Том 3. Восход над Руинами Цитадели

«Смех — это солнце: оно прогоняет зиму с человеческого лица». Виктор Гюго, «Отверженные»

* * *

Через несколько дней Мария снова пришла с таким видом, словно совершила преступление и была очень собой довольна. На этот раз она не пробралась в комнату Алерии через подкуп охраны пирожками. По крайней мере, так она утверждала. — Официальное разрешение, — объявила она, размахивая перед лицом Алерии листом. Алерия перебирала отчётные карточки после очередного обследования пациентов с Осколками. На запястье у неё всё ещё темнел рисунок хной: ветви, северные знаки и след заячьей лапки. Хна уже начала светлеть по краям, а Мария каждый раз смотрела на неё так, будто рисунок был доказательством их тайного союза. Алерия подняла глаза. — Разрешение на что? — На прогулку. — Чью? — Вашу. — От кого? — От Института. — То есть от Магнуса. Мария чуть замялась. — Не совсем. — Мария. — Я попросила через старшую смену. Старшая смена спросила у младшего координатора. Младший координатор сказал, что если объект… — она тут же осеклась, — если сотрудница после ночных операций плохо восстанавливается, ей положены прогулки. Алерия отложила карточку. — Он назвал меня объектом? — Нет. — Ты же сама сказала. — Ну… он сказал «нестабильный ценный специалист». — Какая честь. Мария торопливо приблизилась и положила лист на стол. — Но разрешение есть. На два часа. Центр города. Без посещения административных зданий, складов, нижних кварталов, портовой зоны, вокзальных переходов, храмовых архивов, закрытых дворов, оружейных лавок и мест массового скопления подозрительных лиц. Алерия выгнула бровь. — То есть можно постоять у стены и подышать? — Стена не указана как запрещённое место. — Великолепно. — И ещё… — Мария виновато улыбнулась. — На этот раз за нами будет идти охрана. — Разумеется. — Но далеко. — Насколько далеко? — Достаточно, чтобы можно было делать вид, что её нет. Этим утром Плаледо было серым и чистым. Каменные улицы блестели после дождя, по крышам полз туман. Люди внизу шли быстро, в тёмной одежде, с прямыми спинами и лицами, где даже усталость выглядела дисциплинированной. Алерии не хотелось на улицу — это была первая правда. Вторая: ей хотелось выйти из Института хотя бы на два часа так сильно, что от этого становилось стыдно. Третья: Мария стояла рядом, сжимая край рукава, и старалась не подпрыгивать от нетерпения. — Ты опять выглядишь так, будто нашла велосипеды, — вздохнула Алерия. — Велосипедов не будет. — Слава всем Богам. — Сегодня будет культурная прогулка. — Это звучит ещё страшнее. — Я покажу вам центр. Не тот, который показывала в тот раз… и не тот, который показывают пленным делегациям. — Очень надёжная рекомендация. — Пойдёмте. Пожалуйста. Алерия хотела сказать «нет». В «нет» не было площади, людей, случайных взглядов, плаледских вывесок, запахов выпечки, которой она не имела права радоваться. В «нет» не было Марии, которая могла снова смотреть на неё так, словно Алерия — не врач, не пленница, не военная, а человек, с которым можно просто гулять. Но Мария умоляюще улыбнулась, и Алерия сдалась. — Хорошо. Мария распахнула глаза, не веря своему счастью. — Правда? — Если ты сейчас спросишь ещё раз, я передумаю. — Уже молчу. Она, конечно же, не молчала. Пока Алерия переодевалась, Мария успела рассказать, что в центре есть лавка с горячими лепёшками, фонтан с каменными птицами, книжный развал, где продавец делает вид, что не знает половину запрещённых авторов, и мостовая, на которой «очень удобно идти рядом, потому что там широкие плиты». Последнее она сказала очень быстро, как бы невзначай. Алерия ничего не ответила. Центр Плаледо был красивее, чем Алерия хотела признавать. Красота врага всегда раздражает. Столица не имела права быть такой выверенной: высокие дома из светлого и тёмного камня, узкие башни, арки, балконы с узорами, фонари, похожие на застывшие капли ртути. В верхнем городе не было грязи нижних кварталов или фабричной копоти. Главные часы пробивали время чисто, музыкально. На углах стояли патрули, как если бы были частью архитектуры. Мария шла рядом и вновь показывала всё с таким восторгом, будто Плаледо лично поручило ей оправдать своё существование. — Вот здесь продают лучшие пирожные с северной ягодой. Ну, они не совсем северные. Плаледцы делают их очень сладкими, но если не говорить им, они не обижаются. А вот там — лавка механических игрушек. Однажды я видела птицу, которая кланялась, когда её заводишь. Очень глупая, но смешная. А там… — Ты всегда столько говоришь на прогулках? — Когда нервничаю. — Ты нервничаешь? Мария мгновенно покраснела. — Нет. — Убедительно. — Ну… немного. Мария уставилась на мостовую. Алерия замолчала. Они шли рядом. Между ними было пол-ладони расстояния — такая маленькая, глупая щель, которую обе невольно замечали. Сзади, как и обещалось, шла охрана. Двое. Далеко, но не настолько, чтобы забыть. Алерия чувствовала их спинами, как занозу: она не мешает двигаться, но всё время напоминает, что тело не свободно. Мария догадывалась о её ощущении, и от этого старалась веселить Алерию ещё сильнее. У лавки со шляпами она внезапно остановилась. — Вам надо примерить. — Нет. — Почему? — Потому что я не ношу шляпы. — Это не причина, а огромное упущение! — Мария. — Одну. — Нет. Через две минуты Алерия стояла перед уличным зеркалом в маленькой тёмной шляпе с пером. Мария закрывала рот рукой, но глаза смеялись. — Скажи честно, — выдохнула Алерия. — Я похожа на вдову контрабандиста? — На очень строгую вдову контрабандиста. — Которая сама его и убила? — Возможно, за грязные сапоги. Продавщица, пожилая женщина с идеально уложенными волосами, кашлянула, скрывая улыбку. Алерия сняла шляпу. — Ужасно. — Вам идёт. — Это разные вещи. Мария примерила широкую голубую шляпу, которая тут же съехала ей на глаза. — А мне? — Ты похожа на гриб, который вырос в аристократической семье. Мария возмущённо вскинула голову, шляпа упала на пол. Продавщица всё-таки засмеялась, Мария тоже. Алерия поймала себя на том, что непроизвольно улыбается. Дальше Мария повела её к лавке с лепёшками. По дороге они спорили о том, что лучше: горячая солёная лепёшка или сладкая с ягодой. Мария утверждала, что надо брать обе, потому что «иначе невозможно вынести морально взвешенное суждение». Алерия сказала, что Мария просто хочет две лепёшки. Мария признала, что научная честность иногда требует жертв бюджета. У прилавка случилась катастрофа. Мария купила всё-таки две лепёшки, повернулась к Алерии, чтобы вручить одну, и тут мимо пробежал мальчишка с обручем. Мария вздрогнула, шагнула назад, лепёшка выскользнула из пакета и полетела вниз. Алерия поймала её на лету. Мария замерла. Продавец тоже. Даже мальчишка с обручем остановился. Алерия оглядела спасённую лепёшку. — Вот. Военная подготовка всё-таки имеет мирное применение. Мария вспыхнула так ярко, словно Алерия поймала не выпечку, а её сердце. — Это было… потрясающе! — Это была лепёшка. — Вы спасли её. — Она была молода. У неё вся жизнь впереди. Мальчишка прыснул и убежал. Мария засмеялась, потом вдруг взяла Алерию за рукав. Та почувствовала это касание даже через ткань. — Что? — спросила она. — Ничего. Просто… идёмте. Они двинулись дальше. Мария ела сладкую лепёшку очень сосредоточенно, будто боялась уронить вторую часть своего счастья. На губе у неё осталась ягодная полоска. Алерия заметила, но не сразу сказала об этом — смотрела несколько секунд, испытывая странную нежность и не менее странную власть: можно было протянуть руку, стереть, заставить Марию снова покраснеть. Она так и сделала — большим пальцем аккуратно убрала сладкую крошку с уголка её губ. Мария перестала дышать. — У тебя было, — оправдалась Алерия. — Что? — Ягода. — А. Мария отвернулась, но не полностью. Щёки стали розовыми. Она то ли улыбалась, то ли пыталась не улыбаться. Счастье в ней всегда было заметным, как свет под дверью: сколько ни прикрывай, всё равно пробивается. Через несколько шагов Мария вдруг неловко протянула руку. Пальцы её зависли в воздухе рядом с пальцами Алерии, как если бы она предлагала не взять за руку, а подписать договор, последствия которого неизвестны. Алерия сначала взглянула на её ладонь, потом взяла. Мария не сказала ничего, но её лицо изменилось так, что Алерии стало почти больно — вся Мария будто повернулась внутрь этого касания: плечи чуть поднялись, дыхание сбилось, глаза заблестели. Она смотрела вперёд, на площадь, на людей, на витрины, но было ясно — она ничего не видит. Весь город для неё сузился до одной руки. Алерия почувствовала укол вины. И удовольствие. Но лишь крепче сжала пальцы. Мария ответила мгновенно. К площади они подошли ближе к полудню. Сначала Алерия услышала шум. Не обычный городской гул, а что-то живое, подвижное, с рваными всплесками смеха. В Плаледо такого ранее она не подмечала: здесь смех обычно был приглушённым, частным, допустимым в помещении, но не на площади, не под окнами административных зданий. Мария тоже насторожилась. — Что там? — Не знаю. Они свернули за угол и увидели толпу. Весь центр Плаледо, казалось, вышел на улицу. Люди стояли вокруг большой круглой площади, занимали ступени, бордюры, пространство у фонтанов. Кто-то прижимал к груди покупки, забыв о них, кто-то держал ребёнка на руках. Из окон верхних этажей выглядывали лица: служащие, ученики, старухи, даже кто-то в форме, быстро спрятавшийся за шторой, когда на него посмотрели снизу. В лавках открылись двери. Пекарь с мукой на рукаве стоял прямо у входа. Продавщица цветов высунулась из-за прилавка, всё ещё держа в руке связку стеблей. Патрули были на месте, но не вмешивались. Пока что. В центре площади стояли трое. Иначе их трудно было назвать: три чудных человека. Первый — высокий худой мужчина в слишком длинном фраке, залатанном разноцветными кусками ткани. На голове у него красовался цилиндр, явно переживший не одно падение с лестницы. Лицо было выбелено гримом, нос нарисован углём, а в руках он держал огромную папку с надписью: «ПРАВИЛЬНЫЕ ПРИЧИНЫ ДЛЯ НЕПРАВИЛЬНЫХ ДЕЛ». Вторая — женщина в широком сером платье с пришитыми к подолу бумажными ключами. При каждом шаге ключи шуршали, звенели и смешно подпрыгивали. Волосы она спрятала под платок, но из-под него выбивались рыжие пряди. На лице — маска с нарисованной улыбкой. Третий — невысокий круглый человек в детской короне из жести, с огромной куклой на руках. Кукла была почти с него ростом: белое лицо, ярко-голубые глаза, чёрное платье, длинные руки. Мария сжала руку Алерии. — Нельзя, — отрешённо прошептала она. — Что? — Так нельзя. Но смотрела, не отрываясь. Высокий во фраке сделал поклон. — Граждане достойного города! Гости недостойных мыслей! Прохожие, которые просто шли за хлебом и теперь юридически ни в чём не виноваты! Толпа засмеялась. Круглый в короне поднял палец. — Тише! Сейчас будет представление для укрепления правильного понимания неправильной действительности! Женщина с ключами протянула куклу к толпе и заговорила тонким, певучим голосом: — Жила-была Матушка-Ночь, Любила всем людям помочь. Кого приласкает — Тот ключ отдаёт. Кого обнимает — Тот сам не уйдёт. Высокий мужчина открыл папку и начал читать нарочито важным тоном: — Указ первый! Каждый гражданин свободен настолько, насколько ему разрешено быть счастливым! Круглый человек забил в маленький барабан. Бум. Женщина запела стихами, танцуя вокруг куклы: — В нашем городе светло, Если затушить окно. В нашем городе тепло, Если сердце сожжено. Нам не нужен хлеб с утра — Нас накормит Матерь-тьма! Кто не понял доброты, Тот опасен для страны. Толпа смеялась уже громче, но не менее нервно. Алерия чувствовала это кожей. Люди словно повисли над краем пропасти: не потому, что смешно, а потому что долго нельзя было даже хмыкнуть. Высокий мужчина вынул из папки длинный свиток. — Указ второй! Если гражданин пропал, значит, он найден государством в более полезном месте! Круглый поднёс куклу к уху, будто та что-то говорила. — Матушка велит уточнить: не пропал, а временно удалился из собственной жизни. Женщина с ключами сделала испуганный реверанс и снова запела: — Если сына нет неделю — Не тревожься, не звони. Он теперь служить умеет В глубине родной страны. Если дочь пришла чужая, Не расспрашивай врача: Мать её переобула В долг, в молчанье, в палача. Если друг сказал: «Мне больно», Запиши его в отчёт. Боль свободному опасна — Пусть комиссия прочтёт. На последней строке кто-то в толпе ахнул. Мария побледнела. — Это про Институт, — одними губами выронила она. Алерия не ответила — она разглядывала женщину с ключами и ощущала, как внутри поднимается странное, забытое чувство. Надежда была бы слишком громким словом. Скорее, воздух там, где она уже привыкла дышать через ткань. Круглый человек с короной вдруг усадил куклу на маленький стул и сам встал перед ней на колени. — Матушка, — пропищал он, — можно мне думать? Высокий мужчина в ужасе захлопнул папку. — Нельзя! Думать можно только с разрешения отдела предварительных выводов! Женщина с ключами ударила в бубен и пропела: — Думать вредно, думать шумно, Думать — значит быть неумным. Лучше верить: всё дано, Всё решилось уж давно. Если мысль пришла украдкой — Сдай её в ночной отдел. Там поправят ей повадку, Чтоб никто не заболел. Теперь смеялись даже из окон. Один пожилой служащий на балконе тут же закрыл рот ладонью, но плечи его тряслись. Девочка на руках у матери громко спросила: — Мама, а мысли правда сдают? Мать зажала ей рот, но сама улыбалась. Патрульные переглядывались, однако не двигались. Представление было ловким: ни одного имени, ни одного открытого призыва, ни одного слова, за которое можно было схватить всех троих за ворот. Высокий мужчина вдруг бросил папку на землю. — А теперь, граждане, лечебная сцена! Как правильно благодарить за спасение, если вас сначала столкнули в яму! Круглый человек лёг на мостовую, задрав ноги. Женщина с ключами подошла к нему и произнесла голосом механической куклы: — Я тебя спасла. — Но вы же меня столкнули! — жалобно пискнул круглый. — Поэтому знаю, где ты лежишь. Толпа взорвалась смехом. Рука Марии в руке Алерии стала холоднее. Алерия повернула к ней голову. — Мария? Та смотрела на сцену с таким выражением, как если бы ей рассказывали её собственную историю, но чужими забавными голосами, и от этого хотелось одновременно смеяться и плакать. Женщина запела: — Кто упал — тому платок, Кто кричал — тому урок, Кто спросил: «Зачем толкали?» — Тот неблагодарный, док. В яме сыро, в яме тесно, В яме трудно быть собой. Но зато потом известно: Кто спаситель твой родной. Пальцы Марии дрогнули, и Алерия крепче сжала её руку. Представление продолжалось. Высокий во фраке поднял с земли картонную табличку: «ГРАЖДАНСКАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ». — Урок третий! Если вас любят настолько, что вы не можете уйти, не пугайтесь. Это не цепь. Это объятие повышенной прочности! Круглый человек обмотал себя верёвкой и попытался идти, но тут же рухнул. — Ах! — воскликнул он. — Как крепко меня любят! Женщина с ключами закружилась вокруг него: — Любят крепко, любят туго, Любят с подписью внизу. Если сделаешь полшага — Сразу скажут: «Я спасу!» Любят списком, любят планом, Любят ровно по часам. Любят так, что утром рано Ты не свой уже и сам. Площадь ожила: люди переговаривались, кто-то хлопал, кто-то шикал, кто-то оглядывался на патруль. Из окон высовывались всё больше. У фонтана подростки забрались на бортик. Торговцы оставили прилавки. Центр Плаледо, обычно вымытый до блеска, вдруг стал похож на живой организм, который впервые за долгое время кашлянул не по уставу. И именно в этот момент Алерия ощутила на себе взгляд. Знакомый, внимательный. Она резко обернулась. За спинами людей — лица, платки, шляпы, форма служащего, старуха у окна, мальчик на ступенях, мужчина с газетой. Никого знакомого. И всё же ощущение осталось: кто-то смотрел не на представление — на неё. Алерия медленно провела взором по толпе. Сердце забилось чаще. На мгновение ей показалось, что у арки мелькнули знакомые черты — осанка, поворот головы, что-то из прошлой жизни, из Штербенда, из «Восхода». Но человек исчез за спинами. — Что случилось? — шепнула Мария. — Ничего. — Вы кого-то увидели? Алерия ещё пару мгновений изучала арку. — Не знаю. Мария проследила за её взглядом. — Охрана? — Нет. — Тогда кто? Алерия поджала губы. — Не знаю, — повторила она. На площади тем временем представление подходило к концу. Трое чудных людей встали рядом. Высокий снял цилиндр. Женщина с ключами убрала маску на лоб. Круглый человек поднял куклу так, будто она кланялась вместе с ними. И вдруг они заговорили хором — сначала прозой, потом стихом. — Уважаемые граждане! Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Никто ни к чему не призывался. Все просто случайно вспомнили, что умеют смеяться. Потом женщина ласково продолжила: — Если страшно — не геройствуй, Спрячь листок и чай допей. Страх не делает рабом, Если помнишь: ты — не чей. Высокий подхватил: — Если веришь — верь негромко, Если любишь — не кричи. Только прячь в ладони искру, Не дари её ночи. Круглый закончил: — Ни присяги, ни печати, Ни больших святых речей. Просто помни: даже в клетке Сердце бьётся не в ничьей. На площади стало тихо. Так бывает после слов, которые притворились шуткой, а потом всё-таки дошли до места, где у человека спрятано самое больное. Потом кто-то хлопнул. Один раз, другой, третий. И площадь взорвалась аплодисментами. Не бурными, как на празднике — рваными, испуганными. Патруль наконец двинулся. Высокий человек тотчас поклонился. — Благодарим за внимание! Разойдитесь свободно, пока свобода не потребовала оформления! Толпа снова засмеялась, и трое начали раздавать листовки. Как уличные артисты после представления. Быстро, легко, не глядя, кому дают. Листовки были сложены вдвое, напечатаны на грубой серой бумаге. На лицевой стороне — рисунок: маленькая свеча в клетке, но клетка была нарисована так криво, что между прутьями оставались широкие промежутки. Марие тоже протянули одну, но она не шевельнулась. Алерия взяла за неё. Женщина с ключами на секунду задержала взгляд на ней, потом коротко улыбнулась ей и засеменила дальше. Алерия раскрыла листок. Внутри был заголовок: «Памятка для тех, кого слишком крепко любят» Ниже — маленькими пунктами: 1. Если вас спасли, вы всё равно имеете право спросить, почему сначала стало опасно. 2. Если вам говорят «это ради будущего», вы имеете право узнать, кто именно доживёт до этого будущего. 3. Если вашу благодарность требуют по расписанию, возможно, это не благодарность, а налог. 4. Если вам страшно — вы не обязаны становиться героем. Достаточно не называть страх любовью. 5. Если вы получили этот листок случайно, вы никому ничего не должны. Можете сжечь. Можете забыть. Можете спрятать. Можете просто один раз задать себе вопрос, который давно откладывали. Внизу была короткая рифмованная строка: Не подпись, не клятва, не знамя в руке — лишь щель для дыханья в закрытом замке. Алерия читала и чувствовала, как Мария рядом всё сильнее сжимает её руку. — Дайте, — попросила Мария. Алерия передала листок. Мария пробежала глазами пункты. Лицо её менялось: настороженность, обида, страх, что-то детское, растерянное, словно она нашла в чужой бумажке слова, которые сама много лет обходила по краю. — Это неправильно, — она замотала головой. Но неуверенно. — Что именно? Мария открыла рот. Закрыла. Площадь вокруг приходила в движение. Люди прятали листовки в рукава, в корзины, под шляпы, в книги. Кто-то демонстративно скомкал и бросил в урну. Кто-то поднял выброшенную после того, как бросивший ушёл. Трое чудных людей уже исчезали в толпе. Патруль пытался пробиться к центру, но площадь вовремя стала тесной. Как будто весь центр Плаледо внезапно забыл, как правильно расступаться перед властью. Мария шепнула: — Нам надо уходить. Алерия обернулась, посмотрела на арку, где снова на мгновение почувствовала тот самый взгляд. — Да. Они направились к боковой улице. Листовка осталась у Марии в руке. Охрана двинулась за ними, но не сразу. Толпа мешала. Люди смеялись, спорили, делали вид, что случайно загораживают проход. На окнах хлопали рамы. Где-то заплакал ребёнок. Где-то женщина сказала: — Я только вышла за хлебом. И другой голос ответил: — Мы все. Алерия и Мария свернули в переулок. Шум площади стал глуше. Мария остановилась первой. — Они лгут, — выдавила она. Алерия молчала. — Плаледо не… не такое простое. Каролина не просто держит. Она правда спасает. По-своему. — Я знаю. — Нет, вы не знаете. — Мария. — Если я соглашусь с ними, то получится, что всё, за что я держалась, было… — голос сорвался, — было не тем. — Иногда человек держится не за правду, а за то, что помогло пережить ночь. Мария сжала листок. — А потом? — Не знаю. Это был честный ответ. Мария подняла глаза. — Вы всегда говорите «не знаю», когда могли бы сказать что-нибудь. — Я устала от лжи. Мария вдруг шагнула ближе и прижалась лбом к её плечу. Как ребёнок, которому страшно. Алерия осторожно обняла её. Через плечо Марии она снова посмотрела в конец переулка. Там, у поворота, стоял человек. Плащ, капюшон, наблюдательность. Алерия напряглась. Человек чуть повернул голову и исчез в движении улицы, как будто всегда умел не быть замеченным. Мария ничего не увидела. — Что? — спросила она, почувствовав, как Алерия застыла. — Нам правда нужно идти. — Охрана? — Нет. — Тогда кто? Алерия не отозвалась. В ладони Марии хрустнула бумага. Алерия взяла её за руку снова и повела прочь — быстрее, чем прежде. На площади за их спинами ещё слышался хохот. Плаледо смеялось нервно, впервые за долгое время не по разрешению. А где-то в этом смехе, между листовками, арками и чужим внимательным взглядом, уже двигалось что-то большее, чем уличная сценка. Что-то, что оставляло в закрытом замке щель для дыхания.