под шерстяным одеялом

в твоей спальне солнца всегда было чуточку больше, чем в африке

нежности больше, чем в той шоколадке с лиловой коровой

Первое, что он видит, когда просыпается, — свет. Уже после ощущает: пальцами ног шерстяное одеяло, сбившееся в кучу внизу во время сна, и руку рядом с его бедром. Он тянется рукой за спину и переплетает пальцы. Нил мычит в подушку. Солнца слишком много из-за прозрачных штор, покрывающих подоконник грязными концами, поэтому он поворачивается, надеясь успеть проморгаться, но Нил уже смотрит на него. Улыбается. Эндрю мажет по его губам подрагивающими пальцами, потому что не может терпеть с утра эту улыбку, но приходится разомкнуть руки. Он слабо давит на губы, глаза постепенно закрываются. — Не спи, — бормочет Нил. — Тебе нельзя спать. Эндрю хочет возразить, что в этой квартире ему можно делать все, что он захочет, но мозг подкидывает вчерашние воспоминания и причины, по которым он снова сюда пришёл. Каждый раз возвращается — словно подкормленная, но дикая псина. — Время, — хрипит он. Чтобы достать телефон из-под подушки, Нилу приходится отлипнуть от него, на что Эндрю негромко ворчит. — Почти девять, — он что-то нажимает на экране, наверное, выключает будильник, думает Эндрю. Аарон сказал не опаздывать, но Аарона здесь нет, поэтому Эндрю притягивает к себе упругое тело, игнорируя слабый писк, и утыкается носом в шею. Это по-детски, очень по-жадному, но вчера ему досталось слишком мало внимания из-за дипломной Нила, а Эндрю очень жадный до Нила. Он чувствует себя слишком лениво в этой мягкой постели, окутанный теплом и нежными руками, гладящими его везде: по плечам, по спине, голове. Он снова почти засыпает. — Твой брат не простит мне, если ты опоздаешь, — шепчет Нил почти около его уха, и мурашки сбегаются к шее. — Мой брат не знает, что ты существуешь. Нил хихикает и целует его волосы. Эндрю его ненавидит, но ластится к его шее, еще ближе, чтобы запах въелся ему под кожу, чтобы он мог жить этот день и оставшуюся неделю, зная, что Нил есть, он существует. — А если у него не будет причины, он будет еще более надоедливым. Эндрю вздыхает и поднимается на локтях, клюнув Нила в нос. Солнце бросается ему в глаза, бросается на стены, окутывает комнату лучистой дымкой. Все будто пылает. В этой комнате, в этой квартире навсегда остается что-то от него настоящего. Он подъезжает к кафе в 10:09, не спеша паркуется, закуривает и присматривается к силуэтам через окно во всю стену. Аарон сидит почти у самого окна и заметно волнуется: трясет ногой, посматривает на часы, выглядывает на улицу. Во второй такой раз он не упускает знакомую машину из виду, но к тому времени Эндрю удачно уже докуривает и выходит на парковку. — Я сказал не опаздывать, — бурчит недовольно Аарон, как только он садится напротив. — А я не говорил, что постараюсь. Но опоздал не только он, правда ведь? Большая проблема в том, что Аарон захотел устроить семейное собрание на нейтральной территории, чтобы познакомить всех с причиной его бессонниц. Они встречаются около двух месяцев, примерно тогда Эндрю впервые заметил изменения, но не придал этому никакого значения, Ники — тем более. Ники и Кейтлин приходят с разницей в несколько минут. Весь этот дурацкий семейный завтрак Эндрю едва терпит, подпитываемый только сахаром и пренебрежением, что не ускользает от внимания Аарона. Ники все это время поближе знакомится с «невесткой». — Сделай хотя бы вид, что тебе не плевать. — Когда Эндрю выходит после десерта выкурить сигарету, Аарон увязывается вместе с ним. Телефон молчит ненаписанными сообщениями от Нила, а зажигалка поддается с пятого раза. Эндрю не умеет притворяться. — Зачем? — Она важна для меня. Эндрю это знает. Важные вещи происходят с людьми, и это приводит к переменам. Аарон уедет, Ники уедет, Эндрю останется. Все всегда меняется, кроме него. Аарону нужны ответы, и неважно, как много Эндрю не может ему сказать, он остается рядом и пыхтит то ли от раздражения, то ли от запаха табака. Он остается, но как долго? — Эндрю. Просто дай мне что-нибудь, чтобы я был уверен… что ты ничего не сделаешь. Он поворачивается, когда сигарета почти жжет пальцы, и смотрит сквозь. — Я ничего не сделаю. — И Аарону этого достаточно.

я закрываю глаза и стою на твоем пороге

ну, здравствуй

ну, здравствуй

Они смотрят друг на друга. Эндрю сверху вниз, он — безусловно — снизу вверх. Они оба явно пытаются прожечь друг друга взглядом. — Успокойтесь уже, — закатывает глаза Нил и забирает кота на руки, прижав к себе. Эндрю слегка хмурится. — Это просто кот, не веди себя как ребенок. — Как давно он здесь? Нил пожимает плечами, поглаживая живность, и Эндрю не отрывает от этого взгляд. Что-то противно отзывается в животе. — Вроде на следующий день, как ты ушел, он нашелся под порогом. Чуть меньше недели. Эндрю завоевывал доверие Нила год, а затем еще столько же они изучали друг друга со всех сторон, но этот блохастый комок шерсти получил его за несколько дней. Вопиющая несправедливость. — Пусть держится подальше от моей обуви, — проговаривает он, прежде чем пройти в зал. Кот провожает его свирепым взглядом, наслаждаясь теплом рук Нила. Эндрю достается правая половина дивана, коту — левая. Нил делает кофе на кухне, но должен выбрать сторону, как вернется. — И как тебя зовут? Кот ожидаемо молчит и медленно моргает, не сводя с него взгляда. — У него еще нет имени, — Нил ставит обе кружки на стол и усаживается на пол между ними. Что за читерство. — Тебе придется его принять. Я не смогу от него избавиться. Почему всем так необходимо что-то менять? У Аарона уже есть Кейтлин. У Нила теперь есть безымянный кот. Тишина повисает между ними троими, и Эндрю впервые чувствует в этой квартире давление, почти как у себя дома. Он закрывает глаза, впитывая частицы воздуха, всегда нежного здесь. — Я ревную, — потому что в этой квартире он хочет быть честным. Нил фыркает в кружку с чаем. — К коту? — Эндрю открывает глаза: поначалу насмешливый взгляд напротив постепенно сменяется на растерянный. — Ты же несерьезно, да? Кот белый и пушистый, отмытый заботливыми руками Нила, накормленный и обласканный; сидит на другой стороне дивана, всем своим видом показывая, что имеет тут все права. Эндрю был единственным гостем в этой квартире много лет. Он был здесь, а теперь готов бороться за территорию, как альфа-собственник из тупых омегаверсных фанфиков — и с кем? Он снова закрывает глаза в попытке убежать от настойчивых взглядов уже двух пар голубых глаз. — Заткнись. Рука Нила ложится на его колено, медленно поглаживая. Эндрю уверен, что его глаза искрятся маленькими смешинками сейчас. Грудь мерно опускается и поднимается, но с каждым движением руки Нила вверх по бедру дыхание все больше сбивается. — Не стоит об этом переживать, — шепчет Нил и трется щекой о колено сквозь грубую ткань джинсы. Эндрю поворачивает голову: кот без имени прожигает взглядом в нем дыру, деловито подогнув под себя лапы. Эндрю усмехается и подается вперед, впиваясь в губы Нила поцелуем. — Ему нужно имя? — спрашивает Нил минутой позже. Эндрю почти скулит от несправедливости расстановки приоритетов. — Это кот, какая разница. — Как насчет Король? — Никаких кличек в честь Стивена Кинга. Нил фыркает, его пальцы поднимаются вверх, теперь поглаживая внешнюю сторону бедер Эндрю. Он явно пытается усидеть на двух стульях, но хватит ли ему ласковости на двоих? — Еще с чего, это не в его честь. Просто, ну, он выглядит важным. В этом и проблема. Это не квартира кота лже-Короля. — Как скажешь, — выдыхает он. Теперь у кота есть имя.

твои руки покрыты лаской, словно глазурью

покрывает с любовью пекарь имбирные пряники

ты — это детские сказки

Кожа на языке отдает морской солью. Он втягивает ее в рот — чуть ниже пупка остается красный влажный след. Нил тихо шипит, бедра мелко подрагивают под руками, заведенные запланированной лаской. Эндрю физически может чувствовать на себе его мягкий взгляд, но не поднимает глаз: ведет мокрую дорожку поцелуев вниз, до лобка. — Эндрю… Он аккуратно сгибает его ногу в колене, оставляя след на внутренней стороне бедра, очень близко к паховой области, и оглядывает Нила снизу вверх. Красивый. Его дыхание неравномерное, тело, усеянное шрамами, как поле битвы, опускается и поднимается. Каждый порез, каждую отметину Эндрю целовал несколько раз, вкладывая новый смысл, новую историю; каждую он хочет зализать повторно, отметиться на всех клочках расшитой карты мира. Германия и Франция, Бразилия и Мексика, Китай и Япония — у Нила есть врезанные сувениры из каждой. Язык плавно очерчивает выступающую через нежную кожу кость, зубы слегка кусают. Не чтобы причинить боль, но чтобы вздох, застрявший за губами Нила, нашел выход. Эндрю поднимает в колене вторую ногу, раскладывая алтарь своей одержимости прямо на постели. Руки съезжают, обхватывают бедра под низ. — Эндрю, — это стон сквозь пальцы, прижатые ко рту, он хочет слышать каждый звук чистым и нетронутым, но слишком увлечен пороком для корректировки молитв. Он облизывает на пробу. Нил дрожит еще сильнее, как его старая стиральная машинка, пляшущая по всей ванной комнате. Он усмехается и снова облизывает, а затем не может остановиться. Каждый выдох и мычание, каждый вздох и стон запечатывает его в ловушку, и он уже никогда из нее не освободится, да и никогда не хотел вовсе. Мышцы сокращаются, ноги раздвигаются — еще сильнее. Голова кружится от власти, сосредоточенной в руках, от доверия к тому, что он ей не воспользуется. Под раздачу попадают яйца: Эндрю задевает их языком, пытаясь проникнуть глубже. Нил чертыхается на простынях, спина выгнута, голова поднята — глаза мутные. Дьявольски красивые. Он сделает ради него все что угодно. — Просто… давай уже. Одна рука проходит длинный путь по бедру — он наслаждается текстурой кожи под ладонью, — чтобы пальцы помогли растянуть, подготовить. Все уже влажное из-за языка, это не так трудно — заставить Нила умолять. Быть тем, кого он будет умолять. — Иди сюда и трахни меня, блять, — голос тонкий, но хриплый; срывается. Эндрю не торопится: медленно движет губами, целуя обожженный участок кожи, облизывая заживший порез, но он не успевает добраться до груди, как руки буквально вытягивают его наверх. Губы под губами шершавые, обкусанные, вкусные. — Недостаточно. — Достаточно. Нетерпеливый. Смешок он ловит ртом, подхватывает губами нижнюю, впивается зубами. — Иди нахуй. — Я бы хотел… — он мычит сквозь маленькие обрывочные поцелуи между их репликами, пальцы сжимают плечи Эндрю, но предательски скользят от пота. — Ну? Чтобы надеть презерватив и щедро смазать вход, несмотря на вялые упреки сверху, он тратит еще несколько минут, в течение которых Нил постоянно цепляется за него руками-ногами, урывает поцелуи в уголок губ, изгиб плеча, тыльную сторону ладони. Жадный, такой жадный до прикосновений, Эндрю хочет отдать ему всего себя, вложить в бережные руки; плевать, что будет потом, он упал так сильно, что стыдиться больше нечего. Первый толчок заставляет Нила охнуть. Второй подбрасывает его на кровати, потому что Эндрю знает все его слабые места; эту карту местности он зачистил слишком хорошо. Руки знают, где провести, и Нил отзывается звуком, будто с каждым толчком Эндрю нажимает кнопку, вызывающую реакцию. Тело Нила отзывчивое, податливое как глина в его руках. Шрамы шершавые под пальцами, и он ощупывает их, пока выбивает из него хриплые стоны, тычется носом в шею. Желание ли это спрятаться от всего мира или слиться воедино еще сильнее, ведь даже такого контакта уже нестерпимо мало — мысль все равно ускользает из его влажных пальцев, зато как потрясающе ощущается хвататься ими за бедра Нила, входя еще глубже, вбиваясь еще жестче. — Эндрю! Нил впивается зубами в шею ответно, гром гудит в груди, выходя сдавленным рычанием, и он сам удивляется тому, что может делать с ним Нил. Рука тянется к члену, обхватывает; он дрочит в такт толчкам, глотая стоны и выхватывая смазанные поцелуи через быстрый темп, который он успел набрать. Нил светится на постели, прекрасный в том, как отдается Эндрю, отдает всего себя, не требуя ничего взамен. Он и не знал, что его может возбуждать что-то такое до боли романтичное. Эндрю кончает, все еще находясь внутри, и делает короткую передышку, ослабляя хват на члене Нила. Кожа скользит на коже, ноги дрожат от пережитого напряжения, но теперь внутри так мягко и тепло, и свет Нила заполняет его полностью. Десяток движений вдоль и еще пара неловких толчков заставляют Нила излиться в руку. Он не сдерживает довольного стона. Они дышат глубоко и громко — в унисон — разделяя даже такие базовые функции. Находиться внутри уже становится больно и некомфортно, но он не хочет прерывать интимность, заполнившую расстояние между ними. Глаза искренние и чистые; Эндрю не верит, что заслужил это. Нил поворачивает голову — как только посмел — и издает тонкий высокий звук. — Как давно он здесь? Эндрю приходится оторваться от изучения веснушек на его щеках. Король сидит на полу, взгляд прямо на них, лапы неестественно белые. — Что за нахрен.

ты — ожидание праздника в пластиковых коронах

это все, что я помню

это все, что я сохраню о тебе в своей памяти

Свет рассеивается через мутные стекла окон: Король постоянно марает их лапами, просясь к форточке. Недавно Эндрю выяснил пол. — Ты в курсе, что это кошка? — ее лапы забавно болтались, когда он подхватил ее подмышками, вглядываясь в наглые глаза. — Да? Я не разбираюсь. Выглядит как кот. Ну, конечно. Им просто приходится смириться с тем, что Нил облажался с именем, но менять никто ничего не собирается. Король сладко потягивается на животе Нила, задевая подстриженными когтями подбородок, но он только продолжает ее наглаживать, несмотря на боль и неудобство, — тупой идиот. Бедро Эндрю, на которое Нил улегся, онемело еще десять минут назад. Все тихо и спокойно. Как и должно быть. Никаких ужасающих перемен. Стены белые, потолок все еще слишком высокий, даже Король уже своя. Никаких злоебучих перемен. — Ты ведь уже начал привыкать к ней, признайся, — улыбается Нил, не сводя глаз со своей кошки. Эндрю в ответ только чуть сильнее впивается в кожу головы, лишь на миг, вернувшись затем к аккуратному перебиранию прядей. — Я думаю, она привыкает к тебе тоже. И она очень благодарна за подарок. — Лучшая ее лежанка — это ты. Король что-то муркает, Нил радостно фыркает, играясь с лапами. Купленная лежанка, идущая в комплекте с подарком на день рождения Нилу, холодеет где-то в углу. Главное не начать проводить параллели: учитывая их положение, Эндрю тоже своего рода лежанка. Они празднуют, как умеют оба: с одним куском торта специально для Эндрю, заказанной в итальянском ресторане едой, с тихим жужжанием электроприборов в лишенной других звуков квартире. Это кажется волшебным прямо сейчас, это будто воздух блестящий и поступает в легкие, чтобы наполнить Эндрю магией. Нил поднимает голову, блики мерцают вспышками в его глазах. — Чем хочешь заняться? Тобой. Эндрю очерчивает пальцем линию роста волос на лбу, проводит по ней вплоть до челюсти и обхватывает пальцами подбородок, приоткрывая рот. Он надеется, что по нему видно, чего он хочет, потому что слова никогда не были его сильной стороной. Надеется, что Нил видит, сколько он готов отдать просто так. Что магия в его груди принадлежит только ему, Нилу. Он надеется, хотя думал, что забыл, что такое надежда. — Хорошо, — говорит Нил. — Чего именно ты хочешь? — Все что угодно. Впервые память показалась ему привилегией, только когда он встретил Нила. Ни одна карта памяти не способна вместить в себя все то, что хранится в его голове: как дергается уголок губ в смущении, как поджимаются пальцы ног при глубокой глотке, как краснеет от напряжения изящная шея, когда Нил его берет. Как улыбается он сейчас, купаясь в свете заходящего солнца. — Вставай. Нил поднимает голову, чтобы Эндрю мог встать с дивана, но сам не спешит, лаская взглядом проступающие сквозь тонкую майку мышцы спины. Эндрю разминает затекшее бедро, опираться на него теперь больно, но его ждет разминка. — И оставь кошку здесь. Нил смеется заливисто, опуская Король на пол, а затем кричит и задыхается, разрушаемый Эндрю на белых скомканных простынях.

извини, что тебе от меня ничего не останется

кроме вывихов психики и шестнадцати шрамов по пьяни в той глупой игре

когда ты поешь и ножом протыкаешь стол в расстояниях между пальцами

я ловлю на себе твой любящий взгляд и тут же промахиваюсь

— Я забыл уже, когда мы в последний раз собирались вот так. Вы с Эндрю почти не появляетесь дома! Ники чересчур громко ставит кружку на стол, Аарон и Эндрю одновременно кривят лицо. — Расскажите, что у вас? Как там твой проект, Аарон? Как Кейтлин? Она придет к нам на выходные? Я могу приготовить что-нибудь необычное. Что с твоим мальчиком, Эндрю? Их засыпает вопросами, как письмами маленького мальчика из каморки под лестницей. Кофе обжигает язык, за этим даже не различить сладость трех ложек сахара. — Что? — Ты ночуешь здесь раз в три дня, у тебя точно кто-то есть, не ври мне. Он и не собирался. Нил оставался его тщательно оберегаемым секретом, но только потому, что Эндрю жалкий собственник, не желающий делиться тем драгоценным, что у него есть. У меня никого нет, мог бы ответить Эндрю, но он никогда не хотел врать о Ниле. Тишина не врет. — Без разницы. Ничего. Аарон многозначительно приподнимает бровь. — Ты в курсе, что ты даже не отрицаешь, да? — А мне бы стоило? — Ники переводит взгляд с одного на другого. Повисшее молчание не неловкое, но неудобное, чуть меньше, чем напряжение, с которым Нил обычно оттирает плиту. — Я человек взрослый. — Так поделишься с классом? Ни за что Эндрю ни с кем не поделится Нилом. Он молча отпивает из стакана, не отводя взгляд. Аарон выглядит слегка разочарованным. — Без разницы. Похер, — затем обращаясь к Ники: — Кейтлин с семьей в Италии, вернутся через неделю. Скинула недавно фотку Пизанской башни. — Она удерживала ее там, да? Надеюсь, что да. — Безвкусица, — бормочет Эндрю. Кончики ушей Аарона краснеют. Как забавно быть близнецами с похожими реакциями, Эндрю даже не нужно ничего анализировать, чтобы понимать его злость. — Что именно: Пизанская башня или твой сахар, разбавленный кофе? — Тупые однотипные фотографии. Не принимай на свой счет. — Пошел ты. Ники нервно кусает губы, глаза бегают. Он явно пытается придумать, в какую сторону вырулить ситуацию, и в конце концов говорит: — Думаю, это круто. В плане это была бы просто обычная башня, если бы не ее наклон, — голос слегка нервный от первой пришедшей в голову мысли. Аарон согласно кивает. — Недостатки придают смысл. Нил. Это все, о чем он думает теперь, всегда возвращается, всегда приходит, чтобы ткнуться носом в протянутую ладонь. Нил и его недостатки, которые придают ему смысл и делают его самим собой. Или смысл ему придал сам Эндрю? Что делает людей людьми — они сами или впечатление о них других? Что-то противно-сладкое оседает в груди, пока он допивает кофе, пряча взгляд от Аарона. — Знаешь, — он выжидает паузу, ожидая, что Эндрю поднимет глаза, но он этого не делает. — Мне правда все равно, кто это. Но мне не все равно на тебя. Просто делиться чем-то важным считается нормальным в семье. Игра в нормальную семью. Это у них что-то вроде монополии: кто-то всегда с кем-то в итоге ссорится. Эндрю кидает быстрый взгляд поверх ресниц и едва заметно кивает. Ту часть себя, которая привязана к семье, он не отцепит от себя ни за что, и дело даже не в желании: он даже не рассматривает подобный вариант. Нельзя решить — приходится поддаться. Во всяком случае, он точно подумает об этом.

не смотри на меня, ответь, зачем ты так смотришь

за что ты меня так ранишь

Под шерстяным одеялом душно, но он все равно укрывает хотя бы ноги. Нил под боком мерно дышит, что-то рисует на груди, периодические тяжелые выдохи запускают электрические импульсы в голове Эндрю. — Выкинь ее уже, — бухтит Нил. Зажигалка в свободной руке снова чиркает и снова не зажигается. — Не хочу. — Ты купил ее на заправке, она все равно ничего не значит. Но людям зачастую трудно терять даже незначительные вещи, да? Равно как и принимать что-то новое. Перемены трудно принять, даже если они выглядят безвредными, хорошими. Эндрю знает, что не потеряет Нила, но это изменит все в любом случае. Он раскрашивает его шею, обновляет метки, но прячется в прохладной спасительной тени квартиры, прячется сам и прячет Нила. Это трусость — так очевидно. Или какая-то больная версия собственничества. Эндрю сжимает ребра Нила на пробу, кусает за открывшееся из-за сползшей футболки плечо, слышит сверху возмущенный вскрик. Это правда собственничество, если ему хочется залезть под кожу, слиться с кровеносной системой, посылать сигналы в мозг. Утопиться. Принести себя в жертву праведности. Он не хочет ни с кем делиться. — Ты бы хотел сходить на свидание? — Что? Футболка помятая и недавно выстиранная, все еще отдает порошком, но еще — Нилом. Он вдыхает сильно и снова кусает через ткань. Ребра под руками такие хрупкие, он оглаживает их, пересчитывает. — Я укушу тебя в ответ в следующий раз, — говорит Нил ему в волосы, потому что Эндрю необходимо зарыться носом в зацелованную шею. — Хотел бы, наверное. Чисто назло он кусает снова, чтобы проверить, как выкрутится Нил, а потом оказывается поджатым под себя на простынях с зубами, впившимися в участок кожи чуть выше ключицы. Он коротко стонет. — Понял, — непонятно на что отвечает он. Даже родные стены душат. Они принадлежали Нилу, но на самом деле их построил Эндрю. Безопасный купол спокойствия и стабильности, но душили ли они Нила? Душил ли Эндрю Нила? Было бы неплохо пройтись с ним по улицам. Или прокатить его на машине с включенной музыкой под бессмертные огни города. Было бы, наверное, так хорошо показать миру Нила в комплекте с Эндрю, то, как идеально подходят друг другу их оттенки, сливаясь в абсолютно черный. Он почти уверен, что сможет сделать это хоть завтра, но через пару часов это убеждение пройдет. Так легко быть смелым, когда твою шею целуют губы, за которые ты продашь весь мир. Он откладывает это в ящик на подумать тоже. Сейчас есть дела поважнее.

мы едем в травмпункт, чтобы вытащить нож

застрявший в моей гортани

Губы Нила, обычно сухие, сейчас влажные и блестят от слюны. Тело дрожит под давлением тела Эндрю, отзывается на каждое мимолетное касание. Он почти задыхается от этого чувства вседозволенности. — Я хочу… — так редко Нил что-то просит, обычно отдает, молча, с желанием в глазах, как будто только этого и ждал. Эндрю с трудом разлепляет глаза от наваждения и вопросительно дергает бровью. — Отсосать тебе. Хочу отсосать. — Мне встать? — Так будет проще, думаю. Со стороны лежанки раздается короткое мурчание. А он почти забыл про Король. Он встает на негнущихся ногах перед Нилом, но его тянут за бедра в другую сторону, к подлокотнику. Нил ставит на него локти в ожидании, подперев подбородок ладонями. — Что за пиздец? — Мне будет так удобнее, — улыбается Нил. Очевидно, всю работу должен сделать Эндрю. Он фыркает, но расстегивает джинсы, приспуская до колен сразу вместе с боксерами. Рука Нила тут же хватается за почти твердый от долгих прелюдий на диване член. — Нетерпеливый. — Ага, — задушено. А затем без предупреждения впиваясь губами в головку, будто только этого и ждал. Эндрю не сдерживает длинный стон, тело заваливается, и он опирается рукой о спинку дивана. Это сведет его с ума когда-нибудь. — Ты… — дыхание все еще не приходит в норму от неожиданного удовольствия, когда он открывает рот. — Блять. Это было резко. Глаза Нила темнее, чем обычно, с наложенным фильтром. Когда он отпускает головку из плена своего рта, раздается звук. Теперь его губы блестят по другой, от этого не менее привлекательной, причине. — Но мне нравится. И тебе нравится, что мне нравится. И снова берет в рот, чуть глубже. Эндрю запрокидывает голову, пытаясь сдержать гул в груди, но он точно разорвет его на части, как осколочная граната. Характерный звук еще раз — член Эндрю шлепается по инерции о подбородок — Нил смеется. — Что смешного? — Просто он так шлепнулся, будто… — Нил не договаривает, но обхватывает середину члена на манер микрофона, стучит два раза пальцами по головке и прижимает к ней губы. — У вас когда-нибудь было такое, что вы сосете член… Эндрю дергает его за подбородок и тянет вверх. Улыбка Нила медленно сползает, оставляя его лицо мягким, почти невинным; насколько можно выглядеть невинным с членом в руке. — Придурок. Пальцы гладят нижнюю часть челюсти: она острая, переходит в тонкую шею, изгиб манит прильнуть губами, окрасить, пометить, присвоить. — Перевернись. Недоумение только проскальзывает на лице, но Нил подчиняется, — хоть где-то — и теперь они кверх ногами. Глаза выглядят по-щенячьи верными с этого ракурса, и шея — ее видно всю. Он проводит пальцами по кадыку, обводит, чуть вниз к началу ключицы, но затем снова возвращаясь. Надо полагать, им повезло с диваном с высокими подлокотниками: губы Нила как раз там, где нужно. — Ты задохнешься, — но идея уже прочно засела в голову и не собиралась вылезать. — Твоим членом, да, — Нил усмехается, руки вновь тянутся к бедрам. — Это да. Выдох. Хочется поцеловать. Может, после. Эндрю очерчивает подушечкой пальца губы, раскрывающиеся в приглашении, прежде чем аккуратно ввести член в рот. Этого сразу становится слишком много: под таким наклоном рот, горло Нила ощущаются ýже, и он закатывает глаза от нехарактерного удовольствия. Он почти с жалостью признает, что глаза Нила скрыты от него, но зато видна шея. Член выходит полностью, затем так же аккуратно входит — на этот раз Эндрю проводит рукой по горлу в такт движению. Руки Нила хватаются за бедра, тяжелое дыхание ощущается прямо под яйцами. Нил слабо сжимает кожу — это знак, хотя они не договаривались — Эндрю понимает, что слишком увлекся картинкой; когда он выходит, Нил кашляет и приводит в порядок дыхание. Глаза слезятся, Эндрю заботливо стирает соль с лица. — Ох вау. Еще раз. — Если будет слишком… — Он давит на горло, не отрывая глаз от дергающегося кадыка. Захваченный новыми гранями одержимости, но все еще пытающийся контролировать ее. — Постучи по бедру, если будет слишком. Нил согласно хмыкает, уже готовый к новому заходу. Язык дотрагивается до яиц, облизывает, руки плавно скользят к тазовой кости и обратно. Эндрю не глушит в себе вырвавшийся звук, похожий на писк, потому что не успевает. В этот раз получается сделать сразу несколько аккуратных толчков в гостеприимное тепло рта. Кадык двигается при каждом из них, возможно, при более быстром темпе Эндрю сможет почувствовать рукой свой член через горло Нила. Они делают еще одну паузу, в течение которой Нил перекатывает во рту мошонку, вяло проводит рукой по стволу. Эндрю глубоко дышит и выхватывает взглядом сумасшедшие глаза Нила под собой только на одну крошечную секунду. В голове так пусто, когда он ощущает язык вдоль срединного шова, так близко к входу, и сам он становится на край, опасно балансируя между чем-то новым и давно понятным. Это безумие. — Сможешь выдержать быстрый темп? Нил громко стонет. — Да. Боже, да. Но Эндрю все равно не верит до конца: так часто холодная рациональность уступает место сквозящей страсти, захлестывающей Нила целиком и полностью. Он вводит член снова аккуратно, держа горло в руке. Давит на кадык, осторожно, прощупывая — во всех смыслах. Только через три медленных толчка он решается войти глубже и жестче. Нил стонет вокруг него, вибрация расползается по телу и достигает самой макушки. В глазах рябит. Нет. Так размывается картинка. Глубокий толчок — и он ощущает движение под пальцами. Ощущает себя и не сдерживает стон. Блядский боже. Пять раз его член погружается в Нила с перерывами на нежную ласку и дыхание. Четыре из них он обхватывает его горло почти с жадностью, осязая движение собственного члена внутри, на пятый — сильно сжимает, но сразу отпускает. Нил захлебывается слюной и воздухом, когда Эндрю дрочит себе, не выдерживая давления, сперма попадает на шею, ключицы и подбородок. Захватывающее зрелище. Как украшение. Нил тычется носом между яиц, дыхание горячее и сбитое. Эндрю только сейчас видит, что Нил успел позаботиться и о себе, вынув член из свободных домашних шорт. Головка красная и блестит, отражая тусклый свет лампы. — Чего ты хочешь? — Прикоснись ко мне, — хрипит Нил. Голова лежала на подлокотнике все это время, но положение было неудобным все равно. Эндрю вытрахал ему голос. Нил кончает спустя две минуты интенсивной дрочки и сладко улыбается в поцелуй кверх ногами. — Как Человек-Паук? — Заткнись, боже.

я падаю в пропасть, я не буду тобой прощен

я жил как засранец, я жил как последняя сволочь под бой этих клавиш

под действием дозы, лежа под незнакомцами

и знаешь, мне все это нравилось

Он выходит из душа в одном полотенце, от ног остаются влажные следы на линолеуме. Взгляд тут же цепляется за постельное. — Куда ты дел одеяло? Это иррациональный страх. Эндрю доверяет Нилу все и даже больше, дело не в этом. Боязнь терять приобретенное с таким трудом никогда не выстирается — с некоторыми пятнами не справляется даже химчистка. — На балкон выставил проветриться, вечером занесу, — кричит Нил из кухни. Что-то тянет его на балкон тут же: проверить, убедиться, понять, что все еще на своих местах. Бояться нечего, только не здесь. Ни за что темные капли страха не будут въедаться в белые стены квартиры. Он коротко выдыхает, увидев одеяло. Закуривает с третьей попытки, зажигалка бессмысленно греет ладонь. Два артефакта как напоминание о том, что все по-прежнему, хотя Эндрю знает, что всякий лут всегда расходуется. Это слишком жадно — позволять себе копить вещи в инвентаре. Знает и не может ничего сделать с боязнью скинуть балласт. Одеяло не балласт. Его купил Нил специально для него, потому что зимой ночи откровенно холодные. Но некоторые вещи просто обязаны меняться, да? Как шрамы Нила, тускнеющие и заживающие, триггеры, которые больше не вызывают смертельный страх. Это хорошие перемены. Это не всегда больно. Он прижимает пальцы к вене на шее Нила этим же вечером: под кожей — жизнь. Одеяло снова укрывает их тяжелым коконом облегчения, Король между ними сопит, иногда забавно двигая лапами во сне, вызывая у Нила улыбку, щемящую сердце. Так часто выигранная стабильность кажется наваждением. — Ты был не первым. — Я знаю. В комнате полумрак, он облепляет тело Нила, бросает тени на шрамы, заставляет казаться таким мягким и нереальным. Идеальная обстановка для исповеди по собственному желанию. Он мог бы даже закрыть глаза, но отчего-то легче смотреть в поглощающую голубизну — его личный детектор лжи. — Я пользовался людьми. — Знаю. — И они тоже мной пользовались. Король мурчит под мягкими поглаживаниями Нила. Когда он протягивает свободную руку, чтобы провести по его волосам, Эндрю жалеет, что не умеет мурчать тоже. — Так бывает. Простое смирение в глазах напротив успокаивает. Само наличие огрубевшей от жестокости кожи, как ни странно, — тоже, хоть Эндрю и не может отвести взгляд от лица Нила, укрытого тонкой вуалью тени. Даже забавно, что чья-то боль может стать для кого-то утешением. — Я пользуюсь тобой? Нил отдает, отдает — Эндрю забирает. Как много еще есть у Нила в запасе и готов ли Эндрю забрать себе все? Растворить в себе, смешать в стакане вместо аспирина натощак. — Никогда. Поцелуй в лоб почти сплющивает Король между ними: она возмущенно мяукает и перебирается на бок Эндрю, почти сразу же засыпая. Это хорошие перемены, и теперь он верит в то, что думает. — Тебе не нужно говорить о прошлом со мной. Я понимаю. Просто будь рядом, сколько сможешь. — Мне нечего дать взамен. — Ты и есть все, что мне нужно. Он задыхается и падает. Кошка мешает схватить его и сжать в руках, но Нил понимает все сам, как и сказал, — пододвигается ближе; губы касаются везде, куда дотянутся, руки держат в защитном тепле те части тела, которые не смогло укрыть одеяло. Солнце постепенно умирает, пока они лежат и смотрят друг на друга так долго, что не замечают тихо подошедший мрак.

от тебя остается в памяти только хорошее

чистое, как приходы, белое, как твои простыни

как молоко, как твоя кожа и запах лимонных маффинов

Решение уже принято, но Эндрю необходимо закрепить его чем-то. Поставить точку самому себе. Он откладывал мысли долго, как вещи на запланированную субботнюю стирку, и время пришло. — Встретимся с моей семьей. Это звучит как утверждение, но Нил умеет читать сомнение там, где даже Эндрю не может себе в этом признаться. Даже эти белые стены не всегда потворствуют честности. Нил кивает и спрашивает, что необходимо; исключая его самого — ничего, в общем-то. Аарон и Ники сделают все сами, им просто нужно явиться на встречу. — Кошку здесь оставь. Нил смеется, но кивает и на это тоже, даже если фраза была произнесена в шутку. Он так прикипел к Король, таская ее повсюду в квартире на руках, показывая ей места, в которых она никогда не была по типу кухонных шкафчиков, — эта безусловная любовь не может не заражать, Эндрю тоже позволяет ей слишком многое. У Нила, вероятно, есть сила в виде неограниченного запаса нежности к существам, которые ничего не могут ему дать, кроме красивых глаз, хотя насчет своих Эндрю бы поспорил. Эндрю знает, как давать в ответ — это все, что он умеет. Сделка без подписи, его личная клятва на крови. Нил мягкий и расслабленный на кровати после горячей ванны, кожа — бархат. Эндрю втискивается между его ног, заставляя их раздвинуть, и ведет линию поцелуев по бедру вверх, с каждым разом давя сильнее, кусая, облизывая, засасывая кожу. Книга в руках Нила перестает быть хоть сколько-то интересной. Его ноги сильные и крепкие, и почему-то Эндрю еще ни разу не был задушен ими; определенно стоит это исправить, но в другой раз. Рука касается его головы, пальцы рассеянно треплют волосы. Эндрю впивается засосом в складку между ногой и паховой зоной, выбивая задушенный всхлип из потрясающего тела Нила, обхватывает губами еще мягкий член через плотную ткань трусов, оставляя влажный след, а затем кладет голову на бедро. Все расплывается перед глазами, руки по инерции тянутся вверх, по памяти находят изученные шрамы, встают на свои места, как присягнувшие на верность рыцари. — Трахнешь меня? Нил тяжело дышит и облизывает губы. Восхитителен в том, насколько не осознает свое над Эндрю превосходство. — Ты бы хотел? — Я да. Ты? Нил кивает медленно, несколько раз. Член в сантиметрах от лица Эндрю дергается, тоже соглашаясь. Он не успевает задать вопрос: у Эндрю уже готов ответ. — Я хочу сзади. Но хочу видеть тебя. Глаза опасно улыбаются, Эндрю уже знает, что ничего хорошего его не ждет, не после того панча с микрофоном. — Не знал, что ты сова. На триста шестьдесят градусов голову повернешь? — Эндрю кусает налитую кровью кожу, Нил громко ойкает, но не останавливается. — Или голубь! Голуби могут видеть… Ох. Чтобы заткнуть, он берет в рот головку — она уже проступает сквозь намокшее от предыдущих действий белье — и пытается втянуть. Ткань не такая вкусная, как Нил, но уловка срабатывает. — Блять, я трахну тебя, клянусь, я так тебя… — Нил дрожит под ним, слабо впиваясь пальцами в кожу головы, и стонет, откинув голову на подушку. — У зеркала. Сейчас. Он быстро достает из ящика смазку и упаковку презервативов, ставит на тумбочку рядом с зеркалом: оно высокое, выше Эндрю или Нила, и появилось в квартире задолго до самого Эндрю. Он стоит перед ним, пытаясь игнорировать собственное отражение, красные пятна расплывшегося по шее возбуждения, зрачки, поглотившие солнце в глазах. Нил пытается быть быстрым, но все равно уступает Эндрю. Бедра покрыты укусами и засосами, выражением собственничества, доступного Эндрю в полной мере, футболка отброшена на кровать за ненадобностью. Нил встает за ним, проводя рукой по задней стороне шеи, другой — обхватывает тело. Может, он тоже хочет присвоить. Может, он тоже сдержан в своей одержимости. — Сто восемьдесят. — Неозвученный вопрос встает между бровей Эндрю. Нил поясняет, голос ниже, чем обычно: — Надо было сказать, что ты повернешь голову на сто восемьдесят градусов; триста шестьдесят — это полный оборот. — Пошел ты. — Губы очерчивают линию челюсти, из-за чего любым дальнейшим колкостям не суждено произнестись. — Буквально вскружил мне голову, — смеется Нил. Ладонь опускается на задницу и сжимает. Шея открытая, Эндрю для удобства откидывает голову назад, на плечо, и Нил впивается губами, с каждым выдохом, с каждым поцелуем система безопасности летит. Он не оставляет следов — об этом не узнает никто, кроме Эндрю. Призрачные отметины. — Встань ближе. Он делает нерешительный шаг, потому что земли не существует на самом деле под ногами, когда рядом Нил. Кладет ладонь на зеркало для поддержки, ноги Нил расставляет коленом сам. И Эндрю отдается. Так легко вручить ему контроль, как рычаг переключения скорости. Это не подчинение — убеждение. Руки Нила везде и нигде сразу; он чувствует так много и так мало одновременно, то и дело цепляясь взглядом в отражении за изгибы тела позади него, хищные голубые глаза, выглядывающие из-за плеча. Когда штаны ползут по ногам вниз и Нил впервые дотрагивается до него, он не сдерживает стона. Слишком близко. Очень близко — головка члена касается холодной поверхности зеркала, Эндрю шипит при каждом прикосновении, и Нилу приходится прижать его к себе за бедра, чтобы затем бережно буквально насадить на пальцы. — Ты хотел смотреть — смотри. Нил — чертов ублюдок — сжимает подбородок и заставляет Эндрю поднять голову со своего плеча. Глаза разлепляются плохо: удовольствие липкое и приятное. Он смотрит, но не на себя. Нил ужасно потрясающий в своей несдержанности, рука сжимает талию до ноющей боли, другая потерялась за спиной, но Эндрю знает — чувствует — что она делает. Нил тоже своего рода исследователь, и Эндрю снова гортанно стонет на его пальцах, теперь уже трех. Он не собирается сдерживаться в звуках. Он отдаст сегодня Нилу все, что тот заслуживает. — Хорошо? — Да, — зеркало запотевает там, где соприкасается с его дыханием. — Не останавливайся. — Так значит ты не хочешь мой член? Эндрю стонет: пальцы ощущаются превосходно, но стоит только задуматься о том растяжении, что он получит с членом внутри, и их стало катастрофически мало. — Четыре. Четыре пальца. Он четко обозначивает границы, но все остальное предоставляет Нилу. Мозг наконец не прокручивает перманентно мысли — так пусто в голове и так заполнено внизу. Когда Нил добавляет четвертый с еще одной порцией смазки сверху, Эндрю прижимается лбом к поверхности; картинка в отражении смазанная и прыгает разноцветными пятнами перед глазами. Как отвратительно иметь возможность видеть Нила, но не быть способным ее использовать. Он не должен так погружаться в человека, отщипывать от себя куски в подарок, теряя себя, но тупая нежность в его груди хочет найти выход и всегда тянется к Нилу. Он погружается в Нила — метафорически, Нил в него — буквально. Осторожно, миллиметр за миллиметром, постепенно растягивая, придерживая бедра. В конце концов Эндрю оказывается почти распят со спущенными боксерами, разведенными конечностями и отведенной назад задницей, не в состоянии видеть ничего кроме своего лица напротив — мокрого от пота, красного от возбуждения. Нил останавливается, когда входит полностью. Это хорошо. Это пиздец как хорошо. — Порядок? — дыхание опаляет участок шеи под ухом, и ноги Эндрю так предательски дрожат, что он не может в это поверить. — Мхм. — Но этого недостаточно. Что-то похожее на скулеж почти вырывается из горла. — Да, Нил. И он начинает двигаться. Отражение напротив приближается и отдаляется, приближается-отдаляется; он почти стукается носом с зеркалом, но Нил всегда вовремя успевает прижать за бедра к себе, буквально насаживая. Ощущений внутри наконец-то достаточно, чтобы позволить себе рассеянность, зажмуренные глаза, съезжающиеся колени и тихие стоны. С каждым толчком — теперь кнопки нажимает Нил. О, очень виртуозно нажимает. — Ты красиво выглядишь в этом, — Эндрю бубнит, но его слышат; ладонь обхватывает шею, надавливая пальцами в обозначении власти, прижимает обратно к плечу. Нил вопросительно хмыкает. — Во мне. — А, значит, идиотские шутки передаются половым путем, — он задыхается от усилий и не прекращает толкаться, даже если теперь это коротко и рвано. — Так и запишем. Ты в норме? — Ты заебал, — стонет Эндрю, едва ли от удовольствия в этот раз. — Уже? Какой я молодец. — Прижми меня уже и трахни нормально. В следующий момент Эндрю действительно оказывается прижатым к зеркалу, щека горит от прохладной поверхности, но член спасен от той же участи горячей рукой Нила. Движения на нем и движения в нем синхронизировались, как гребанный блютуз — так Нил наконец берет, что ему полагается, оставляя Эндрю ровно столько, чтобы удерживать себя на ногах и на грани. Ток искрит под пальцами статическим напряжением, но если он — оголенный провод, то почему так защищенно ощущает себя в крепких руках? Быстро, но все так же осторожно, хотя от хватки на бедрах останутся синяки стопроцентно, и Эндрю точно надоело натирать щеку с каждым толчком. Он может видеть глаза Нила, выглядывающие из-за его плеча — яркие, дикие, ненасытные — когда меняет положение, прижавшись лбом к зеркалу. И он марает его, когда кончает, поддерживаемый Нилом со всех сторон. Ему приходится сделать еще несколько болезненно-приятных толчков, чтобы прийти тоже, вжавшись после лбом Эндрю в шею. Он обмякает мгновенно, но силы еще есть, хотя по большей части его опорой являются точно не собственные ноги. — Я держу тебя, держу. Ты как? — Охуенно, — хрипит Эндрю и поворачивает голову, чтобы вдохнуть запах шампуня с медных мокрых от пота волос.

как та фотография, где ты смеешься, уткнувшись в мое плечо

и это смех обреченного, который вот-вот разрушится

Аарон вглядывается в лицо Нила так внимательно, будто пытается высмотреть любые недостатки. Эндрю уже пытался — бесполезно. В конце концов, он откидывается на сидении. — Столько шуму, и из-за кого? Эндрю фыркает. Это точно месть, потому что Нил объективно самый красивый мужчина, которого кто-либо когда-либо видел, даже Аарон должен это признавать. Он просто упрямый и жалкий. — Мы правда рады наконец познакомиться, Нил, — улыбается Ники. Он пытается смотреть в глаза, но каждый раз опускается ниже, на шею, где виднеются красные следы из-под воротника футболки. Это ничего: самые красивые и яркие Эндрю оставил на бедрах, чтобы их точно не увидел никто. — Да, я тоже. Спасибо. Атмосфера не неловкая — она никакая. Зависшую в воздухе тишину никто не решается взять в руки, все просто смотрят друг на друга в ожидании, видимо, метеорита, который избавит их от этой жутко странной встречи. Он игнорирует вязкое чувство брезгливости, когда осознает, что они уже находились в таком же положении всего пару месяцев назад — только вместо Нила сидела Кейтлин, даже место, блять, то же самое. Ощущает ли Аарон превосходство сейчас, когда Эндрю оказался в ситуации, которую высмеивал? В его глазах слишком много подозрения и легкого раздражения, чтобы разглядеть что-то другое. Нил мягко улыбается, скорее из уважения, а ладонь под столом очерчивает выступающие казанки на руке Эндрю, даруя не ощущение спокойствия, а безопасность. Футболка на нем тоже принадлежит Эндрю, как и засосы по всему телу; это выражение собственничества греет душу, но вместе с тем отрывает от нее кусок за куском. Аарон или Ники, возможно, это отметили, но не сказали вслух. Эндрю их за это не поблагодарит. — Что ж, как давно вы вместе? Нил моргает пару раз и смотрит на Эндрю. — Два года. — Два года?! — Два года, — шокирующе запечатывает Аарон. — Ты заметил, что я веду себя странно, на второй неделе моих отношений с Кейтлин. А я видел тебя влюбленным мудаком два года и даже не замечал? Эндрю пожимает плечами, замечая краем глаза, как Нил прячет выбивающуюся улыбку, уже точно не уважительную, как будто не знал, с какой точно даты начать обуславливать их отношения. Придурок. — Я много раз не появлялся дома, — звучит ли это как тычок в сторону их невнимательности или, наоборот, как причина, по которой они и не обращали внимание, никто не знает. Это уже не имеет значения все равно. — Это внушительно. Когда свадьба? — Пошел нахер, Ники, черта с два Эндрю распишется раньше меня. Когда вы съедетесь, я заберу твою комнату. — Они встречаются дольше! И зачем тебе две комнаты? — возмущается Ники. — У тебя лаборатория в универе! А мне некуда девать макеты с работы, я ее заберу. И вот так, под слишком громкий даже для общественного места спор семьи, Эндрю и Нил остаются одни. Пересекаются взглядами в переполненном кафе, не хватает романтичной музыки, наложенной поверх создавшегося шума, но ритма сердца Эндрю достаточно и для этого. Он не знал, что каждый день можно влюбляться в одного человека заново, по-новому, пока не оказался здесь с Нилом, снаружи их укрепленной неприступной башни. Влюбляться — как приятно, оказывается, перекатывать это слово на языке. — Ты привыкнешь, — бормочет он и ненавидит, что это звучит как обещание. — Ох, я надеюсь. Они еще долго от меня не отвертятся, — улыбается Нил. Воздух в легких ощущается ядом, разъедающим тонкую оболочку. Эндрю не контролирует позыв, когда наклоняется к нему за поцелуем: нежным, едва осязаемым. — Ну какие вы милашки, я сейчас растекусь. — Ники, замолкни хоть на секунду! Комната все равно будет моей.

ведь ты отдаешь все самое лучшее

ведь ты оставляешь мне самое лучшее

не прося взамен ничего

Это не свидание в том смысле, в котором оно обычно бывает у людей, хотя, вообще-то, приглашение было озвучено, хоть и сразу за три месяца перед самим свиданием. Они просто гуляют по оживленным городским улицам, оставив машину на парковке, и разглядывают все, что попадается на глаза: разноцветные витрины, вывески с глупыми названиями, прохожих с собаками — Нил называет золотистую таксу полуспаниэлем, Эндрю действительно не может поверить, что каждый день в своей жизни выбирает его. — Собака и собака, — бубнит Нил после короткой статьи о породах и выведении: на большее у Эндрю просто не хватит терпения и мотивации. — И Король просто кот. — Кошка, — поправляет Эндрю. — Да господи, разница в половых органах, и все. — Ну, весомая. — Верно даже сказать, ощутимая. — Или тебя не волнуют половые органы что у людей, что у животных? Нил делает вид, что задумывается. Эндрю тычет ему пальцем в нос, просто чтобы не зазнавался. — Но это действительно неважно. — Нил смотрит, и взгляд его будто проникает в самый мозг, в мозжечок. Возможно, поэтому Эндрю больше не в силах контролировать свое тело. — Главное — душа. — Моя никому не сдалась. — Мне сдалась. Он закрывает глаза, потому что они зеркало души, и он не хочет, чтобы Нил видел всю его изнанку прямо сейчас, посреди кипящей живостью толпы; к тому же ассоциации с зеркалом с недавнего времени вызывают легкое возбуждение. Смешение первобытного и возвышенного — вот кто такой Нил. Привязанность звучала бы страшно, если бы Эндрю не знал, что сам привязал себя к Нилу. Понимая на что идет. Почти как красная нить: порвется — исполнится желание. У Эндрю больше нет желаний, поэтому он укрепляет нить каждый день, как может, в тупой надежде, что если он примет незначительные перемены, то самое главное от него не ускользнет. Он просто больше не сможет дышать, если Нил не будет дышать с ним в ответ. — Я смог тебя заткнуть? — усмехается он. — Да. — Эндрю открывает глаза. Не страшно принять поражение, правда? Даже в мельтешении сотен людей, которым на самом деле нет никакого дела до граней его честности. На этом кубике Нил всегда выбивает критическую удачу. — О. Эндрю подхватывает его пальцы, слегка сжимая, и ведет дальше, чтобы толпа перестала огибать их посреди тротуара. — Я укушу тебя в следующий раз. — Какие мы злые. Сможешь съесть меня позже в квартире. Эндрю бросает взгляд через плечо. Внезапно все планы стали так неважны в сравнении с предложенной перспективой; может, его наконец придушат крепкими бедрами. — Так чего мы ждем? — У меня свидание, — он поднимает их сцепленные руки и трясет ими в качестве доказательства. — Мы гуляем. Ты хотел купить Король ее любимый влажный корм и новую игрушку. По всем параметрам бросок харизмы не перебросить, Нил кидает на убеждение. — Ладно. Гуляем. Покупаем твоей кошке игрушки. И зажигалку. — Зажигалку как игрушку? Король явно постарается запихнуть ее куда-нибудь так точно, как бы Эндрю ни пытался прятать. Что хозяин, что кошка — от них не спрятаться. — Мне, — он вытаскивает старую из кармана и вертит в пальцах. Потому что некоторые вещи просто обязаны меняться.