***
Николай нервно щелкал ногтем по фарфору кофейной чашечки и как никогда жалел, что у него не имеется вредных привычек, чтобы снять напряжение. Выползла даже ужасная мысль приказать достать нюхательного табаку или курительную трубку, но от этой идеи его переполнило лишь большее отвращение к ситуации, самому себе и всем вокруг. Курение он презирал и предпочитал не видеть в обозреваемой близости ни одного курящего.
Среда. Снова было чертово утро среды. Это было полным бредом, но осознавая себя всегда осознанным и разумным человеком, Николай Павлович не мог не заключить вывод о том, что день смерти Пушкина возвращал его ко дню дуэли. Ну или же сам Николай умер и это было его агонией или посмертием, но в этот вариант верить отнюдь не хотелось. Лучше уж считать это неким зловещим колдовством или проклятьем, которое он обязан был разрешить. Николай никогда прежде не выносил суеверий и веры в любое высшее вмешательство, кроме божьего, но он готов был принять эту версию как возможность и дальше опираться хоть на какую-то логику.
И все же прежде всего додуматься до чего-то логически верного он так и не сумел, и разум его заполонили мысли о божьей каре и необходимости христианского покаяния. Он сполз со стула на пол и на коленях, сминая домашние брюки подполз к иконе на тумбе, шепча в исступлении слова молитвы. Александра Федоровна, вернувшаяся из будуара, застыла в безмолвном вздохе, взирая на так и не пришедшего в себя супруга. Страх пуще прежнего сковал ее сердце, и она отпрянула, убегая прочь из комнат, так и незамеченная Николаем.
Николай прижимался к полу, молясь о собственном светлом разуме и прекращении сего безумия, поминутно каясь в грехах, которые были ему неведомы, но вероятно были, раз он обрушил на себя столь праведный гнев. Припомнилось, что он быть может противоречил родительским и воспитательным заветам и чрезмерно баловал своих детей, имел грех уныния и недостаточно преданно исполнял христианский свой долг. Конечно, набрели на него и более отчаянные мысли. О том, что трон достался ему все таки не божественным правом, и он был виновен в убийствах
невинных душ. В пылкой молитве своей, он был готов каяться и за это. Лишь бы прощение перед Богом было им заслужено. Незнамо сколько времени он провел, стирая непривыкшие к столь возмутительной для монарха позе колени, но за дверью послышался стук и в комнаты вбежал запыхавшийся Жуковский, уже было начавший говорить, но очумело застывший на месте, осознав занятие государя.
- Ваше... Величество... - неуверенно сбившимся с мысли тоном бормочет Василий Андреевич, - там... дуэль и Пушкин... И мы можем потерять достояние... - говорит абсолютно сумбурно, но, к несчастью, Николай все понимает.
- Ну так пошлите же людей остановить дуэль! Почему вы ко мне то приходите?! - в сердцах выкрикнул Николай, резко вскакивая с пола и скрючиваясь от боли в прострелившей коленке. - Почему в этой стране ничего без меня не работает?! Я что вам? Господь бог?!
- Но... прошу вас, Ваше Величество... ведь вы могли бы дозволить изыскные отряды, дабы выяснить место дуэли и успеть пресечь ее...
- Черная речка! Пошлите людей на Черную речку! И не спрашивайте меня откуда, я просто знаю! - раздраженно взмахнув руками, прошипел Николай, с болью в ноге опустившись в ближайшее кресло. Ему было уже совершенно все равно, что о нем подумал наставник его детей, хотелось уже просто забыть и о Пушкине, и о дуэли и обо всем остальном.
- Ваше Величество... я... да, хорошо! Сейчас же! - Жуковский быстро поклонился в пояс и скорым шагом удалился. Николай и догадаться не мог, что никакого права распоряжаться теми же жандармами Василий Андреевич не имел, а соответственно в указанное место мог поспешить лишь сам, тратя время на поимку экипажа в зимний день, когда все кареты были заняты спешащими домой или по делам господами.
Проводив взглядом исчезающего Жуковского, государь устало потянулся, разминая ноги. Хотелось просто остаться в этом кресле и отдаться дневной неге полудрема. В конце концов, он сделал все, что мог. Он
буквально сказал, куда именно надо идти останавливать дуэль. Очевидно, это должно было сработать. И как он сразу не подумал? Не пришлось бы мучаться на коленях в молитве за грехи, которые,
очевидно, ему не принадлежали. У него ведь есть все знания, чтобы просто не допустить дуэль! Легче легкого! Дуэли не случится, Пушкин не умрет и вся эта неземная чехарда, наконец, закончится.
Николай позволил себе вздремнуть, решив, что он заслужил. А государева дела подождут до разрешения всей этой ситуации.
Проснулся он оттого, что его осторожно трясла за плечо супруга. Сонный взгляд наткнулся на темень за окном. Вечерело.
- Николас, Василий Андреевич справлялся о том как ты мог угадать место... К несчастию, какой ужас, месье Пушкин все же был ранен, представляешь, милый! Рана, говорят, чрезмерно серьезна! - шептала Александра Федоровна с расстройством на лице.
- Но я же назвал место, - недоуменно пробормотал он, все еще пытаясь разлепить глаза.
- Да! Словно какое-то божье проведение! Но вот какая нелепица, Василий Андреевич все никак не мог найти свободной кареты! Если бы только ты распорядился дать ему в подмогу царский экипаж! Но как ты мог знать? Видно воля небес такова...
Николай распахнул глаза, шипя сквозь зубы ругательства. Какая-то очередная глупая деталь помешала его плану. Он ужасно злился на Жуковского за то, что тот не сказал ему, что ему надо распорядиться дать любые средства в сопровождение. Ведь не может же сам Николай всего этого упомнить!
Бурный всплеск эмоций Николая в который раз обеспокоил его любимую супругу, и она бочком вышла из комнаты от греха подальше.
Ночь он провел в отрицании ситуации, упорно раскладывая доклады присланные Бенкендорфом по стопочкам. Практически вызубрил их всех назубок, это его успокаивало. А под утро снова полез молиться. Теперь, впрочем, молитва напоминала больше не исповедь, а мольбу наконец-то освободить его от этой чепухи. "Что угодно!" - думал он,: "Что угодно, но не это!"
Но его молитвы все еще не были услышаны, пришло то самое письмо от Пушкина отпустить его умереть по христиански. Но на этот раз отпускать Пушкина Николай был нисколечко не готов. Приказал подать экипаж и срочно ехать в дом Пушкиных, захватив с собой роту из царских докторов.
Доктора смотрели на него с выражением: а царь то совсем спятил, видно в отца пошел. Но почему-то на этот раз, Николаю было все равно. Может быть, он и правда... Карета доехала, скрепя по полозьям снежной мостовой. Возглавляя шествие лейб-медиков, государь влетел в чужой дом, не размениваясь на приличия, чуть не столкнулся с рыдающей Натальей Николаевной, которая при виде него настолько потеряла связь с реальностью, что перешла из рыданий в истерический смех. Николаю не сильно было до этого дела, когда то он даже слегка восхищался этой женщиной, но сейчас ее существование вообще не трогало ни единый из его нервов.
Он влетел в комнату, из которой доносились приглушенные разговоры и запах лекарств, и замер. В комнате было затхло, пахло какими-то мазями и болезнью, лежачий на постели Пушкин выглядел сравни мертвецу, бледный, какой-то иссохший и выцветший. Сложно было видеть этого вечно живого, наглого и громкого поэта таким. Даже не беззащитным, а потерявшим последний смысл, последнюю надежду и духом и телом. Глаза его были лишь слегка приоткрыты, но ничего от действительного бодрствования в этом не было.
Но не это заставило Николая замереть. Озабоченный срочным желанием не дать Пушкину умереть, он был ужасно разгневан тем, что вокруг были еще какие-то люди. И плевать ему было на то, что это были друзья Пушкина. Какие-то там Вяземские и Мещерский. Поэтому он проорал нечто вроде: "Вон!" и вероятно таким тоном, что даже Пушкин в постели открыл глаза пошире, пялясь на него как на черта, пришедшего за ним из ада.
"Ваше Величество...," - прохрипел поэт очумело. Если бы Николай был здесь раньше, он бы даже заметил, что голос Пушкина слегка прорезался и был намного менее мертвым, чем прежде.
Даже преданные друзья Пушкина решили, что это все прекрасный момент, чтобы сматывать удочки, и тихонько ломанулись за дверь. Тем временем, Николай, не теряя драгоценного времени на собственное избавление от мук, приказал толпе докторов срочно исследовать ранение поэта и приступить к лечению. Про себя государь был абсолютно уверен, что с помощью его лучших имперских врачей какую-то дурацкую рану уж точно можно залатать. В конце концов, и не с такими ранами на войнах люди выживали! И без лучших докторов!
- Простите... я не хотел нарушать ваш запрет... - кисло прошептал Пушкин, заслоненный от него толпою взволнованных ученных умов.
- Но нарушили! - зло произнес Николай, все еще не заботясь ни о ком, кроме обиженного себя. - Молчите! Вам вредно говорить!
Пушкин действительно на время замолчал, даже слегка смущенный царской заботой.
- Ваше Величество... не знамо как благодарить вас... Но позволите ли мне услышать слово ваше насчет моей просьбы... озаботиться состоянием моей... супруги и детей после того как я... - начал хрипло говорить Пушкин, срываясь на легкий кашель, причиняющий ему несомненно непереносимую боль, был перебит Николаем.
- Отставить умирать! Я не позволю! - рявкнул Николай, заставив подпрыгнуть даже врачей.
- Но как же... - сипло пробормотал Пушкин, и в нем появилась некая живость откровенного недоумения от высказанной глупости. - И почему это... на смертном одре... я вдруг резко приобрел для вас... ценность... Николай Павлович?
Сущая наглость было слушать от Пушкина вновь обращение по имени-отчеству, но Николай успокаивал себя тем, что всыпет поэту проблем по горло уже после того, как он выздоровеет.
- Вот именно, от вас все время одни проблемы, - выдал царь мягкую версию своих мыслей.
- Так и позвольте мне уже умереть! Раз от меня одни проблемы! - Пушкин подорвался гневным шепотом на постели, и доктора тут же зашикали то ли на него, то ли на самого императора, то ли на обоих. - Даже умираю в чертовом... камер-юнкерском мундире! - это, разумеется, была метафора, в мундире он не был, да и в принципе редко его надевал ранее, даже когда надо было. - Хорошее развлеченьице... себе нашли? Нравится, смотреть на то... как я здесь жалок?
- Какой-то вздор несете?! У вас горячка?! - Николай почти забыл, о том, что ему надо было, чтобы Пушкин выжил, в этот момент, он почти был готов пожелать ему смерти. Неблагодарному писаке! Да как Пушкин вообще смеет?!
- Вздор?! Вздор?! Да я лучше умру! Но шутом никогда для вас не буду!
Видно что-то при этом пошло не так, может быть, кровь хлынула сильнее, но доктора резко засуетились. И это наконец-то напомнило Николаю, что он пришел сюда вовсе не для того, чтобы поссориться с Пушкиным вусмерть, а совсем наоборот.
- Хорошо-хорошо, я обещаю, что позабочусь о вашей супруге и детях и оплачу ваши долги и ссуду им выплачу, только успокойтесь, - сквозь зубы и собственное недовольство соизволил смиловаться Николай. - И... не нравиться быть камер-юнкером? Хорошо, будете камергером.
- Правда? - ошарашенно прохрипел Пушкин после долгой паузы.
"Неправда, чертов поэтишка!" - хотелось заорать Николаю, но вместо этого, он подтвердил, сказал свое веское-царское "да".
- Ваше Императорское Величество, - тихо отвлек его подошедший сбоку лейб-медик. - Понимаете... Эта рана... она не поддается нашей медицине. Даже... даже если бы можно было ежеминутно получить все самые наилучшие существующие лекарства, это не могло бы гарантировать утешительного прогноза...
- Как?! Вы вообще врач или кто?! Человек умирает, а вы говорите ничего сделать нельзя? - шепотом возмутился Николай. - Я разрешаю использовать лекарства любой дороговизны.
- Ваше Величество... это... никак не поможет... мне очень жаль, но медицина здесь бессильна.
- Да как же бессильна?! - ему хотелось вытрясти из этого чертового доктора душу, но судя по понурым головам оставшейся толпы лекарей, этот вердикт был к его несчастью коллективным, - И что же делать?!
Лекари переглянулись с Пушкиным, все они были очень растерянны внезапным и столь явным личным интересом императора к этой ситуации, и даже почти прониклись сочувствием еще больше, чем к больному. Даже сам Пушкин.
- Молиться, Ваше Величество, - то ли из мягкости, то ли на полном серьезе посоветовал тот самый лейб-медик. Вот только он не знал, что император и сам последние два дня только и делает, что молиться. Так что совет был принят Николаем буквально, и он в отчаянии уже перестал думать о чужом мнении вовсе и встал возле постели на колени, начал читать молитву за выздоровление.
Пушкин, дернувшийся поднять его, быстро был перехвачен врачами, а его попытки что-то сказать, Николай упорно игнорировал. Так и сидели. Он на коленях перед постелью, медики на стульях у постели, Пушкин на постели. Под тихий шепот молитвы Пушкин прикрыл глаза и так и не открыл.
- Ваше Величество... - тихо оборвал его один доктор, - увы... надо отпевать и сообщить вдове и друзьям...
Остальное слилось для Николая в нечитаемый шум. Он, не понимая, где находиться, шатко поднялся на ноги и вышел из комнаты, не замечая никого вокруг. Тело то ли морозило, то ли бросало в жар. Бессмысленно. Все его усилия были бессмысленны. Пушкин умер даже раньше, чем полагалось.
На глаза ему попался Константин Данзас, друг и секундант Пушкина, и лицо Николая Павловича перекосило от гнева и ярости. Он резко приблизился и схватил не вырывающегося мужчину за груди, то ли тряся его, то ли трясясь сам.
- Вы! ВЫ! Всему виной вы! Как вы посмели?! Как допустили эту чертову дуэль?! - орал он и впервые в жизни, замахнулся кулаком по чужому лицу, от неопытности промазав наполовину мимо. На этом месте, у Данзаса от горя и абсурдности тоже что-то щелкнуло, и он втащил Николаю в ответ, от широкой души посылая его в обморок.
----------
Николай заворочался под простынями, открывая остекленевшие глаза. Он повернул голову. Утро... Снежная погода. Чертов снег. Рядом спит Шарлотта. Еще одна попытка этого безумия...
