По стечению обстоятельств/Без нас миру не будет лучше

      После того, как мы, не торопясь, окончили, как выразился Северус оказавшийся профессором Зелий, мистером Снейпом), «поздний ужин», и вышли в коридор, нам выпала честь оказаться лицом к лицу с двумя директорами других школ. К счастью, выходящий за нами Альбус мгновенно спас нас от неловкости, дружелюбно поздоровавшись с обоими.       – Доброго вечера, господа. Вы хотели о чём-то поговорить?       – Да, директор, – Каркаров подталкивает в спину крошечного суккуба, стоящего в его тени со своим посохом. – Я хотел бы попросить вас о комнате для моего студента... Если это возможно. Участия в Турнире он принимать не будет, так что не беспокойтесь...       – О да, – мадам Максим легко, как пушинку, переставляет с места на место своего худенького ученика в огромных прямоугольных очках. – Я в тех же обстоятельствах. `Ивьюлетту не следует жить с девочками.       – Без проблем! – улыбается Альбус. – Вот эти господа знают замок ещё лучше меня, так что непременно подыщут подходящую спальню для них обоих.       Расстроился, рыжик, расстроился... Ну ничего, может, попозже ему Выручайку покажем. Но точно не сейчас.       – С радостью, – соглашаюсь я. – Пойдёмте, у нас есть очень удобная спальня со всем, что вам может быть нужно.       – Благода`ю, – кивает мадам Максим.       – Посох далеко не откладывай, – инструктирует своего воспитанника Каркаров. – Понял? Утром обо всём отчитаешься.       – Понял вас, – быстро и строго кивает суккуб.       Сделав приглашающий жест, я веду наших гостей вперёд. Будущие выпускники двух соперничающих школ идут молча, поджав губы и, похоже, не собираются с нами разговаривать вовсе. Себастьян нарушает молчание первым.       – Долгий был путь? – дружелюбно спрашивает он. Суккуб коротко кивает.       – Да, сэр. Нам пришлось встать до рассвета.       – К этому придурку можно и без «сэр», – улыбаюсь я. – Мы вам ровесники. Ну, разве что, я капельку старше... Но ко мне тоже так не надо.       – А как надо?.. – суккуб оборачивается на меня, и мне становится мучительно нехорошо от его сладкого взгляда.         – Марволо. Марволо Гонт, – беру себя в руки я. – Просто по имени.       – М-м-м...       Оторвать взгляд от его мягких алых губ почти невозможно. Ах, до чего же дурно... Парень из Шармбатона едва не врезается в поворот, засмотревшись на суккуба, а Сэллоу, весь красный, смущённо обмахивается книжкой с тем своим дурацким ритуалом. Даже Оминису, хоть он и не может видеть, заметно плохеет.       – Как тебя з-зовут? – нервно уточняю я.       – Койл Эвольв.       – Койл, а ты можешь как-то себя... контролировать?       – Никак нет.       Жаль мне его. Сразу, как-то, становится ясно, почему Каркаров отселил его: боюсь, что взвод молодых парней, втиснутых в большое, но, всё-таки, замкнутое пространство, если и не выебет его, то точно сдрочится насмерть. Чтобы хоть немного выдохнуть, я оборачиваюсь ко второму.       – А тебя как звать?       Молодой человек обеспокоенно стискивает зубы и нервно поправляет большие очки.       – Шейло... – он стискивает ещё и кулаки. – Р-р-р-ивью...       Я повторяю вопрос по-французски, и парень, выдохнув с облегчением, объясняет, что зовут его Шейло Ривулет, и он по-английски понимает и читает, а вот свой же акцент его ужасно смущает, так что разговаривать лишний раз он не хочет.       – Surtout dans une telle société, – добавляет он, смущённо косясь на Эвольва.       Он всё ещё выглядит несколько зыбко. Я стараюсь незаметно рассмотреть его, но Ривулет, хоть и идёт передо мной, как будто всё время ускользает, позволяя наблюдать за собой лишь краем глаза.       – Интересное у тебя наследие, – замечаю я. Парень краснеет. – Кто твои предки?       Ривулет мнётся, и Эвольв негромко кашляет:       – Извините, но разве прилично о таком спрашивать?       – А это неприлично? – удивляюсь я.       – Разумеется. Моё уродство не скрыть, но он вполне имеет право стремиться к нормальным людям...       Француз благодарно выдыхает.       – Merci.       Оминис непонимающе моргает.       – С каких пор благословение зовётся уродством? Разве это не высшая гордость – продолжать наследие своей семьи?       – Там, откуда мы родом, по крайней мере, – кивает Себастьян, – так принято.       – Принято гордиться всем этим ужасом? – изумляется суккуб. – Рогами, хвостами, уша... – он оборачивается на меня и смущается. – Прошу прощения.       – Да нет, продолжай, – я насмешливо взмахиваю хвостом. – Весьма интересно послушать, что теперь смущает молодёжь.       Брат и любимый с двух сторон втыкают в меня свои локти. Ауч.       – Ну, некрасиво же не выглядеть нормально... – виновато бормочет Эвольв.       – Да? А по мне так, это люди уроды, – фыркаю я.       – Мне тоже так кажется... – тихо и чуть зажёвывая звуки соглашается Ривулет.       – Но... – суккуб обиженно отмахивается. – Ну, как хотите.       – Мы, по-твоему, уроды? – любопытствует Себастьян.       Физиономия Эвольва становится такой же красной, как его хорошенькие губки.       – Нет... что вы...       – А чего ж так говоришь?       – Ну... я-то ведь...       – Так и ты не урод, – хмыкает Оминис. – Поверь мне, я всё-всё знаю.       Суккуб с сомнением косится на слепозмейку, но больше не возникает. Когда мы поднимаемся на нужный этаж, Ривулет, вдруг, трогает меня за рукав.       – Келпи.       – Что? – не понимаю я, оглядываясь.       – Я, – он указывает на себя. – Келпи.       – Оу... Понял!       Что ж, теперь к его зыбкости у меня вопросов нет. Себастьян, обожающий лошадей всех мастей и пород, немедленно приклеивается к нему, тараторя о чём-то своём на французском. Чёрт! Шпарит лучше меня! Какой ужас...       Отперев Выручай-комнату, я приглашаю наших гостей внутрь.       – Хорошенько запомните эту комнату, – прошу я. – Тогда вы сможете прийти сюда в любой момент, даже если мы будем внутри. И без нас ничего, пожалуйста, существенно не меняйте. А теперь располагайтесь!       Эвольв обустраивает себе в углу большую клетку с кроваткой внутри – сперва строгой и простой, но, понемногу, обросшей таким числом подушек и одеял, что клетка оказалась ими забита. Ривулет, следуя его примеру, устраивает себе комнату в комнате с постелью, комодиком, светильником, какой-то симпатичной гирляндой, стопкой книг – и, в самом конце, ширмой. Убедившись, что обоим удобно и оба успели устроиться, я, наконец, снимаю с себя платье.       – Представляешь, дядя, наверное, спрятал его тут, пока учился... – воркую я, разглаживая перья на воротнике.       – Думаю, – склоняется ко мне Себастьян, – его сделала Комната.       – Почему?       – Ну, ты сам говорил, что он носил такое же. Не видел же ты его в школьные годы? Но, возможно, он приходил сюда в нём, а комната его запомнила.       – Никогда, наверное, не пойму, как Выручай-комната работает, – вздыхаю я. – Но всё равно ей благодарен. Она меня не раз спасала.       – Вам идёт... – подаёт голос из-за ширмы Ривулет. – Une robe...       – В самом деле? – хмыкаю я. – В жизни б не подумал!       – Но вы его надели...       – Это случайность! – отмахиваюсь я. – Ничего мне не...       – Не слушайте его, – перебивает меня Себастьян. – Он любит платья. И ему они очень идут.       – Но конкретно такое в жизни больше не надену, – качаю головой я.       – Жаль... – вздыхает Сэллоу.       – Я не хочу быть похож на дядю!       Раздаётся грохот – Эвольв проверяет замок на своей клетке. Заметив, что мы смотрим, он краснеет.       – Извините... Просто, ну... Мало ли?       – Всё в порядке, – киваю я.       – Мне кажется, что вам может показаться, что это очень грубо... – суккуб краснеет ярче.       – Не стоит думать за нас, – улыбается Оминис. – Всё в порядке.       – Да! – я устраиваюсь на своей постели. – Ты знаешь нас минут сорок! Почему ты должен нам доверять?       – А почему не должен? – жмёт плечами суккуб. – Любой бы сказал: «Причин беспокоиться нет, ты ведёшь себя странно».       – В задницу их! – фыркает Себастьян.       – Да, – соглашаюсь я. – В задницу. Раз уж ты целую клетку себе пожелал, то причины явно есть. Не бойся, расспрашивать не будем.       Суккуб с сомнением оглаживает пальцами прутья решётки. Даже это он делает невозможно сексуально, и мне почти до слёз жаль его – не слишком уж приятно постоянно быть объектом чужих фантазий.       – Со мной ничего такого не было... – бормочет Эвольв.       – Да-да, а два замка, один из которых – скрытый, просто так, для красоты, – скалюсь я. – В любом случае, видишь хвост?       – Вижу...       – Брат порезал, – спокойно объясняю я. – Чтобы я не кричал, пока он меня берёт...       – Оу... – Эвольв ёрзает, похоже, не находя себе места. – Смело ты об этом... говоришь...       – Да? Года три назад я бы сказал, что случайно пролил на хвост зелье.  Два года назад, может быть, упомянул бы, что брат покалечил. Год назад, если бы кто-то спросил, избил бы его или разрыдался, а потом попросил не рассказывать вот этому вот...       Я киваю на Оминиса, и тот, как-то догадавшись, вежливо машет рукой. Глаза суккуба становятся шире.       – Но потом становится легче. Когда тебя долго и настойчиво любят, это, однажды, прорывается ебучим потоком... и тебе и стыдно, и заткнуться не выходит... Вот ты и говоришь об этом к месту и не к месту. Потом это понемногу стихает – у меня, вот, почти.       – Но всё равно иногда «не к месту» прорывается?.. – виновато моргает Эвольв.       – Нет. Тебе я рассказал, потому что мне кажется это правильным.       Огромные глаза становятся ещё больше, понемногу заполняясь слезами, а затем красивое личико белеет от ярости:       – Я же уже сказал! Ничего не было! Мы с тобой вообще не похожи, что бы ты там ни навоображал!       – Хорошо, – киваю я. – Доброй ночи?       – Доброй! – рычит суккуб, закапываясь в кучу одеял. – И вообще, замки кусаются! Так что если вы хоть подойдёте!..       – Мы не подойдём.       – Ха! Все так...       – Мы не подойдём.       Голова Эвольва на миг высовывается из кучи. Щёки уже начали мокреть от слёз, но длинные уши гневно подёргиваются.       – В тебе я, может, и не сомневаюсь, а вот остальные...       – В ком же ты сомневаешься? – смеюсь я. – Это мой муж. Вот это – мой второй муж...       – У твоего второго мужа глаза горят...       – Ты возбуждающий, – кивает Себастьян. – Но разве это повод заниматься с тобой сексом? У меня муж для такого, вообще-то есть. Я не изменщик.       Уши дёргаются сильнее. Раньше я такое только за Розье замечал – очень уж умилительно злятся феи. Суккубы, похоже, такие же.       – Разве я – не повод изменить?       – Нет конечно! – фыркает Себастьян. – Фу, гадость какая... Я не для того столько лет добивался доверия Мара, чтобы так тупо его разрушаить! И думать забудь! И вообще, встать может и на красивого прохожего, но что же я, по-твоему, сумасшедший? Или ребёнок, может быть, и не умею держать себя в руках? Не знаю, что там у вас в школе происходит, а у нас так не принято. По крайней мере, в нашей семье.       – У нас тоже не принято, но на меня...       – Мне есть, на кого передёрнуть! И вообще, без обид, но в тебе соблазнительного только позы да глаза. И вздохи твои томные. Ты же как ребёнок выглядишь! Взгляни на моего мужа! – Сэллоу подходит ко мне и указывает обеими руками на меня. – Вы разве похожи? Меня дети вообще не привлекают, я по тем, кто постарше.       Эвольв, впервые, похоже, столкнувшийся с подобным, растерянно раскрывает рот.       – Но разве я для тебя?..       – Ты – как эти эротические брошюрки, – фыркает Себастьян. – Такой пошлый, что сперва встаёт, а потом тошнит и мерзко делается. Чем дольше на тебя смотрю, тем противнее.       – Да... да ты!..       Суккуб, оскорбившись, зарывается в кучу подушек. Через миг из неё доносится горький, приглушённый тканью рёв. Ривулет даже из-за ширмы своей выглядывает, всполошившись.       – И от меня, вообще-то, твои замки не помогут! – рычит в сторону клетки Сэллоу. – Никакие! Ни скрытые, ни кусачие! Можешь из золота сделать, если умеешь, но если уж так боишься, что я окажусь педофилом-изменщиком, то завали себя им и дрыхни спокойно!!!       С потолка, звеня, на клетку высыпается целый дождик из золотых монеток, созданных Комнатой. Все они – без номинала, просто жёлтые кружки. Осыпав постель всё ещё завывающего Эвольва, Себастьян оскорблённо фыркает и, коротко пожелав всем доброй ночи, ложится и заворачивается в одеяло, отобрав его и у меня, и у Оминиса.       – Тяжело с ним порой... – брат рассеянно гладит обиженный ком под одеялом. – Эвольв, не принимай близко к сердцу, ладно?..       Но безутешный суккуб лишь глубже зарывается в свои одеяла. Через какое-то время, впрочем, его плач стихает.       – Успокоился?.. – тихо уточняет Ривулет.       – Уснул, – качаю головой я. – Всегда, когда нарыдаешься, потом спать тянет.       Молодой человек, вздохнув что-то невнятное на французском, исчезает за ширмой. Судя по шороху – читать книжку. Я ложусь рядом с сердито посапывающим во сне Себастьяном (когда набесишься, тоже спать тянет, но это мне не так хорошо знакомо) и прижимаю к себе Оминиса. Брат, обернув хвостом мою ногу, чтобы не откатываться, лежит молча, прикрыв глаза, но, по дыханию слышу, не спит.       Мне тоже не спится – ещё бы! Собирались учиться все вместе, а, в результате, застряли в будущем. В будущем, в котором из знакомых лиц – только Альбус, которого мы только на Распределении и видели.       – Шарп, наверное, расстроился... – шипит на парселтанге Оминис, и его холодный язычок касается моего плеча.       – И твоя «любимая» Уизли тоже, – вздыхаю я.       – Терпеть её не могу... Вечно дразнится... – он утыкается лбом в моё плечо.       – Как думаешь, мы вернулись? Ну, раз Альбус нас знал?       – Не знаю... Но не тут же, в конце концов, остались? Наверное, вернулись...       – Звучишь грустно.       Брат отворачивается от меня носом в подушку. Я не тороплю – дожидаюсь, пока ему станет трудно дышать. Наконец, он досадливо поворачивается обратно, сминая в пальцах уголок наволочки.       – Не хочу, чтобы ты умер, Мар. Я не знаю, можно ли этого избежать, и не уверен, что это возможно, так что...       – Ты не понял, да? – я грустно смеюсь. – Если Альбус ничего про вас с Себом не знает, то вы, скорее всего, ещё раньше меня откинулись. Смысл мне был без вас жить?       – Тогда тем более. Не хочу тебя одного, в конце концов, оставлять.       Он прижимается ко мне, и я глажу его по пушистым волосам. Змейка моя печальная... Я-то как не хочу оставаться один и терять вас обоих! Но этого я не скажу: есть горе, которое нужно разделить с кем-то, а есть горе, в котором нужно побыть одному. И его горе с моим ничуть не схоже – поэтому я и жалею его, притянув брата к себе, и расцеловывая холодные щёки.       – Ты не умрёшь, – шиплю я ему на ушко.       – Да, я ни за что тебя не оставлю, – кивает он.       Я решаю не заострять своё внимание на том, что когда-то тогда он, наверное, говорил мне то же самое. Я уверен, что он и сам понимает, что говорил. Никогда, никогда я не смогу соприкоснуться с горем моего невольного предателя, горюющего о своём предательстве больше, чем о собственных окончившихся днях... И хоть в своих глазах он тысячу раз не прав, в моих он прощён на сто жизней вперёд.       – Спасибо, – я целую его в лоб. – Теперь спи. Я в порядке.       Он сонно кивает, стискивая своим хвостом мою ногу, и засыпаю я первым, убаюканный его тихим задумчивым дыханием возле уха.       Утром просыпаюсь я также первым. С трудом освободив левую ногу от хвоста Оминиса, я поправляю сползшее одеяло на Себастьяне: любимый спит, свернувшись клубочком и крепко обняв свою же голову. Упросив Выручай-комнату о небольшом отдельном помещении, я привожу себя в порядок: ополаскиваюсь, чищу зубы, бреюсь и причёсываюсь. Затем, лениво размяв спину (наклон в бок, наклон в другой, а также сонное почёсывание лопаток кончиком хвоста и зарядкой-то назвать нельзя), я деликатно стучусь в ширму.       – Qui est là?.. – сонно вопрошает Ривулет, судя по голосу, даже не пытаясь разлепить глаза.       – Марволо.       Кровать скрипит, будто с неё скатываются кубарем. Из-за ширмы, в одних кальсонах, натягивая на себя на бегу рубашку, выскакивает студент Шармбатона.       – Мне по-р-р-р-а!!! – старательно выговаривая «р» по-английски, выкрикивает он, натягивая брошенные с вечера у двери башмаки.       – Что насчёт умыться? – хмыкаю я, глядя на зыбкое и от того кажущееся ещё более растрёпанным, чудо.       – Plus tard, plus tard! Девочки без меня не были бы ст`оиться как надо! – безбожно смешивая в неправильный ком два языка, отмахивается он, торопливо натягивая форму и выскакивая за дверь.       Я терпеливо жду, расталкивая сонного Себастьяна и не менее сонного Оминиса. Оба, не открывая глаз, послушно садятся, облокачиваясь друг на друга.       – Дрыбра... – бормочет Сэллоу.       – Доброго утра, – расшифровывает брат, чей ротовой аппарат с утра, похоже, работает лучше. – Кушать.       – Что ж ты за пиранья-то такая? – ерошу его я. – Сейчас пойдём. Дождёмся только...       Но ждать долго не приходится. Вскоре несчастный француз распахивает дверь, просовывая к нам своё беленькое личико, кажущееся ещё более грустным в его больших очках.       – П-р-р-рошу, пр-р-роводите меня... – он виновато смотрит на нас.       – Минутку, в порядок себя приведём, – я указываю на расчёску в моих руках. – Точно не хочешь пока что умыться?       – Мор-р-ргана! – вздыхает Ривулет и заглядывает в мой «ванный закуток».       Выходит оттуда он довольно скоро, с любопытством разглядывая коробку зубного порошка.       – Что это? Пудр-р-ра?       – Зубной порошок, – видя недоумение на его лице, я повторяю. – Poudre de toilette, зубы чистить. Ты разве не чистишь зубы?       Француз растерянно крутит баночку в руках.       – Чищу... Но у меня паста есть.       – Паста?       Я как раз заканчиваю расчёсывать Оминиса и передаю расчёску Себастьяну. Тот, уложив голову себе на колени, принимается приводить в порядок свои кудри.       – Я слышал про пасту, – заявляет Сэллоу, перекладывая голову поудобнее. – В неё, вроде, мыло и уголь добавляют?       – В мою – точно нет, – ужасается Ривулет. – Обычно, тр-р-равы...       – В общем, порошок мне больше симпатичен, он пахнет приятно, –заключает Себастьян, надевая голову обратно. – Эвольв, доброго утра?..       Но из постельки суккуба не доносится ни единого звука. Оминис прислушивается.       – Сопит... Спит он ещё. Будем будить?       – Не будем, пусть отдохнёт, – я застёгиваю пуговицы на рубашке брата. – Пошли, покажем тебе дорогу, Ривулет.       Оставив Эвольву записку, что мы скоро вернёмся, мы показываем гостю короткий проход до Большого зала. Убедившись, что отсюда он знает дорогу, мы тихонько заглядываем в зал.       Школьников ещё мало, но за каждым столом уже кто-нибудь да есть. Все завтракают, и я с тихой грустью смотрю на слизеринский стол.       – Вот и окончилась наша учёба, едва начавшись...       – Зато никаких ЖАБА, никаких контрольных! – Себастьян лениво тянется. – Считай, каникулы!       – Каникулы... – Оминис обеспокоенно прижимает руку к груди. – Но каникулы же имеют свойство кончаться?..       И на миг я ловлю чувство дежавю. Что-то неуловимое, не то чтобы забытое, но, скорее, ещё не отложившееся в памяти: наш дом, Оминис, обеспокоенно жмущийся к камину, чтобы согреться – видно, уже осень, – и Себастьян, с какими-то новостями. Голос его звучит неразборчиво, и неясное воспоминание идёт рябью.       – ..., считай каникулы! – улыбается он.       – Каникулы имеют свойство кончаться, – брат недоверчиво шевелит хвостом, задевая им то ножку кресла, то корзину с хворостом.       – А эти не закончатся. Ни за что!..       – Эти не кончатся, не волнуйся! – уже в реальности приобнимает Сэллоу нас обоих. – Лично мне не по кому скучать! Дядя достал, Анна... сама разберётся, я уверен. Что с ней может случиться?       – Имельда уже, наверное... – Оминис тяжело вздыхает. – Ладно, надеюсь, она попала в женскую сборную по квиддичу, как мечтала.       – Надеюсь, нет, – фыркаю я. – Совершенно не командный игрок Райес эта ваша. А вот я по Ксавьеру и Монти буду скучать...       – Феи долго живут, – успокаивает меня брат. – Наверняка, они за сто лет даже состариться не успели.       – Да! – кивает Сэллоу. – Монтгомери Розье, наверняка, всё такой же крошка! Лет пятьсот пройдёт, пока парнишка хоть чуточку вытянется...       Я киваю, а сам вспоминаю одного маггла, живущего за рекой. Не Риддла – Мерлин упаси думать об этом придурке Томасе Викторе, – другого маггла... Лучистые глаза, тёплые руки, «Господь! Прикрой уши платком, Марволо!» и пирожки, будто случайно позабытые на скамейках в церкви, в которой он служил. Бриджит Пич и в моём детстве был порядком старше меня, а в девяносто четвёртом году, наверняка, уже и не жил. Добрый красивый юноша, которому было всё равно, что я не верю в его Бога, всё равно, что я волшебник, презирающий магглов, всё равно, что я пачкаю свежевымытые им же полы его церкви своими ботинками, на которые налипла вся грязь, которую только можно собрать в лесу... Он просто всегда был мне рад. В это лето мы, толком, не виделись – сперва я с братом гостил у Сэллоу, потом мы ремонтировали дом, но следующим летом я думал заглянуть к нему, похвалиться, что окончил-таки «эту свою волшебную школу». Сам не знаю, зачем, но отчего-то это казалось мне важным.       Теперь смысла в этом нет.       – У кого урчит в животике? – Себастьян щекотит меня. – Пойдём, нам, вон, местечко за профессорским столом оставили!       – Неловко как-то... – я кошусь на стол Слизерина.       – Но круто же, а? Пойдём, пойдём!       Сэллоу окончательно вырывает меня и грустных мыслей, и мы входим в Большой зал. Студенты и профессора смотрят на нас с любопытством, и, если бы не Эвольв и Ривулет, я решил бы, что это параллельный мир, в котором самой концепции наследий не существует – до того все выглядят изумлёнными и настороженными.       – Простите, сэр!!! – крохотное создание с неумело завязанным красным галстучком и с фотокамерой наперевес выскакивает мне прямо под ноги. – Колин Криви! Школьная газета! Можно вас сфотографировать?!       – Почему бы и нет? – жмёт плечами брат.       – Зачем? – наклоняюсь к гриффиндорцу я.       – Мне для статьи... – дитё смотрит на меня огромными вдохновлёнными глазами.       – А о чём статья?       – Не знаю пока, – мальчишка жмёт плечами. – Это Плид их пишет, а я просто снимки делаю...       Оминис толкает меня в бок.       – Снимка для ребёнка зажал?       – Ты хоть представляешь, какую чушь про нас могут понаписать?! – всё, что есть драконьего во мне, противится всякого рода огласке, прессе и журналистам в любом их проявлении.       – Да это просто школьная макулатура! – амфибийное наследие Гонтов, возобладавшее в Оминисе даже над змеиным началом Слизерина, очевидно требует к себе внимания и наслаждается любым лучиком славы... Я стукаю змеёныша кулаком по макушке.       – Нам ещё как-то с этой «школьной макулатурой» жить. Так что нет, молодой человек – сперва статья, а потом фото.       – Но Плид сказал без снимков не возвращаться... – грустнеет мальчик.       – Где этот твой Плид? Я сам с ним поговорю, – я обвожу взглядом зал.       Колин указывает на слизеринский стол – за ним, мечтательно глядя на студента Дурмстранга, сидящего напротив, сидит молодой человек. Личико у него тонкое, немного восточное, с большими золотыми глазами, а по длинным розовым волосам, уложенным в простую, но аккуратную причёску, то и дело пробегают огненные отблески. Ещё кто-то с наследием? Интересно...       – Вот он, – произносит мальчик, и я киваю, направляясь прямо к молодому человеку. Оминис и Себастьян, растерявшись, торопятся за мной.       – Хорошего дня! – я приветственно взмахиваю хвостом, и слизеринцы не то с недоверием, не то с долей осуждения, косятся на меня. – Плид, можно на пару слов по поводу работы?       Золотые глаза, нехотя оторвавшись от студента Дурсманга, пристально впиваются в меня. За десять лет в школе я научился говорить с родными слизеринцами: просить их отлучиться для разговора – дохлый номер, но вот заставить задать вопрос...       – По поводу какой работы? – голос у него холодный, сладкий и липкий, но совершенно лишённый сиропной сахарности. Плид напоминает, скорее, бутылку ликёра, и, судя по огонькам в его волосах, градус тут не маленький... Впрочем, меня это не останавливает.       – По поводу работы, которую вы ещё не проделали. И, может статься, и не проделаете.       – Что?.. – слизеринец замечает обращённые к нему взгляды, и на лице его появляется беспокойство и непонимание. – О чём вы?       – О возможностях, которые вы упускаете прямо сейчас. Об очень выгодных возможностях... Но, если вы заняты, я пойду.       Плид торопливо поднимается с места.       – Сейчас буду, – он дежурно улыбается сокурсникам и, не сводя с меня внимательного взгляда, поднимается из-за стола.       Мы отходим к колоннам, где меня уже ждут брат и возлюбленный. Плид пристально смотрит на каждого из нас.       – Так в чём, собственно, дело?       – Вы послали к нам фотографа, – поясняю я. – Колина Криви. Не могли бы вы сперва показать нам статью, к которой вы их приложите?       Щёки Плида розовеют.       – Но я не писал ещё ничего...       – Прекрасно! – улыбаюсь я.       – Прекрасно?.. – переспрашивает слизеринец.       – Прекрасно, – кивает Оминис.       – В таком случае, – продолжаю я, – у вас появляется уникальная возможность взять у нас интервью.       – Интервью?..       Золотые глаза округляются. Себастьян снимает голову, чтобы почесать макушку, и глаза округляются ещё больше. Плид поспешно кивает.       – Д-да, но... но...       – Я не потерплю про нас напраслины в вашей газетёнке, – ласково мурчу я. – Так что хочу лично удостоверится, что туда попадут только факты. Всё ясно?..       – Напраслина, понял, да... Но это же несерьёзно, это же просто школьная газета... – глядя на меня, как кролик на удава, бормочет Плид. – Вы, должно быть... Вы не так поняли, сэр!..       – Всё я понял правильно, – прерываю его я. – Я люблю школьные газеты и считаю, что и такому виду творчества необходимо способствовать...       – Неужели не хочется отхватить кусок популярности на фоне Турнира? – добавляет Себастьян, усмехаясь и щуря глаза. – Такой шанс впервые за несколько веков выпадает...       – И, при том, вам это ничего не будет стоить, – добавляет волшебную для любого слизеринца фразу Оминис.       Плид задумчиво подёргивает себя за ярко-розовую прядь, и по той пробегает золотое, как его глаза, пламя.       – В чём ваш резон?       Себастьян и Оминис молча поворачиваются ко мне. Им это тоже невдомёк, но у меня с первого же взгляда на Плида созрел гениальный план. План простой, но в то же время вполне безобидный.       – Видите ли, мы нездешние, – начинаю подбирать слова я. – А у вас тут порядки непривычные, которых мы не понимаем, и все на нас косятся. Неприятно. Было бы проще, если бы вы про нас рассказали и объяснили, что там, откуда мы родом, скрывать наследия не принято...       – Ах, это! – просияв, улыбается Плид. – Да уж, вы диковинка... Но я понял. Значит, комплементарная статья о Турнире, наследиях и вечном философском вопросе скрываться или раскрыться?       – Если потянете, – вежливо киваю я.       – Пф! К моим сочинениям даже профессор Снейп не прикапывается! – хвастливо фыркает юноша. – Так что всё будет в лучшем виде, не сомневайтесь! Обсудим завтра вечером поподробнее?       – Без проблем!       Едва он отходит, Оминис с Себастьяном окружают меня.       – Ты это серьёзно? – Сэллоу прикручивает голову на место. – Правда хочешь дать интервью? Чего ради?       – Он в любом случае напишет статью, хочу я этого или нет, – жму плечами я. – Правда всегда лучше вымысла, а правду ему можем рассказать только мы. Кроме того, так мы получим маленькую отсрочку – не хотите же вы быть сфотографированы чёрт знает в чём, с самого утра и голодными?       Всё драконье во мне требует делать всё (что угодно) качественно и по совести, и брат, наконец-то, меня понимает.         – Ты прав, – он облизывает кончик носа язычком. – Кроме того, окончательно сформулируем «легенду», чтобы, если что, показания не разнились.       – Именно! Тогда нас, если что, не припрут к стенке! – уверенно киваю я.       – Вы, ребят, точно ничего противоправного не делали? – смеётся Себастьян. – Очень уж «опытно» вы об этом болтаете!       – Себастьян, – Оминис качает головой, – мы родились на белый свет. Думаешь, это вообще законно?       Мы смеёмся, а затем, взявшись за руки, направляемся к преподавательскому столу. Настроение у профессоров, вставших к завтраку с утра пораньше, отличное: похоже, Альбус поговорил с ними вчера. По крайней мере, на нас больше не косятся, а смотрят с вежливым любопытством все... кроме, пожалуй, Снейпа, молча отодвинувшегося от нас. Ну и ладно, пусть дальше читает сочинения Плида и ищет, к чему бы в них прикопаться.       Усиленно работая челюстями, мы поглощаем завтрак минут за десять. Минерва, почти не сводящая взгляда с Себастьяна, вежливо покашливает:       – Вы настолько голодны?..       – Простите, мэм! – Сэллоу немедленно водружает снятую для приёма пищи голову на место, сцапав себя за отросшие волосы. – Просто там, откуда мы прибыли, на завтрак даётся не больше часа... Иногда и меньше.       – Не волнуйтесь, – женщина мягко усмехается. – Завтрак у нас длится часа три, чтобы все уж точно успели. Так что не стесняйтесь, накладывайте себе ещё.       Голос у неё тёплый и заботливый, а взгляд направлен на Себастьяна. Чего она в нём высматривает? Почему она намного спокойнее, чем вчера? Любимый, пользуясь приглашением, тянется к тарелке со сладкими тостами и протягивает их мне и Оминису.       – Кушйте, – он заботливо вкладывает тост в руку брата, а затем с нежностью целует мои пальцы, потянувшиеся за едой.       – Не при всех же! – шикаю я, отдёргивая руку, но, на удивление, действия Сэллоу встречают безмолвное одобрение и несколько умилённых взглядов. Вот же...       – Мистер Сэллоу, хотите на Рождество карту школы с отмеченными на ней венками омелы? – улыбается крохотный мужчина, на вид – полугоблин.       – Хочу! – вспыхивает энтузиазмом любимый.       – Лучше мне! – прошу я. – Уворачиваться от этих двух!       – Хочу на Рождество, чтобы вы не дарили эту карту Марволо, – просит, прикрыв наглые бледные глазки Оминис. – Можно?       Сама невинность, блядь! Профессора смотрят на него, как на самую милую пушишку на свете... Щас блевану! «Пушишка» очаровательно краснеет, уже, вероятно, представляя, как они на пару с дружком начнут зажимать меня под лестницами и дверными проёмами.       – Конечно, можно! – радуется крохотный профессор, подмигивая Себастьяну.       – У нас ещё дела, кстати!!! – напоминаю я, дёргая двух негодников (Сэллоу и Оминиса, а не профессора, конечно же) за вороты. – Ничего не забыли?       – А! С гардеробом разобраться?.. – предполагает Оминис.       К Моргане. С гардеробом разобраться нужно тоже.

***

      – С добрым утром!       Себастьян протягивает заспанному Эвольву завтрак через прутья решётки. Суккуб, протирая по очереди то один, то другой глаз, ставит рядом с собой и хлопья в мисочке молока, и тосты на блюдце, и яичницу.       – Спасибо... – молодой человек неловко смотрит на Сэллоу, неуверенно беря в руки тост. – Извини...       – За что? – удивляется тот.       – За то... ну, что противен...       Любимый хлопает себя по лбу.       – Чёрт! Нашёл за что извиняться... Вообще-то, единственное, за что тебе стоило бы извиниться – твои фантазии о том, что я могу изменить Мару с тобой. Но так-то...  Это я не прав. Извини, что наговорил лишнего.       Суккуб недоверчиво жмёт плечами.       – Ладно...       – Нет, правда, прости. Ты не противный, на самом деле. Просто обычный...       Эвольв опускает голову, тихо хмыкая.       – «Обычный»... Впервые слышу, чтобы обо мне так говорили. И это... неприятно.       – Ещё бы!       – Нет, мне и «сексапильный» не нравится. Я много комплиментов слышал, но меня от них тошнит. Думал, если кому-то не понравлюсь, вздохну с облегчением... ан нет.       Он жуёт тост, прикрывая глаза от удовольствия. Ривулет, возвратившийся с завтрака с нами, тихо вздыхает, подпирая щёку рукой и глядя на суккуба с обожанием.       – Потому что ты всегда слышал, что тебя хотят, по сути, – медленно и тщательно произносит он. – Тепер-р-рь слышишь, что не хотят. Это всё одно и то же. Не комплементы.         – Что же тогда комплементы? – оборачивается к нему Эвольв.       – «Ты взываешь к лучшим чувствам в моей душе», например, – француз отводит взгляд, пожимая плечами.       – Здорово было б такое услышать!       – Может, ещё и услышишь...       – Уверен, что ещё услышишь, – с умилением глядя на эту парочку, улыбаюсь я.       Ривулет краснеет, а Эвольв, непонимающе хмыкнув, придвигает к себе яичницу.       Уроки у иностранных студентов должны начаться с завтрашнего дня – директора прибывших школ взяли дополнительный выходной, чтобы их воспитанники успели немного прийти в себя после долгого путешествия. Разумно, если подумать – не начинать учиться до тех пор, пока, по сути, не начнётся Турнир!       – Чем займётесь? – я присаживаюсь рядом с новыми знакомыми, доедая захваченный для меня братом сэндвич с завтрака.       – Вещи бы сюда перенести, – Эвольв отпирает свою клетку, выходя наружу и делясь с заинтересованным Ривулетом своими хлопьями.       – Помочь вам?       Нам, в отличие от ныне живущих студентов Хогвартса, учиться не нужно, а ждать до вечера без дела слишком долго. Молодые люди, помявшись, кивают.       – Да, большое спасибо! – суккуб лучезарно улыбается, становясь ещё милее.       – Merci, – быстро кивает келпи, от смущения немного «размываясь».       Такие они славные, если посмотреть на них дольше трёх секунд... Я тянусь, разминая затёкшие плечи. Если не всё вот это начало прекрасной дружбы, то я уже даже не знаю, что.

***

      И хотя вещей у молодых людей оказывается довольно много (чего только стоят неподъёмные учебники Эвольва или сотня чулок Ривулета!), вскоре они оказываются не только приведены в порядок, но и тщательно рассортированы по расщедрившейся на шкафы и полки Выручай-Комнате, так что мы, махнув на правила, тащим наших новых знакомых в Хогсмид пить сливочное пиво. Дивясь на десятки лавочек, келпи с суккубом смешно вытягивают шеи, а мы втроём, хихикая над ними, стараемся, в то же время, не глазеть по сторонам слишком уж сильно. До чего же всё изменилось!       Нет, «Сладкое королевство», в котором я брал мятных рыбок брату и булок себе, на месте. На месте и «Три метлы», и железнодорожная станция тоже. А вот все эти симпатичные пёстрые палатки с тысячей мелочей, развешанных и разложенных в них, пропали. Закрылась и лавка с мётлами, и лавочка Олливандера, в которой Имельда часами подбирала себе рукоятку для волшебной палочки. И мятные рыбки из продажи куда-то пропали.       – Ну такие, зелёные... Они ещё хвостиками шевелят, когда их ешь! – пытается объяснить продавцу в «Сладком королевстве» Оминис.       – Увы, я такие только разок в Хогвартс-экспрессе брал, когда на первый курс поступил, – качает головой седоватый волшебник. – Больше нигде и не видел. Но, может, хотите перечных чёртиков? У нас их часто берут!       К счастью, слава матушке Стагнации, сикли и кнаты из обращения не вышли, так что Себастьян оплачивает ими мои булки и чёртиков брата. Оплачивает он и сладости Эвольва.       – Я... Я поделюсь! – суккуб ярко краснеет, когда я сгибаюсь под тяжестью плиток молочного шоколада с десятком разных вкусов. Весит всё это счастье чуть меньше, чем мой хвост.       – Не трудись, не люблю сладкое.       – А тут и с морской солью есть!       Шоколад с морской солью? Нет, я слышал, что такие сочетания вкусов бывают, но всегда считал их уж слишком изысканными. Что-то в духе дяди Ноктуа и его Малфоя, а не простых смертных школьников.       – Это я, пожалуй, попробую, – киваю я и оглядываюсь в поисках Ривулета.       Француз, тем временем, прожигает взглядом упаковку кусачих мини-круассанов.       – Qu'est-ce qu'ils t'ont fait? Qu'ont-ils fait?.. – бормочет он, качая головой и размываясь от огорчения.       – Отличный выбор! – жизнерадостно улыбается ему продавец. – Пакетик удобно открывается и закрывается – самое оно, чтобы смотреть Турнир с трибун!       – Но они так... малы? – фиолетовые глаза Ривулета печально округляются.       – А вы хотели бы, чтобы вам прикусывали пальцы те, что с ладонь?       Молодой человек теряется, не зная, что ответить, и смотрит на голодно ворчащий пакет. Пакет ворчит громче, и у бедного келпи начинает дёргаться глаз.       – Вообще не надо, чтобы нам пальцы прикусывали! – вклиниваюсь между иностранным студентом и прилавком я. – Он у нас пианист, ему пальцы беречь надо, фигуру... Хорошего вам дня, сэр!       Мы с Сэллоу вытаскиваем и его, и Эвольва с Оминисом, застрявших у летучих шипучек, из магазина. Ривулет, выдохнув, благодарно пожимает мне руку.       – Спасибо! Этот пакет был таким злым... Но как вы узнали, что я пианист?       – Просто догадался, – жму плечами я.       Пальцы у молодого человека тонкие, длинные, с аккуратно остриженными и подпиленными ногтями – если бы он не играл ими на чём-нибудь клавишном, ему стоило бы начать, чтобы не зарывать природные данные в землю. Или в речное дно, учитывая его наследие. Этими тонкими пальцами Ривулет деликатно распечатывает плитку шоколада из пакета и, отломив кусочек, кладёт в рот Эвольву. Суккуб очаровательно розовеет.       – Благодарю, – он быстро глотает кусочек. – Но я могу есть сам, кстати...       – Конечно, можешь! – улыбается Ривулет, отламывая ещё плиточку, и снова кладёт ему в рот. – Я в тебе не сомневаюсь!       – Я что, такой полный? – хмыкает, пережёвывая шоколадку, юноша.       – Нет, я просто видел, как ты ешь завтрак.       – Ты смотрел?..       – Я смотрел!       Пока это всё не скатилось за грани приличий (а брат, похожий на маленького дракончика, дышащего огнём, не схомячил всех перечных чёртиков разом), я предлагаю вернуться в замок, и ребята меня поддерживают.       К ужину школой (точнее тремя) овладевает небывалое волнение: школьники носятся туда-сюда, делают ставки, спорят... Кто-то умудряется даже подраться, но, судя по зелёному галстуку одной студентки, и голубой форме другой, ничего такого в этом нет: просто историческая реконструкция битвы при Ватерлоо, с той лишь разницей, что вместо Пруссии и Голландии за наших вступилась какая-то крохотная блондинка-рейвенкловка с рыжей гриффиндоркой. Даже мы с братом проникаемся историческим моментом и сидим за преподавательским столом молча, крепко переплетя кончики наших хвостов и непривычно скромно для самих себя доедая по маленькому кусочку яблочного тарта с грецкими орехами. Себастьян же от волнения совершенно не может есть и только пьёт стакан холодного тыквенного сока за стаканом. Наконец, директор поднимается с места.       – Кубок Огня вот-вот примет решение! – торжественно объявляет Альбус, и зал наполняется восхищённым шёпотом.       Свечи, кроме тех, что в тыквах, понемногу гаснут, погружая всё в полумрак, в котором Кубок Огня, горящий голубым пламенем, сияет ещё ярче и волшебнее. Мы втроём чуть-чуть подаёмся вперёд, и другие профессора тоже устремляют свои взгляды на Кубок. Ещё немножечко...       Кубок Огня вдруг вспыхивает красным: сноп искр, взметнувшись к потолку фонтаном, выстреливает вверх и оставляет после себя лишь обгоревший кусочек пергамента. Директор ловко ловит его.       – Чемпион Дурмстранга – Виктор Крам! – объявляет он.       Зал взрывается бурными аплодисментами. Крам, крепкий и немного неуклюжий, подходит к директору и, поклонившись ему и профессорскому столу, направляется в комнату справа. Каркаров, хлопавший в ладоши громче всех, чуть не подскакивает на месте от радости. Эвольв отдаёт однокурснику честь.       Кубок, тем временем, вновь загорается красным. Ещё один кусочек пергамента, описав в воздухе изящную петлю, ложится в ладонь Альбуса.       – Чемпион Шармбатона – Флёр Делакур!       Красивая молодая девушка с мягкими светлыми волосами поднимается с места и решительно направляется к нам. Другие студентки громко плачут, провожая её взглядами, и Ривулет, вскочив из-за стола, торопливо навораживает для бедняжек носовые платки. Мисс (вернее, мадемуазель) Делакур, присев в изящном книксене, уходит вслед за Крамом.       Волнение в зале нарастает. Наши с братом хвосты сжимают друг друга так крепко, что становится почти больно. Себастьян, боясь пропустить хоть что-то, беспокойно перепроверяет, крепко ли сидит голова на плечах, чтобы не потерять её в ответственный момент...       Кубок вновь озаряется красным. Опалённый кусочек пергамента опускается в руки директору.       – Чемпион Хогвартса – Седрик Диггори!       Не знаю, кто это такой, но стол Хаффлпаффа подскакивает со своих мест так, будто каждый из них – Седрик. Сходя с ума и едва не громя Большой зал на радостях, Хогвартс приветствует своего чемпиона, и я с ребятами аплодирую ему с не меньшим энтузиазмом. Свой, всё-таки, хоть и хаффл.       Альбус терпеливо дожидается, когда крики радости стихнут, а раскрасневшийся от смущения старшекурсник не умчится от своих фанатов к остальным чемпионам, и только затем начинает свою речь. Сэллоу выдыхает, наконец-то снимая голову и протирая салфеткой протёкший на шею сок, но в этот момент полутьму зала вновь озаряет алый свет...       Голоса замолкают, а взгляды присутствующих устремляются к двум маленьким кусочкам пергамента, парящим почти под потолком. Они кружатся в неровном свете свечей, будто танцуя друг с другом, а красный свет, сменившись голубым, медленно-медленно гаснет... Крауч, до того пребывавший в безучастном созерцании, резко взмахивает палочкой, и зажигаются свечи. Школьники, перешёптываясь, смотрят на кусочки пергамента, но едва Альбус ловит их, будто мотыльков, в ладони, повисает мрачная тишина.       Директор торопливо разворачивает оба пергамента и молча смотрит в них. Пауза затягивается, но никто не решается поторопить его или хотя бы поёрзать. Не то чтобы я много понимаю в Кубке Огня или в Турнире Трёх Волшебников, но даже такой темноте, как я, ясно – что-то пошло не так.       – Пиздец, – тихо, но чётко вздыхает, прикрыв глаза, Оминис.       – «Гарри Поттер», – зачитывает с пергамента, будто боясь ошибиться, Альбус. – И... «Марволо Гонт».       Себастьян коротко охнув, роняет голову, и та, перекатившись через стол, падает на пол. Мой хвост, обмякнув, тяжело шлёпается на пол следом.       «Какого, нахуй, чёрта?..», – думаю я, и мой взгляд встречается со взглядом пацана за столом Гриффиндора. Пацана, до семнадцати ну никак не дотягивающего...       – Kurva-bobr... – подаёт голос Каркаров.       Не знаю, что он имеет в виду, но я с ним полностью согласен.