Созвучие

— Синестезия, — говорит Пьер, убирая за ухо прядь длинных тёмных волос. — Или, может быть, идеастезия, я пока не разобрался до конца. Это нейрологический феномен, при котором раздражение в одной сенсорной или когнитивной системе… — Чё? — хмурится Джон. Кашлянув, поправляется, чтобы уж совсем некультурным не показаться: — В смысле, можно простыми словами, для тупых? Предупредили бы хоть, что перед прослушиванием в студенческую рок-группу надо всякие умные статьи прочитать! Или они отбирают не только по музыкальным способностям, но и по эрудированности? Но с репетиционной точки выгонять не спешат. Пьер тяжело вздыхает, словно перевести с языка умных терминов на язык обычных слов — непосильная задачка, и медленно, действительно как для тупых, говорит: — Это когда раздражение одного органа чувств вызывает реакцию не только соответствующую раздражаемому органу, но и… — Он мотает головой: — Нет, нет, можно ещё проще: когда одно чувство порождает другое. Произнесённое слово отзывается цветом, цвет — запахом или вкусом, запах или вкус — ощущением и так далее. А, ну о таком Джон слышал, хотя всегда полагал это не… нейрологическим феноменом, а банальной устоявшейся цепочкой ассоциаций: если в бабушкином доме, например, всегда пахнет яблочным пирогом, то и слово «бабушка» будет вызывать воспоминания об этом запахе. Но если Пьеру угодно называть это феноменом — пожалуйста, он не придирчивый и спорить не собирается. — Понял, — кивает Джон. Тянется взъерошить волосы, но — фу, дурная привычка, они и так быстро засаливаются, а уж если постоянно лапать, то придётся в университетском туалете под краном мыть, чтобы к концу дня не выглядеть чучелом. — И вот эта… синестезия? Иде…астезия?.. В общем, это — причина, по которой вы позвали меня барабанщиком? — Ударником, — поправляет Жан «можно просто Дюнуа». — Барабанов у нас нет. — Зато, — влезает Жиль, — есть тамбурин и кахон, в очень хорошем состоянии и доставшиеся почти бесплатно! — Это я сказал, что надо брать именно тебя, — перехватывает инициативу Пьер. И, облизнув губы, поясняет: — Твоё имя похоже на перезвон дисков тамбурина, а фамилия — как глухие удары по кахону. Больше ни у кого из кандидатов я такого не слышу, ты идеален. В этом, пожалуй, есть логика: «Джон» действительно звонкое, а «Тэлбот» глухое, хотя в голову не пришло бы сравнить их именно с тамбурином и кахоном. Интересно, а будь у них барабанная установка, позвали бы кого-то другого? — А вы всю группу так собирали? — Нет, — фыркает Жиль, — группу основали мы с Дюнуа, потом я позвал Пьера вокалистом, а когда решили, что нужны ударные, он упёрся: сам, говорит, подберу, чтобы гармонично было. — Вам повезло, что ваши имена звучат достаточно в унисон вашим инструментам, — задирает нос Пьер, — а то я, может, вовсе бы к вам не пошёл! — Ах, какая была бы потеря! — всплёскивает руками Жиль, и они смеются. «Дурдом», — думает Джон. «Интересно, — думает Джон, — а песни они тоже по цветам, ощущениям и запахам выбирают?» — Поджемим? — предлагает Дюнуа, собирая в хвост длинные пушистые волосы. — Чтобы понять, сыграемся ли. И когда он берёт гитару, Жиль встаёт к синтезатору, а Пьер забирается с ногами в продавленное кресло, — Джон, оседлав кахон, всё-таки нервно ерошит волосы. Только бы не облажаться! Ведь он, пожалуй, хочет остаться в этом дурдоме.

***

«Окей, — признаётся себе Джон неделю спустя, — кажется, я влюбился в Пьера». Голос у него ангельский (недаром в школе пел в церковном хоре!), горбинка, ломающая идеально ровную линию носа, так и притягивает взгляд, а то, как он нежно обхватывает микрофон тонкими пальцами, рождает в воображении Джона сплошь неприличные картины, и потому он старается смотреть на кахон, на пол, на собственные ноги — куда угодно, лишь бы не на Пьера. Это сложно. С каждой репетицией всё сложнее. В иных обстоятельствах Джон и колебаться не стал бы: подмигнул, предложил проводить домой, зазвал по дороге в кафе или просто за кофе — и тут любой дурак догадался бы, к чему всё идёт, а уж такой умный студент, как Пьер, и подавно; и не удивился бы ни капли, когда Джон затащил его в безлюдный переулок, прижал к стене, склонился к губам… Но Джон на что угодно готов поспорить, что соулмейт Пьера — Жиль. Они понимают друг друга с полуслова, даже с «Ну это, которое…», а иногда и вовсе общаются одними только взглядами — что это, как не родство душ? Они оба худые, с тонкими пальцами, с острыми скулами — пусть соулмейты необязательно похожи внешне, но это наводит на определённые мысли, разве не так? И смеются они в унисон; было бы логично, если бы повёрнутому на музыкальных ассоциациях Пьеру достался созвучный человек, правда? С одной стороны, это ничего не доказывает: может, они просто давние хорошие друзья? С другой — это доказывает всё, и если Джон вздумает пригласить Пьера в кафе и тем более заговорить о чувствах, он выставит себя полным идиотом. К счастью, есть метки: подсмотри чужую или покажи как бы невзначай свою — и всё станет ясно. К несчастью, метка у Джона — глупее не придумаешь: крупная тёмная родинка в паху. Под каким, интересно, предлогом он мог бы снять перед Пьером трусы — давай, мол, членами померяемся? Тьфу, о чём он вообще думает? Сегодня они джемят — а лучше бы репетировали, лучше бы песня поглотила всё внимание и Джон не крутил бы в голове глупости и не косился бы на Пьера, чуть рассеянно отстукивая ритм. На джемах Пьер поёт редко, зато играет на шейкере и держит его так же, как микрофон, и Джон старается, очень старается не воображать, как он мог бы… как они могли бы… — Эй! — окликает Жиль, и Джон, вскинув голову, понимает, что стучит совсем не в такт. Блин, блин, блин. — Простите, я что-то… Давайте продолжим. — И, сгорбившись, сосредотачивается на движении рук. Пусть на Пьера и его пальцы Жиль залипает: ему, в конце концов, положено, он ведь не абы кто, а целый соулмейт! А Джона вообще не волнует это всё: ни соулмейты, ни Пьер. Абсолютно. Ни капельки.

***

Заканчивают они, как обычно, в девять, но на улице с каждым днём темнее и темнее, несмотря на фонари. И — холодно, как же сегодня холодно, Джон зря повёлся на тёплое утро и не прихватил толстовку! Поёжившись в футболке и кожанке, он собирается, сунув руки в карманы, припустить быстрым шагом, но… — Проводишь меня? — просит Пьер. И Джон, обернувшись, рассеянно кивает, даже не спросив, почему именно он. — Зайдём за кофе? — предлагает Пьер, когда впереди показывается круглосуточное кафе. И Джон, хоть и не просили угощать, нашаривает в карманах купюры — должно хватить на две порции. — Свернём сюда, — тянет в переулок Пьер; кофе допит, стаканчики выброшены, но тепло не успело выветриться, и почти не дрожат — уж точно не от холода — руки. Когда Пьер, коснувшись плеч, привстаёт на носки, Джон обнимает его, но не целует — спрашивает: — У тебя ведь Жиль соулмейт, да? — А тебе так важно, чтобы я был твоим соулмейтом? — прищуривается Пьер. — Ты только с ним целоваться собираешься? — Нет, я… думал, это важно тебе: вы с Жилем довольно созвучные, а ты же любишь созвучие. Пьер, балансируя на носках, смотрит с укором. — Да, я люблю гармонию и созвучие. Вот, например, наши имена: негромкое урчание, звон, шорох, шелест и глухой стук — разве плохо звучат вместе? — Вроде хорошо, — неуверенно соглашается Джон. — Это достаточная причина для того, чтобы мы могли поцеловаться? Если да — давай уже поцелуемся? И они наконец целуются. И Джону кажется: может быть, не души, но их сердца в этот момент точно звучат в такт.