Как в сказке

Три месяца до: Это был теплый вечер. В квартире пахло свежезаваренным кофе и яблоками с корицей. Сатору только что закончил проверять работы своих студентов и с наслаждением захлопнул ноутбук. — Солнце, иди сюда, — позвал он, откидываясь на спинку дивана и похлопывая по месту рядом с собой. Хината вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Она улыбнулась, глядя на него: волосы взъерошены, очки в тонкой оправе чуть сползли на переносицу, на губах — та самая мягкая, ленивая улыбка, которую он берег только для неё. — Опять нашел какой-нибудь нелепый комментарий в реферате? — спросила она, присаживаясь рядом. — Нет, на этот раз кое-что посерьезнее, — он вдруг стал непривычно тихим. Сатору взял её за руку, переплетая их пальцы. — Я тут подумал… Ёкояма Хината — это звучит солидно. Но Годжо Хината звучит куда лучше, не нахоишь? Девушка замерла, боясь дышать. Сатору вытянул из кармана маленькую бархатную коробочку. Когда он открыл её, свет ламп отразился в глубоком, чистом аквамарине. — Он под цвет моих глаз, — негромко сказал он, и в его голосе не было привычного хвастовства, только странная, искренняя дрожь. — Чтобы, когда я задерживаюсь на лекциях или уезжаю на конференции, часть меня всегда была на твоем пальце. Хината Ёкояма… ты станешь моей женой? Ты станешь Годжо? В тот вечер она плакала от счастья. Она сказала «да» прежде, чем он успел закончить фразу. Следующие недели превратились в сладкую суету. Они проводили вечера, уткнувшись в один планшет, листая сайты с платьями и загородными виллами. — Смотри, это слишком пышное, — смеялся Сатору, указывая на платье с огромным шлейфом. — Ты в нем потеряешься. Как насчет этого? Атлас, открытые плечи… Оно элегантное, прямо как ты. Он обнимал её со спины, утыкаясь подбородком в плечо и вдыхал запах корицы и яблок — её любимые духи, пока она сохраняла вкладки с букетами. — А гостей? — Хината листала список. — Сугуру, конечно, будет шафером. Сёко… твои аспиранты? Они ведь жизни не мыслят без своего «великого сенсея» — Позовем всех, — Сатору щелкнул её по носу. — Пусть весь университет знает, что самый завидный холостяк факультета окончательно и бесповоротно занят. Мы закажем лучший кейтеринг, Хината. Я хочу, чтобы ты сидела во главе стола и сияла. Я обещаю тебе: это будет день, когда ты почувствуешь себя самой любимой женщиной на планете. Он действительно так говорил. Он обсуждал с ней меню, спорил о цвете пригласительных и даже в шутку пробовал вальсировать с ней посреди гостиной, напевая свадебный марш. — Я никогда не отпущу тебя, — шептал он тогда, прижимая её к себе так крепко, что она верила: это навсегда. — Ты мой дом, Хината. Две недели до: Хината приготовила ужин. Она помнила, как расставляла тарелки, как зажгла свечу, потому что Сатору любил «уютные вечера», где можно быть «просто её Сатору». Он пришел поздно. Но не так, как обычно. В его движениях не было привычной легкости. Он не обнял её с порога, не зарылся носом в волосы, выдыхая: «Боже, как я устал, солнце». Он замер в дверях прихожей, глядя на накрытый стол так, будто видел его впервые. — Сатору? Всё хорошо? — она подошла к нему, протягивая руки, чтобы обнять. — Не трогай, — бросил он. Резко. Холодно. — Я промок. И я не голоден. Это была первая трещина. Ёкояма поверила ему. Он правда мог устать. В ту ночь он впервые не лег в постель. Хината слышала, как он мерил шагами гостиную, как хлопала дверца бара, который они держали «для гостей». Она слышала звон стекла. Сатору, который всегда гордился тем, что его разум идеально чист, решил его затуманить. На следующее утро он ушел, не попрощавшись. А вечером пришло первое сообщение: «Задержусь. Много бумаг. Не жди». А через три дня это случилось в первый раз. Он вернулся в два часа ночи. Хината не спала, она сидела в кресле с книгой, которую не читала уже три часа. Когда дверь открылась, она вскочила, но замерла на полпути. От Сатору разило. Не просто алкоголем — отчаянием и чем-то липким, грязным. Он пошатывался. В глазах была пустота. — Сатору, ты пил? — прошептала она, подходя ближе. — Тебе плохо? Что-то случилось в университете? Он посмотрел на неё, и Хинате показалось, что её окатили ледяной водой. В этом взгляде не было любви. Там было… раздражение? Как будто её забота была ему в тягость. Как будто она была препятствием. — Перестань меня допрашивать, Хината, — прохрипел он. — Я взрослый мужчина. Я могу выпить после гребаного дня, после всех этих занятий с заочниками и заполнения отчетов для директора. Он прошел мимо, задев её плечом. И в этот момент Хината впервые почувствовала этот запах. Цветочный. Слишком сладкий. Женский. Она тогда убедила себя, что ей показалось. «Это из бара», «это от прохожих», «это просто духи Сугуру». Миллион оправданий, чтобы не верить в очевидное. Но следующая неделя превратилась в ад. Сатору перестал скрываться. Он перестал оправдываться. Ложь стала его вторым языком. Он смотрел ей в глаза и говорил: «Я был с Гето», хотя Хина знала, что Сугуру на неделе был в командировке. Он говорил: «Я спал в кабинете», а на его рубашке были складки, которые не оставляет офисное кресло. Хината видела, как он меняется. Из нежного и внимательного он превращался в циничного и грубого. Каждый раз, когда она пыталась поговорить, он уходил, закрывая перед её носом дверь, выстраивая между ними стену. Он пил всё больше. Видимо, только в пьяном угаре он мог выносить звук её голоса и вид её слез. За четыре дня до того самого дня она нашла у него в кармане чек из отеля в Роппонги. Дата, время… Сатору в этот момент должен был быть на совещании в университете. Ёкояма долго смотрела на эту бумажку. Ей хотелось закричать, бросить её ему в лицо, но она… она просто положила её обратно. Ей было слишком страшно услышать правду. Она надеялась, что это сон. А Сатору… Сатору просто перестал приходить вовремя. Он нашел место, где ему не нужно было быть «идеальным». Где какая-то (не)случайная женщина не ждала от него верности или тепла. Там он мог быть просто никем. И ему это понравилось больше, чем быть любимым Хинатой. Он начал приносить запах измены в их дом сознательно. Как будто проверял, сколько она сможет вытерпеть. Сколько еще она будет встречать его у двери, обнимать его и спрашивать: «Ты голоден?», зная, что он только что «ел» из других рук. Две недели. Четырнадцать дней медленного, планомерного убийства. Каждое его «задержался», каждый пьяный смех в трубку, каждое холодное касание… В ту ночь, три часа назад, когда позвонил Сугуру, Хината уже знала. В глубине души она знала всё. Она просто ждала. *** — Сатору? — голос Хинаты прозвучал совсем тихо, почти надтреснуто. Она ответила на звонок сразу, будто и не спала, а просто ждала. Часы на прикроватной тумбе издевательски мигнули: 03:17. — Хината… нет, это Сугуру. Гето, поняла? Друг его. На том конце провода раздался тяжелый, выматывающий вдох. Такой звук издают люди, которым до смерти тошно от того, что они собираются сказать. — Можешь спуститься? Пожалуйста. — Да. Сейчас. Она кивнула пустоте перед собой. Усталость навалилась свинцовой плитой, но это была не та приятная сонливость. Это была пустота. Внутри Хинаты за последние недели выжгло всё живое. Она знала, что увидит. Снова. Сатору выпил. Опять. Это не укладывалось в голове, не вязалось с тем Сатору, которого она знала — который всегда был выше этого, который смеялся над похмельем и говорил, что его организм не пропускает яд алкоголя. Раньше он повторял: «Ни капли». Он был чистым. Своим. А последние две недели его будто подменили. Словно в её квартиру по вечерам возвращался чужой человек, надевший лицо её любимого. Сатору стал задерживаться. «Работа», «отчёты», «срочный выезд» — эти слова стали звучать как плохо отрепетированная ложь. Он прятал глаза, он стал холодным, как лёд в стакане, который он теперь не выпускал из рук. Два раза в неделю. Три. Четыре. Он не просто выпивал — он топил себя в этом. Напивался в стельку, до бессвязного бреда, до того состояния, когда от него пахло не привычным парфюмом со шлейфом сладостей и чем-то родным, а чем-то резким, чужим и пугающим. Хината медленно встала, натягивая кардиган прямо поверх пижамы. Руки дрожали. Она знала, что алкоголь — это только верхушка айсберга. Что под этим «задержался на работе» скрывается что-то более грязное, что-то, что заставляет его пить, чтобы не смотреть ей в глаза. Каждый его поздний приход, каждый запах чужих духов, который он пытался залить спиртом, каждая минута его молчания медленно убивали её. Она подошла к зеркалу в прихожей и на секунду замерла. Из темноты на неё смотрела тень той девушки, которой она была раньше. Он обещал ей всё. А в итоге оставил только звонки от Сугуру в три часа ночи и горький вкус предательства, который она чувствовала на губах каждый раз, когда он пытался её поцеловать, пропахший виски. Хината вышла из квартиры, и звук захлопнувшейся двери показался ей выстрелом. Вниз. К нему. К обломкам того, что она когда-то называла «нас». Лифт спускался мучительно медленно. Хината смотрела на мигающие цифры этажей, и каждый короткий звуковой сигнал отзывался в её висках тупой болью. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Внутри было пусто — так бывает, когда долго ждешь катастрофы, и когда она наконец случается, у тебя просто не остается сил даже на крик. Двери разъехались. Ночной воздух в холле первого этажа был ледяным, пропитанным запахом сырого асфальта и чужого, равнодушного города. У входа стояла черная машина Гето. Сугуру стоял рядом, прислонившись спиной к дверце и глядя куда-то в сторону пустых фонарей. Увидев Хинату, он вздрогнул. Его лицо, обычно спокойное и непроницаемое, сейчас казалось ей другим. Измученным. Он не смотрел ей в глаза — и это ударило Ёкояму под дых сильнее, чем всё остальное. Если лучший друг не может смотреть тебе в глаза, значит, правда гораздо страшнее, чем просто пустые бутылки. — Хината… — Сугуру качнул головой, будто извиняясь за само своё существование. — Прости, что так поздно. Я пытался уложить его у себя, но он… он требовал поехать «домой». Хотя едва понимает, где находится. Гето открыл заднюю дверь. Из салона пахнуло смесью дорогого виски, табачного дыма и — Хината замерла — чем-то еще. Сладким. Приторным. Чужим. Сатору полулежал на сиденье. Его идеальные белые волосы были спутаны, очки сползли на подбородок, один глаз был приоткрыт. Некогда ясный, небесно-голубой взгляд сейчас был мутным, подернутым пеленой беспамятства. — Сатору, — позвала она, и её голос утонул в шуме ночного ветра. Он зашевелился, услышав её. Но не так, как раньше — не с той нежной улыбкой, от которой у неё когда-то подкашивались ноги. Он поморщился, как от головной боли, и что-то пробормотал. Что-то неразборчивое, колючее. — Давай помогу, — Сугуру подхватил Годжо под руку, вытягивая его из машины. — Он тяжелый. Сатору навалился на Хинату всем весом. Она пошатнулась, ощущая его жар, его тяжелое, прерывистое дыхание у своего уха. И в этот момент, когда его лицо оказалось в сантиметре от её шеи, она почувствовала это окончательно. От него пахло женскими духами. Не её «яблоками с корицей», которую он всегда называл запахом дома. Нет. Это был резкий, цветочный аромат, который кричал о роскошных отелях, о чужих телах и о ночах, проведенных не за «отчетами». Мир вокруг Хинаты на мгновение схлопнулся в одну точку. Сердце сделало судорожный толчок и затихло, оставив в груди холодную дыру. Они дотащили его до лифта в звенящей тишине. Сугуру тяжело дышал, стараясь не задевать Хинату взглядом. Он всё знал. Конечно, он всё знал. Сатору — его лучший друг. Они делили тайны годами. И эта грязь, в которой Годжо топил их любовь, тоже была одной из их общих тайн. — Сугуру, — тихо произнесла Хината, когда лифт начал подниматься. — Скажи мне правду. Только один раз. Гето сжал поручень так, что побелели костяшки. Он долго молчал, слушая мерное гудение тросов. — Хина, я… я не могу. Это не моё право. — Твоё молчание — это тоже ответ, — она горько усмехнулась, чувствуя, как по щеке катится первая горячая слеза. — Он ведь даже не пытается это скрывать, да? Пьет, чтобы забыть, как сильно он меня предает? Или пьет, чтобы не чувствовать тошноты, когда возвращается ко мне? Лифт остановился. Гето помог довести Сатору до двери квартиры, дождался, пока Ёкояма дрожащими руками провернет ключ в замке. — Хина, он… он запутался, — неуверенно начал Сугуру, но она оборвала его, закрывая дверь. — Нет. Запутываются наушники в сумке, а это — его выбор. Гето ушел, не поднимая глаз, а она осталась одна в темной прихожей с человеком, который был её вселенной. Сатору сполз по стенке на пол, уронив голову на своё левое плечо. Его дыхание было громким, хриплым. Хината опустилась перед ним на колени. Она смотрела на его красивое лицо, на эти губы, которые еще месяц назад шептали ей клятвы, а сегодня… сегодня они, возможно, касались кого-то другого. Она протянула руку, чтобы убрать прядь волос с его лба, но замерла. На воротнике его белоснежной рубашки, прямо у самого края, виднелся след. Крошечное пятно. Смазанная помада. Цвет был ярким. Намного ярче её жизни в последние недели. Хината резко отдернула руку, будто обжегшись. Её стошнило бы прямо здесь, если бы в желудке было хоть что-то. Она закрыла рот ладонью, сдерживая всхлип, который рвался из самой глубины души. Сатору вдруг открыл глаза. — Хината? — прохрипел он, пытаясь сфокусироваться. — Почему так темно?.. — Потому что время три часа ночи. Где ты был? Сатору моргнул, его веки казались ему неестественно тяжелыми. Он попытался опереться локтем о стену, но рука соскользнула, и он едва не завалился на бок. С его губ сорвался короткий, неуместный смешок. — Где был?.. — он переспросил шепотом, растягивая гласные. — Работа, Хината. Скоро сессия, нужно было готовить билеты и практические задания. Он попытался улыбнуться. Своей фирменной, ослепительной улыбкой, которая раньше заставляла её прощать ему всё на свете. Но сейчас эта улыбка выглядела как кривая маска. Девушка не шелохнулась. Она продолжала сидеть на корточках прямо перед ним, и её взгляд был прикован к его воротнику. — Работа? — она повторила это слово так, будто пробовала его на вкус, и оно оказалось ядовитым. — С каких пор работа оставляет на твоей шее запах женских духов? С каких пор «отчёты» пахнут дорогим алкоголем и чужим телом, Сатору? Сатору замер. Его зрачки на мгновение сузились, а помутневший взгляд на секунду прояснился — в нём мелькнул животный, холодный страх пойманного зверя. Но он тут же спрятал его за новой порцией лжи. — Тебе кажется, — выдохнул он, и в лицо ей ударил запах спирта. — Это просто… в баре было накурено, мы с Сугуру после работы зашли выпить. Кто-то пролил… Хина, не начинай. Я устал. Дай мне просто дойти до кровати. Он потянулся к ней рукой, хотел коснуться её щеки, привычно притянуть к себе и заставить замолчать поцелуем. Но Хината дернулась назад. — Не трогай меня, — вырвалось у неё. Это был хрип человека, которому вырвали сердце. — Не смей касаться меня этими руками. После неё. Тишина в прихожей стала такой густой, что её можно было резать ножом. Сатору медленно опустил руку. Его лицо вдруг стало очень бледным, почти прозрачным в свете тусклой лампочки. — Солнце… — его голос стал тише, в нем прорезались опасные, ледяные нотки. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты просто накрутила себя из-за того, что меня долго не было. — Я не накрутила, Сатору. Я не слепая, — она медленно поднялась на ноги, возвышаясь над ним, раздавленным и жалким. — Ты пил эти две недели не потому, что устал. Ты пил, потому что трезвым тебе было тошно возвращаться в эту квартиру. Тебе было тошно смотреть на меня и знать, что ты только что был с другой. Ты сам выстроил между нами стену. Ты думал, что если я не вижу, то я не чувствую? Она схватила его за край рубашки и с силой рванула воротник, подставляя его под свет. — Смотри! — её голос сорвался на крик, и слезы наконец брызнули из глаз, обжигая щеки. — Смотри мне в глаза и скажи, что это — тоже часть подготовки к сессии? Что эта помада — просто ошибка! Что её духи на твоей коже — это галлюцинация! Всё мне чудится, да?! Сатору посмотрел. Не на воротник — на неё. И в его глазах не было раскаяния. В них была только глухая, тупая пустота. Он понял, что врать больше нет смысла, но и извиняться он не собирался. Или он просто окончательно сломался, и эта измена была его способом почувствовать хоть что-то новое. — И что ты хочешь услышать? — вдруг произнес он совершенно трезвым, режущим слух голосом. — Что мне жаль? Что это ничего не значило? Хината замерла. Её сердце, казалось, остановилось совсем. — «Ничего не значило»?.. — прошептала она. —Ты заставлял меня ждать до трех ночи сходя с ума от неизвестности. Ты врал мне в лицо, пока я целовала тебя… И ты говоришь, что это ничего не значило? Она смотрела на него и видела чужака. — Сатору, — она вытерла слезы рукавом кардигана, и её голос вдруг стал пугающе спокойным. — Ты клялся мне в любви, ты сделал мне предложение три месяца назад, мы выбирали гостей и торт на свадьбу. Ты обещал жениться на мне, обещал. — И что? Этот короткий вопрос — «И что?» — прозвучал страшнее, чем если бы он ударил её или начал кричать. В этих двух словах было всё: полное обесценивание их прошлого, холодное безразличие и какая-то пугающая гордыня. — «И что?» — эхом повторила она. — Ты спрашиваешь «и что»? Она вспомнила тот вечер. Всего три месяца назад. Сатору лежал головой на её коленях, он был таким домашним, таким настоящим.Он смеялся, вычеркивая из списка гостей каких-то родственников и говорил: «Давай сбежим и поженимся только вдвоем, Хина. Я хочу, чтобы ты официально принадлежала мне, а я — тебе». Он тогда целовал её пальцы и обещал, что никто и никогда не встанет между ними. Он рисовал их будущее так ярко, что она в него поверила. — Ты обещал мне жизнь, Сатору, — её голос дрожал, но она не отводила взгляда от его мутных, безразличных глаз. — Ты обещал, что я буду твоим «домом». Ты сам выбрал то колечко, с маленьким аквамарином, под цвет твоих глаз. Ты сказал, что это будет частичка тебя, которая всегда будет со мной. Сатору слегка качнул головой, и на его лице промелькнула тень раздражения. — Хината, это были просто слова. Обстоятельства меняются. Люди меняются. Я устал соответствовать чьим-то ожиданиям. Ты хотела сказку? Сказки заканчиваются. — Это были не ожидания, Сатору. Это была твоя клятва! — она сделала шаг к нему, хватая его за лацканы рубашки, тупо игнорируя запах чужих духов, который теперь душил её. — Я не просила тебя обещать мне свадьбу. Ты сам это начал! Ты приручил меня, ты заставил меня поверить, что я тебе нужна… Зачем? Чтобы сейчас спросить «И что?» Она сорвалась. Вцепилась в его рубашку, встряхивая его, хотя он был для неё неподвижной скалой. — Посмотри на меня! Не как на досадную помеху, не как на какую-то вещь — посмотри на меня как на женщину, которую ты кромсаешь на куски прямо сейчас! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты не просто переспал с другой. Ты растоптал всё, что мы выстраивали с тобой несколько лет. Сатору перехватил её запястья. Его хватка была железной, болезненной. Он посмотрел на неё сверху вниз — холодный, отстраненный, бесконечно далекий. — Ну, и что теперь? — повторил он, и в его голосе прорезалась жестокая, пьяная честность. — Ты хочешь, чтобы я раскаялся? Чтобы я упал на колени? Хината, посмотри на меня. Мне стало скучно. Мне стало тесно. Та женщина… она не ждала от меня обещаний. Она просто брала то, что я давал, и не лезла в душу. Хината почувствовала, как внутри неё что-то окончательно оборвалось. С тихим, едва слышным звуком. Это умирала её последняя надежда. — Скучно? — прошептала она, и её руки бессильно опали. — Тебе стало «скучно» быть любимым? Тебе стало «тесно» в верности? Он молчал, опустив глаза в пол. — Знаешь, Сатору… — она выпрямилась, и в её глазах больше не было слез.— Самое страшное не то, что ты мне изменил. Самое страшное то, что ты оказался таким… ничтожным. Ты прячешься за бутылкой и чужими юбками, потому что тебе не хватает смелости быть просто честным. Ты спрашиваешь «и что»? А то, что теперь ты — один. Она обвела рукой квартиру, где каждый угол хранил их общие воспоминания. — У тебя есть твои деньги, твоё имя и толпы женщин, которым плевать на твою душу. У тебя есть всё, кроме того, кто будет ждать тебя в три часа ночи не потому, что ты Годжо Сатору, а потому, что ты — это ты. — Я справлюсь, — бросил он, хотя в глубине его зрачков на мгновение мелькнула тень паники. — Конечно, справишься, — Хината горько улыбнулась. — Только когда ты проснешься в своей идеальности и поймешь, что тебе некому даже рассказать свой сон. Меня больше нет. Ты сам стер меня из этого мира своим вопросом. Она развернулась и пошла в спальню, чтобы собрать вещи. Каждый шаг отдавался болью в груди, но теперь это была другая боль — чистая, резкая, как после ампутации. Сатору остался стоять в прихожей и впервые за две недели в его голове стало пугающе тихо. Он получил свою свободу. Он получил свое «и что». Но почему тогда в груди так защемило? Из спальни доносился тихий звук выдвигаемых ящиков. Он медленно сполз по стене на пол. Закрыл глаза. Перед ними вспыхнул тот вечер — свет лампы, её дрожащие пальцы, аквамарин в бархатной коробочке. «Ты станешь Годжо?» — Хина. Она остановилась. В её глазах не было слёз. Только усталость. И что-то чужое. — Ты правда уйдёшь? — спросил он тише, чем хотел. Она медленно стянула кольцо с пальца. Аквамарин на секунду вспыхнул под светом лампы — чистый, холодный, небесный. Такой же как его глаза. Она подошла ближе и вложила кольцо в его ладонь. Он не сразу понял, что произошло. Только почувствовал — металл. Камень. Холод. Он хотел что-то сказать. Хотел остановить. Хотел впервые за эти недели быть честным. Но горло сжалось. Щёлкнул замок. И в квартире стало слишком тихо. В три часа сорок восемь минут он потерял дом. И даже не сразу понял это.