Dawn

— Небо розовеет, — Глайд говорил. — Отягощённым навесом сумрака, цвет еле заметно пробивается где-то в самом низу. Я смотрю в окно и думаю: "О, через минут десять или, может, пятнадцать всё небо окрасится в этот цвет, в этот девчачий цвет". Но рассвет может прийти и минут через двадцать, а розовый — не девчачий цвет. Мои волосы — розовые. "Наука бизнеса" высечено на нефритовой обложке золотыми буквами. Барабаню пальцами, очерчиваю "б" и роняю том — тяжёлым грузом он свалился на паркет из венге, глухим стуком раскрылся на страницах мной уже выделенных, прочитанных. Я смотрю на все эти полоски и записки, на, должно быть (из-за мелкого шрифта совсем ничего не вижу), термины и примеры и думаю: "Мои волосы — розовые". Но не только мои — Гельмины тоже. И снова мысль, очень искренняя мысль: "Розовый — цвет Гельмины, девчачий цвет". И затем запоздалая, еле-еле протоптавшая путь в моё ещё неокрепшее (хотя каждую неделю я думаю "О, я чувствую, как моя голова окрепла. Мне совсем недалеко до того, чтобы считаться взрослым") сознание, не натуральная и порождённая разговорами моего отца о необходимости скептицизма — "Это глупо, об этом размышлять глупо, надо продолжить чтение". Насыщенный жёлтый, тёплый жёлтый падал на стол и немного на пальцы, утягивая их майским мёдом. Я смотрю на них, смотрю и будто бы чувствую удушливый запах, скользящий в розовое нутро лёгких. Звонко скользящий, назойливо. Я вижу, чувствую — как он лопается о нежную мякоть. Звёздами осыпается внутри, звёздами покидает меня. Я вижу, чувствую — родные голубые глаза, почти что мои голубые глаза и звёзды, звёзды в них... "О глупостях думаю," — говорю и перевожу взгляд на настольную лампу с лаконичным дизайном. "&tradition," — говорю и представляю лампу от Tiffany в комнате напротив, в комнате моей сестры. Она горит, эта лампа, таким же насыщенным, таким же тёплым жёлтым и окрашивает пальцы Гельмины в мёд. Она (Гельмина) листает, наверное, книжку с картинками, смотрит на каждую в полсекунды и переворачивает на следующую — так и ждёт и надеется найти ту, что поймает её взгляд, что будет особенной. Она такую никогда не найдёт. Гельмина привыкла к изыскам — они её не волнуют. Гельмина привыкла к красивым картинкам — ни одна не зацепит её внимание. Ей нужен только я, мне нужна только она. Книга лежит в скромном молчании, жёлтый каплями окрашивает одну из страниц. Я нужен ей. Поднимаю её и вдруг отмечаю, что всё небо окрасилось в розовый, что вся комната купается в естественном свету. — Глайд, — поглаживанием по голове прозвучал её сиплый голос. Он скользнул под воротник, огладил хребет, осел в животе — такой слабый, такой могущественный. С опозданием я обернулся. — Давай поиграем? Я облизываю губы — ей не нужно знать о моём волнении. Громко сглатываю — впрочем, ей и так всё ясно. Мои волосы — розовые, Гельмины тоже. Мои глаза — голубые, в них лопаются звёзды, осыпаются и собираются снова. Её глаза — голубые, но они пустые, совершенно пустые и смотрят прямо в мои.