Retribution

Возле старого мясокомбината непрерывно слышен вой сирен. Этот звук начинает раздражать детектива все больше. В комнате витает ужасный запах, впитывающийся в одежду и режущий глаза. Даже холод морозильной камеры не смог остановить зловоние, исходящее от двух трупов висевших на потолке. Тела мужчины и женщины подвешены на крюках для разделывания животных. Руки и ноги в неестественном положении, одна рука выше, другая ниже, прям как марионетка с оторванными нитками, кажись кто то явно забавлялся, когда проделывал это.Кровь, густая и черная в тусклом свете, срывается с почерневших ступней. Каждая капля с чудовищной силой разбивается о грязный кафель, и этот звук, многократно усиленный пустыми стенами, бьет по ушам, как удары молота по наковальне. Кажется, что помещение пульсирует в такт этому падению. В ладонях, пробитых насквозь, находится по кухонному ножу. У обеих жертв шейный отдел проткнут арматурой,толстые,ржавые стержни будто вросли в тело. Казалось бы, травмы не совместимы с жизнью, но по словам работающих судмедэкспертов нанесены они были еще до того, как скончались мужчина с женщиной. Запах. Дазай кривится, но скорее от брезгливости, чем от отвращения. Эта вонь – смесь старой крови, промерзлого мяса и чего-то сладковатого, разлагающегося – просто неприятна. Как прокисший суп, который забыли выбросить. Он достает из кармана платок, не спеша промокает нос, потом убирает обратно.  – Какой пиздец – говорит он, – что за долбаёб это сделал?    Детектив Осаму Дазай всегда был в приподнятом настроении. Эта черта делала его белой вороной в унылых, пропахших кофе и канцелярией коридорах отдела особо тяжких преступлений. Он постоянно шутил, насвистывал веселые мелодии, рассматривая жуткие фотографии с мест преступлений, и мог задорно рассмеяться, обсуждая с напарником траекторию полета пули, которая оборвала чью-то жизнь. Казалось, сама тьма, с которой он работал, не могла коснуться его непробиваемого оптимизма. Когда четыре года назад в отдел пришел этот долговязый двадцатилетний юнец, только что с отличием выпустившийся из академии, ветераны только скептически качали головами. «Погоди, – говорили они, по-отечески похлопывая его по плечу после первого же выезда на труп. – Эта работа сломит кого угодно. Месяц-другой, и твои улыбки как ветром сдует. Здесь тебе не учебные классы, Осаму». Они ошиблись. Прошло четыре года. Улыбка Дазая никуда не делась, а вот его должность изменилась. Благодаря своему интеллекту он получил повышение до звания главного детектива, перепрыгнув через несколько ступеней карьерной лестницы. Его мозг работал как идеально работающий механизм: фотографическая память цеплялась за мельчайшие детали, которые другие упускали из виду; интуиция, граничащая с ясновидением, вела его по ложным следам к единственно верному; а аналитическое и критическое мышление позволяли выстроить безупречную логическую цепочку даже из разрозненных кусочков пазла. Именно это делало Дазая незаменимым в раскрытии самых запутанных и жестоких дел, которые ставили в тупик опытных следователей. Однако репутация «весельчака» играла с ним злую шутку. Многие коллеги, особенно те, кто проработал в системе десятилетиями, отказывались воспринимать его всерьез. За его спиной шептались в курилках, называя его «счастливчиком» или «выскочкой», поговаривали, что он не достоин своего звания, что такие дела можно раскрывать только кропотливым трудом, а не «дурацкими выходками». Слишком легким, слишком несерьезным казался их невыносимо талантливый коллега. Но у Дазая был могущественный и, что важнее, понимающий покровитель – Огай Мори, руководитель следственного отдела. Мори, сам в прошлом блестящий оперативник, видел в Дазае не просто клоуна, а гения, которому была свойственна эта форма защиты или, быть может, образ жизни. Мори мгновенно пресекал любые разговоры о некомпетентности Осаму, холодным тоном напоминая недовольным статистику раскрываемости. Отношение Мори к Дазаю было особенным. Только Осаму мог безнаказанно закинуть ноги в начищенных туфлях на стол для совещаний в тот самый момент, когда Мори развешивал очередные схемы. Только его бумажные самолетики, с тихим шелестом перелетавшие от стола к столу, не отправлялись в мусорную корзину, а встречались понимающей усмешкой начальника. Дазай позволял себе шуточные насмешки над шефом, иронизируя над его педантичностью или любовью к старым пластинкам, и Мори лишь качал головой. Мори мог простить Дазаю всё: хаос на рабочем месте, хронические опоздания на планерки, творческий беспорядок в мыслях, изложенных на бумаге. Он прощал ему всё это ровно до тех пор, пока Осаму продолжал блестяще выполнять свою работу. А Дазай выполнял. Одну хитроумную головоломку за другой он превращал в раскрытые дела, отправляя убийц за решетку с той же беззаботной улыбкой, с какой только что запускал очередной самолетик в окно. И пока его мозг приносил результаты, Мори был готов мириться с эксцентричностью своего главного оружия. – Ну? – обращаясь к судмедэксперту, Дазай отходит от эпицентра события, облокачиваясь на ближайшую стену.  – Были замечены следы волочения, а также борозды от каната на теле. – замявшись отвечает Акутагава. – Интересно.. – хмыкает Осаму и начинает ходить из стороны в сторону,цокая каблуком классических черных туфель по кафелю, – Итак, ребятки, – хлопок в ладоши и довольная улыбка на лице, – исходя из этого, мы делаем вывод, что пытал он их в другом месте, а уже после приволок сюда и подвесил, и здесь же въебал арматурой. Это объясняет отсутствие каких либо улик. Нужно искать в другом месте. Все внимательно слушают, делая для себя выводы. Не все здесь хорошо относились к молодому детективу, но все безоговорочно доверяли его интуиции, она помогала им не раз. Осаму Дазай, единственный, кто чувствовал себя здесь если не уютно, то абсолютно естественно, стоял в стороне от суеты. Он в последний раз пробежал пальцами по экрану мобильника, занося финальные заметки – острый взгляд успел зацепить все: от странного положения рук жертв до едва заметных следов на пыльном полу. Закончив, он ловким движением убрал телефон в карман пальто и тут же, будто по инерции, выудил пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонью от сырого сквозняка, гуляющего по разбитым окнам под самой крышей. – Закругляйтесь, – раздался от входа в цех спокойный, чеканный голос. Фигура Мори возникла на пороге, подсвеченная сзади мигалками полицейских машин. Он стоял, не переступая порога этого царства смерти, и внимательно наблюдал за работой своих людей. Дазай медленно выдохнул струйку дыма в промозглый воздух, наблюдая, как она смешивается с его дыханием и тает в свете прожекторов. – Время не детское, пора по койкам, - – негромко, но с той самой фирменной, чуть отстраненной усмешкой отозвался он, словно комментировал не приказ начальника, а финал затянувшейся вечеринки. Он затушил сигарету о ближайшую ржавую балку и, не оборачиваясь на бригаду криминалистов, которые уже начинали спешно собирать инструменты, двинулся к выходу. Проходя мимо Мори, Осаму коротко хохотнул – этот звук прозвучал особенно дико среди обшарпанных стен, помнящих лишь мычание обреченного скота и лязг разделочных машин. В этом смехе, как всегда, не было истерики или цинизма, только какая-то своя, понятная лишь ему внутренняя ирония. Цоканье его каблуков по бетонному полу гулким эхом разнеслось под высокими сводами цеха, заглушая даже завывание ветра в разбитых окнах. Звук удалялся, становясь все тише, пока не стих окончательно, сменившись хлопком двери новенькой «ауди», припаркованной в опасной близости от оцепления. Мори еще несколько мгновений смотрел на то место, где только что стоял его лучший детектив, перевел взгляд на два скрюченных тела, которые сейчас начнут упаковывать в мешки, и едва заметно покачал головой. Смех над смертью. Возможно, это единственный способ не сойти с ней рядом с ума.