От прилива до отлива

Шампанское в хрустальном бокале искрилось пустыми пузырьками. Каждый из них, лопаясь у поверхности, был похож на микроскопический вздох. Гермиона наблюдала за этим, отрешённо прижимая холодное стекло к ладони, пока вокруг неё бушевал благополучный, отлакированный до блеска шум. Приём в честь открытия новой галереи Министерства Магии. Золото, мрамор, переливающиеся мантии. Она стояла у высокого окна, отделённая от веселья невидимым, но прочным барьером. Её платье — изысканное, цвета лесной глины, сдержанное и безупречное — казалось ей сейчас униформой. Униформой «Гермионы Грейнджер, героини войны, одной из лучших сотрудниц Министерства, обладательницы Ордена Мерлина, надежды нации». Оловянной королевы на шахматной доске, которую она уже перестала понимать. – Ещё один законопроект провалился, дорогая, — вежливо сообщил ей час назад Перси Уизли, его голос звучал как заранее запрограммированное сообщение. — Комитет по магическому праву счёл его… преждевременным. Нужна более глубокая проработка вопроса о квотах для определённых групп населения на руководящих постах. «Определённых групп». Маглорождённых. Таких, как она. В лицо ей, конечно, никто не говорил ничего. Только улыбки. Только комплименты. «Ваша речь была блестящей, мисс Грейнджер!», «Мы все так вами гордимся!», «Какая честь работать с вами!». А за спиной — тихий саботаж, отложенные встречи, сплетни в «Ведьмином досуге» о её личной жизни и в «Пророке» – о её «радикальных, подрывающих устои» идеях. Её взгляд скользнул по залу, выхватывая знакомые лица. Те самые, что голосовали против. Старый Фосберт, кивавший ей сейчас с отеческой нежностью. Леди Гринграсс, чья дочь вышла замуж за чистопородного маглоненавистника из Венгрии, но это же «личное дело семьи». Они обсуждали не её законопроект. Они обсуждали покрой её платья и гадали, правда ли, что она разорвала помолвку с Роном из-за его романа с болельщицей из Кентербери. «Законодательница мод, — с горечью подумала Гермиона, отхлебнув шампанского. Пузырьки щипали язык. — Объект для сплетен. Всё, что угодно, только не политик. Только не ум». Ей было двадцать пять. А чувствовала она себя так, будто прожила сто. Будто каждый день после войны был вычерпан из неё глубокой деревянной ложкой, оставив внутри пустоту, налипшую на рёбра усталостью и тонкий, едкий налёт разочарования. Она думала, что после войны мир будет совсем другим. Ну то есть – радикально. А в этом новом мире были эти улыбки, эта бесплодная возня с бумагами, которые всё равно отправят в архив. Она не хотела быть украшением на празднике жизни для тех, кто выжил, отсидевшись по углам. – Гермиона, дорогая! К ней подплыла, разбивая воздух облаком тяжёлых духов, какая-то дама из Общества магических искусств. – Боже, как ты восхитительно выглядишь! Это новое? Откуда? Говорят, ты теперь одеваешься только у магла… как его… Диора? – Мадам Малкин адаптировала фасон, — автоматически ответила Гермиона, чувствуя, как её лицо расплывается в той самой, отработанной до мелочей, светской улыбке. — Она замечательно работает с тканями. Дама засыпала её вопросами о тканях, о светских раутах, о её «романе» с Виктором Крамом, слухи о котором всплывали раз в полгода, как навязчивое бородавчатое заклинание. Гермиона отвечала, кивала, чувствуя, как под маской живого лица застывает гипсовая маска. Оловянная королева. Непоколебимая, блестящая, пустая. Она сбежала под предлогом необходимости поговорить с министром. Прошла через зал, ловя обрывки разговоров. «…конечно, блестящий ум, но не хватает мягкости, женственности…». «…слишком напориста для своего возраста…». «…говорят, у неё роман с тем полукровкой из Отдела тайн…». «…а я слышала, Уизли вернулся к ней, и они просто скрывают…». Каждое слово — крошечный булавочный укол. Не смертельно. Но их были сотни. Тысячи. Каждый день. Она вышла на пустой балкон. Ночной воздух Лондона был прохладным и густым. Пахло дождём и магией. Где-то внизу тускло светились окна магловского города, жившего своей жизнью. Простой, понятной. Где можно было быть просто умной. Просто компетентной. Где твоё происхождение не было клеймом, которое нужно ежедневно сдирать с кожи доказательствами. Гермиона поставила бокал на каменный парапет и сжала руки. Длинные, изящные пальцы, умевшие держать палочку в самой страшной битве, теперь беспомощно сжимали пустоту. – Что я делаю не так? — прошептала она ночному городу. — Я всё просчитываю. Нахожу компромиссы. Работаю в два раза больше. Почему ничего не меняется? Ответа не было. Только далёкий гул машин и свист ветра в башнях Министерства. Вернувшись в квартиру — просторную, стильную, бездушную — она механически сняла платье, смыла макияж. Из зеркала на неё смотрела бледная женщина с тёмными кругами под глазами, в которых горел остаточный, не находивший выхода огонь. Огонь, который когда-то сжёг проклятую диадему, осветил путь в самой тёмной ночи. Теперь он тлел где-то глубоко внутри, обжигая её саму. Девушка подошла к камину, на полке лежала сегодняшняя газета. «Пророк». На третьей странице, в светской колонке, была заметка. Небольшая. «Гермиона Грейнджер: между Уизли и Крамом? Наши инсайдеры сообщают…» Не стала дочитывать. Комок подкатил к горлу, горький и тугой. Не от злости. От бессилия. От тошнотворного ощущения, что её жизнь, её борьба, её личность — всё это было сведено к фарсу, к светской игрушке. Она упала в кресло у холодного камина, обхватив себя руками. В тишине квартиры её одиночество звучало оглушительно. Она была Гермионой Грейнджер, победительницей, героиней, девочкой-гением. И она была абсолютно, катастрофически несчастна. Всё, к чему она прикасалась, превращалось в пыль: карьера, отношения, её собственная вера в справедливость. Гермиона закрыла глаза и перед ними проплыли лица: Гарри, нашедшего своё место в мрачной, но честной работе мракоборца, Рона, счастливого в мире квиддича, простого и ясного. А она? Застрявшая в коридорах власти, которые оказались стеклянным лабиринтом, где каждый поворот — тупик. Завтра будет новый день. Новые встречи, новые битвы, новые поражения, замаскированные под отсрочки. И так до бесконечности. Оловянная королева сидела в своём пустом замке и чувствовала, как под тяжестью непонятно какого по счету слоя блеска, в ней появляются первые, почти невидимые трещины.