялась за каждую формулировку. Аифал был кротом. Революция убила бы людей. Элиза помогла предотвратить беду. Другая часть защитила её. Каролина не лжёт — только выбирает, куда направить свет. — Он сказал мне жить, — прошептала Элиза. — Потому что в последние минуты люди часто говорят то, что в них было самым человечным. — Я предала его. — Ты выбрала жизнь. — Его смерть. — Иногда это один и тот же выбор, если человек тянет тебя в гибель. Элиза вновь закрыла глаза. Ей стало легче, и от этого она возненавидела себя сильнее. Легче — не значит хорошо. Не значит чисто. Не значит правильно. Легче — значит, Каролина снова нашла для ужаса форму, в которой Элиза могла дышать. — Можно мне остаться? — невинно спросила она. Каролина поцеловала её в лоб. — Конечно. Элиза прижалась к ней, как ребёнок, который пришёл после кошмара к матери и не хочет знать, что мать сама построила дом, где снятся кошмары. И где-то глубоко внутри другая молчала. Как страж у двери. Спустя некоторое время… Элиза уснула в кресле у Каролины. Сначала Каролина говорила с ней долго. О вине, о государстве, о людях, которые совершают страшное не потому, что злы, а потому что решили: их добро выше чужого права жить. Она говорила так мягко, что каждое слово входило почти без боли. Элиза слушала и постепенно принимала. Не потому, что поверила полностью. Потому что иначе надо было поверить в другое: что внутри неё живёт кто-то, кто способен взять её любовь, её страх, её право входить к Каролине — и превратить всё это в смертный приговор. Каролина предложила более выносимую версию. Аифал был опасен. Революция убила бы людей. Элиза помогла. Та часть, что действовала, защищала её. Не всякая защита чиста. Не всякая вина требует самоуничтожения. К утру Элиза почти могла дышать. Каролина позволила ей остаться в малой комнате рядом с кабинетом. Элиза легла на узкую кровать, укрылась пледом и впервые за долгое время уснула без снов. Или ей так показалось. Пока она спала, где-то далеко в другом конце города, в Научно-исследовательском Институте Осколков, Алерия Гевальт стояла у операционной двери и слушала, как за ней готовят мёртвого человека к процедуре. Тем временем… Алерия ненавидела ночные вызовы. Усталость давно стала нормой, как плаледская форма, как охранники в коридоре, как голос Магнуса, появляющийся всегда в тот момент, когда казалось, что день уже не сможет стать хуже. Ночные вызовы означали срочность, а срочность в Институте никогда не означала спасение. Она стояла в предоперационном коридоре, надевая перчатки. Руки слушались плохо. После нескольких недель работы здесь она научилась делать многие вещи автоматически: мыть руки до боли в коже, проверять инструменты, читать показатели, не смотреть пациенту в глаза дольше необходимого, если он ещё жив, и не отводить взгляд, если уже нет. Рядом Магнус изучал планшет с данными. — Объект доставлен двадцать минут назад, — сказал он. — Объект? — уточнила Алерия. Он поднял глаза. — Труп, если тебе так приятнее. — Человек, если вам не слишком больно. Магнус улыбнулся. Жутко не потому, что зло, а потому что практически нежно. — Всё ещё сопротивляешься языку. Это хорошо. Значит, пока не зацементировалась. — Что нужно? — Извлечь Осколок. Алерия замерла. — Из трупа? — Да. — Какой? — Смерти. — Вы нашли носителя? — Нам доставили тело после казни. Первичная реакция тканей необычная. Обычная смерть не закрепилась. Осколок активен остаточно, но нестабилен. Нужно извлечь до распада связей. Алерия почувствовала холод под рёбрами. — Кто он? — спросила она. Магнус протянул ей папку. — Аифал Хиггинс. Преподаватель тактических наук Академии. Казнён за участие в подпольном движении кротов. Алерия узнала раньше, чем увидела лицо. Она помнила его. Не из жизни. Из сна. Тело лежало неподвижно, уже подготовленное, бледное под лампами. Лицо было спокойнее, чем у живых. На губе — засохшая трещина. На виске — тёмная прядь. Руки лежали вдоль тела. Алерия сделала шаг назад. Магнус заметил. — Что? Она смотрела на мёртвого Аифала, и где-то внутри поднимались ностальгия и сожаление. — Я его видела, — прошептала она. — Когда? Алерия подняла глаза. — До того, как приехала в Плаледо. Магнус улыбнулся шире. Профессионально восхищённо. — Вот как. Алерия снова взглянула на тело. За стеклом операционной что-то щёлкнуло. Приборы ожили. Свет стал ярче. Мёртвый человек ждал, чтобы из него вынули смерть. Алерия вдруг поняла: день казни Аифала закончился не на площади. Он только начинался.