Магия и корона

Бреннар ещё не успел скрыться, как со стороны кухни раздался звук. Не арфа. Деревянная ложка по миске. Тук. Тук. Тук. Маркиз медленно повернул голову. — Нет. Лилиан улыбнулась. — Да. Из полутени вышел Густав. В фартуке. С закатанными рукавами. С мукой на щеке. И с лютней, на которой явно только что лежал хлеб. — Я долго замешивал, — произнёс он. — Но тесто подошло. Осёл прошептал: — Он сейчас испечёт драму. Густав ударил по струнам. Звук был тёплый. Домашний. Опасно уютный. “Не болото и не гром, Не стеклянный звон, А запах хлеба поутру — Вот где настоящий дом…” Во дворе стало тихо. Это не была баллада про страсть. Это было про присутствие. “Она ходит в рубашке чужой — Но ткань давно своя. Не тот, кто громче всех поёт, А тот, кто рядом — не зря…” Маркиз не шелохнулся. Но уголок его губ дрогнул. Фея слушала внимательно. Густав пел дальше, не глядя на толпу. “Покой не значит пустота, И пауза — не страх. Когда она молчит неделю — Мы держим огонь в руках.” Лилиан медленно кивнула. — Вот это лучше. Густав поднял взгляд на балкон. “Под мягкой тканью — не игра, Не мода, не каприз. А просто выбор — быть собой. И это — без сюрприз.” Тишина. Фея опёрлась на перила. — Ты не ревнуешь. — Я пеку, — спокойно ответил он. — А хлеб нельзя печь в ревности. Он падает. Осёл шепнул: — Это самый опасный поэт. Он говорит про духовку. Маркиз наконец заговорил: — Ты поёшь не ради сцены. — Я пою, потому что запах стоит, — ответил Густав. Фея улыбнулась. — Оставь хлеб. — Уже в печи. — И лютню. Густав замер. — Лютню? — Сегодня музыка останется. А хлеб — тоже. Он поклонился неловко, по-пекарски. И ушёл к кухне. Во дворе кто-то тихо сказал: — Это было… тепло. Лилиан посмотрела на Маркиза. — Ты ревнуешь к пекарю? — Я ревную к корице, — сухо ответил он. В ее глазах тихо мелькнуло злорадство. Фея спустилась с балкона. Прошла мимо него. — Успокойся. Хлеб — это не угроза. — А что угроза? Она посмотрела на него снизу вверх. — Только молчание. И пошла к кухне. Потому что запах корицы в этот вечер был сильнее любых серенад.