Каждой звезде - свой неба кусок

Кэдди пахла деревьями.

У. Фолкнер, «Шум и ярость»

Они были отражением друг друга, — так говорила Лаума. Они были почти болезненно похожи, и всё же у них не было ничего общего. Иллуга задыхается от бега и застрявших в горле рыданий и сглатывает вязкую слюну. Она на вкус как беспомощные слёзы и куриный бульон, который он оставил остывать на столе. — Ты такой дурак. Нам что теперь, помереть с голода? Медленно отрывая покрасневшее лицо от колен, он знает, что именно увидит: сияющее во мраке пустого хлева лицо, родинка под нижним веком, словно поцелуй ангела, и смеющиеся ланьи глаза. Они так похожи, и всё же… — Дурак. — Повторяет Лоэн, перегнувшись через стойло и растягивая блестящие от жирного бульона губы в снисходительной улыбке. — Это просто птица. Это не просто птица. Иллуга возмущённо раскрывает опухший от бесконечных прикусываний рот, готовый спорить. Аэдон был птицей, но не едой. Ему нравилось передразнивать эхо, клевать смородину и купаться в сухой земле. Иллуга помнит его ещё цыплёнком, бледно-жёлтым, медлительным и косолапым. Теперь он, общипанный и разделанный на части, плавает в его тарелке. Подушечки детских пальцев вслепую проходятся по вышитому узору на платке, — ткань пожелтела от сена, а голубые нитки выцвели. Два года назад он выпросил его у Лаумы для заболевшего птенца, — вид его в собственных руках разрывает сердце странным чувством. Иллуге всего шесть, и он не способен дать ему имя. — У тебя всё лицо в соплях. — Лоэн ухмыляется, опасно подпрыгивая на бруске ограждения, и, завидев мгновенно отразившийся в покрасневших глазах испуг, заливается хохотом. — Боги, ты выглядишь жалко. В его улыбке есть что-то угнетающе далёкое, и от этой мысли хочется спрятаться, забившись ещё глубже в угол. Лоэн старше всего на год, но уже смотрит на него так, как это делают отец и Лаума. Так, будто Иллуга один чего-то не понимает. — Я помогу тебе набрать воды для Руми. Младший хлопает слипшимися от слёз ресницами. Голос Лоэна зазывающий, сахарный. Иллуга отчего-то вспоминает про аромат яблоневых цветов и весенний ветерок, подгоняющий его в спину, ягодный пирог Лаумы на день рождения и тяжёлую отцовскую ладонь на макушке. Он вытирает позеленевшим от травы рукавом лицо, ещё больше пачкаясь. — Луми. — Шепчет себе под нос, поднимаясь на ноги, потому что это важно, даже если Луми — всего лишь ягнёнок. Но… помощь ему действительно бы не помешала. В прошлый раз, когда он попытался справиться в одиночку, придавившее его наполненное ведро чуть не проломило рёбра. — Дурак. — Лоэн хватает его за руку и тянет так, что Иллуга чудом не врезается носом в доски. Старший оттряхивает его штаны, намеренно грубо ударяя по спине и ягодицам, — безвредная забава, игра власти и подчинения для детей. — Знаешь, если будешь постоянно реветь по пустякам, тебя увезут лечиться далеко отсюда. Иллуга невольно хмурится, собираясь возразить, что смерть Аэдона — не пустяк, даже если плавать разрезанным на части это «естественная функция скота» (как убедительно заявил отец… что бы это ни значило). Но спорить с Лоэном бесполезно, у него на каждый аргумент — десять, а ещё он прав. С наступлением холодов приступы Иллуги учащались, и такие пробежки против осеннего ветра ему ещё аукнутся. В конце концов, он действительно дурак.

***

Они были отражением друг друга, и всё же в них не было ничего общего. Никита не был дворянином по крови, но долгие годы неустанной службы даровали ему титул и тридцать акров земли на севере: голые бесплодные пастбища, разваливающаяся деревушка, придел для слуг (если на таковых найдётся монета) и каменный дом. Лишь к сорока пяти годам он сумел приблизиться к тому, что раздутые аристократы называют бедностью. Ценой тому стали бесчеловечные тренировки, унижения, сонм предсмертных криков товарищей и навечно застывший перед глазами ад войны. Лоэн — старший. Никита смотрит на него с ожиданием, нахмурив тяжёлые брови, но лучше так, чем не смотрел бы вовсе, — Иллуга знает не понаслышке. Солдатская выправка, сложенные за спиной руки, стальной взгляд, направленный в окно, — кажется, его единственное воспоминание об отце. Книги Лоэна странные: потёртые и безликие, с бесконечными рядами букв на разных языках. Одно только название навевает скуку. Каждый день до обеда он изучает их в родительском кабинете, а когда выходит, выглядит так, будто его отшлёпали. У Иллуги сказки тоже потрёпанные, но с картинками: Лаума читает их ему перед сном, потому что он недавно научился складывать буквы в слоги. Порой, когда взрослые забывают погасить свечу в его комнате, он водит пальцами по гравюрам, придумывая собственные истории. — О чём эта? — Младший бросает взгляд на учебник в мягком переплёте, небрежно брошенный в редеющей траве. Октябрь его седьмого года жизни радовал «аномальными деньками», как пару дней назад выразился отец (что бы это не значило), и даже здесь, на севере, погода стояла тёплая и безветренная. Закончив помогать Лауме в поле, Иллуга находил себя под озолотившимся вековым дубом, где к нему, освободившись от уроков, присоединялся брат. Лоэн неохотно приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть в указанном направлении, и с преувеличенно несчастным стоном жмурится. — История. — Лёжа на коленях младшего, он зарывается лицом в по-детски мягкий живот, как будто это может спасти его от тяжкого бремени первого сына. А потом, вспомнив, видимо, что-то, что поразило его самого, загорается: — Ты знаешь, что в Каэнриах аристократы пили человеческую кровь? Иллуга склоняет голову к плечу, озадаченно хмуря светлые, едва прорезающиеся брови. — Зачем? Он не может себе представить, как нож врезается в дышащее жизнью тело, как эта самая жизнь исчезает в чьем-то желудке. — Думали, что это даст им какую-то силу при перерождении. — Лоэн пожимает плечами. — Возможность смотреть сквозь стены или в будущее. Идиоты. В тени векового дуба рубиновая кайма в его зелёных глазах становится почти чёрной. Иллуга думает, что его собственные, должно быть, выглядят так же. Если бы он мог получить какую-нибудь силу с перерождением, он бы выбрал никогда не болеть, — тогда он бы не был бременем, Лауме бы не пришлось бессонными ночами сбивать ему температуру, а отец бы не смотрел на него так. Иллуга мог бы вместе с Лоэном плескаться в прохладной реке знойным летом и играть в догонялки без страха выплюнуть лёгкие. Они лежат, прижавшись к друг другу, перед согревающим пламенем камина, у дремлющего Лоэна над верхней губой смешные усы от горячего шоколада, который он выпил. Иллуге он не нравится, — слишком горький, мало молока и сахара. За окном звёзды и луна, конечности старшего брата тяжёлые и горячие, но обниматься с ним приятно, и он пытается задержаться в этом моменте подольше, даже если веки отказываются открываться. Он чувствует тёплое присутствие Лаумы, которая останавливается перед ними и гладит их пушистые волосы. Сквозь сон её голос доносится до него, как со дна озера. — Знаешь, у тебя два сына. Она говорит это кому-то, кто отражается в его дремлющем сознании тучной фигурой с убранными за спину руками и выражением отвращения на лице. — Два сына и только один наследник. Во сне он видит высокие стены собора, размывающиеся от слёз витражи и занесённый над головой нож. По какой-то причине место кажется ему знакомым, и то, как люди в экстравагантной одежде поднимают чаши с вином, оставляет железный привкус на языке. Во сне он видит другую жизнь: два до боли похожих мальчика играют по колени в реке, женщина, чьего лица он никогда не знал, журит сыновей с ласковой улыбкой, и мужчина, которого он помнил нелюдимым, с убранными за спину руками, подхватывает их обоих, вытаскивая на берег. Он просыпается в своей постели, когда розовая пыль оседает на синем небе, точно зная, в чьём теле находится, — тяжесть в лёгких и жар не дают обмануться. Лоэн — старший, Иллуга — его тень.

***

Иллуга слышал о дурных предзнаменованиях достаточно, чтобы начать в них верить. Лаума родилась и выросла в семье знахаря, бежавшего с заснеженных гор Гипербореи на юг из-за обвинений в колдовстве. До появления на севере Никиты вся её жизнь была посвящена безвозмездной помощи обездоленным и неприкаянным, таким же, как она сама. В близлежащих деревнях ходили легенды о прекрасной омеге, которая исцеляет раны и сердца, собирает травы в горах и поёт под луной настолько хорошо, что зарянки замолкают, восхищённо внимая ей. Она научила Иллугу замечать и толковать знаки, которые жизнь никогда не посылает случайно. На девятом году жизни он распознавал предстоящие морозы по острым краям народившегося месяца, угадывал бурю по поведению скота и обходил стороной зацвётший не в срок папоротник, дабы не накликать беду. Влетевшая через окно в то утро птица застала его врасплох. Лаума, тоже на мгновение растерявшаяся, подскочила со своего места, пока Иллуга прижимал к себе веретено, недоумевающе хлопая ресницами. Взгляд упал на тёмно-ржавые пятна на подоконнике, переливающиеся в лучах полуденного солнца, и он похолодел изнутри. Ворон, раненый, — в его спальне. — Иллуга. — Голос Лаумы, спокойный и требовательный одновременно, словно вытянул его из ледяных глубин. — Принеси мою шкатулку, пожалуйста? Чёрные глаза-пуговки сверкали, как оникс на солнце, бегая по комнате. Иллуга сидел перед ним на коленях, поглаживая чернильную макушку, пока Лаума перевязывала повреждённое крыло и промывала царапины на брюхе. — Он будет снова летать? Это напомнило ему, как он ухаживал за Аэдоном, когда тот ещё был цыплёнком. Лаума учила его толочь ягоды и травы и связала платок, чтобы Иллуга завернул в него несчастного больного. Он приносил в курятник свои детские гравюры и сочинял на ходу собственные истории, как это делали для него старшие, когда простуда снова поражала его. Кажется, это было вчера, но Аэдон умер три года назад. Лаума угнетающе немногословна, когда собирает мази и бинты обратно в шкатулку. Нежные черты ожесточились беспокойными мыслями, и что-то подсказывает Иллуге, что дело тут не в пятнах крови на ковре. — Совсем скоро. — Она пытается дать ему ободряющую улыбку, но выходит вымученно и криво. — Но ты… тоже… будь осторожнее. Лаума — омега, чувствительная и мягкосердечная, по природе чрезмерно опекающая выводок и очаг. С младшим мальчиком у неё особенная связь: после смерти его родительницы она вскормила его молоком и заполнила одиночество играми, чтением, вышивкой и собственным запахом. В отличие от более самостоятельного Лоэна, который перестал нуждаться в ней ещё в четыре года, Иллуга до сих пор приходил среди ночи к ней в гнездо и забирался под руку, ближе к груди, чтобы спрятаться от ночных кошмаров. Возможно, в ней говорила тоска по собственному ребёнку, вырезанному из чрева раньше срока и упокоенному в отражении луны, но когда к сердцу прижималось хрупкое, нуждающееся в её защите существо, она чувствовала на себе ответственность. Отец рассказывал ей, что там, откуда пришли их предки, люди узнавали будущий день по знакам сегодняшнего, и если птица проливает кровь в доме, — за семьёй идёт беда. Её черты омрачаются, когда она вспоминает, что видела утром снующих без продыху туда-сюда белок, а на прошлой неделе Рахетар принесла три корзины рябины вместо одной. Вот-вот ударят морозы, и они к этому совершенно не готовы. Они были отражением друг друга, настолько похожие, что даже Никита в детстве часто принимал одного за другого. На этом, однако, их сходство заканчивалось: там, где Лоэн был неугомонным и вертлявым, его младший брат отличался кротким и покладистым нравом. Лоэн любил шумные игры в рыцарей и пиратов. Иллуга предпочитал мечтать в тишине, созерцая звёзды. Когда одиннадцать лет назад Дирейдит впервые появилась в этом доме, жители деревни отнеслись к ней негостеприимно. Все они до одного веровали в богов, и бежавшую из Каэнриах язычницу-аристократку называть новой госпожой не повернулся бы язык. Про неё ходило множество грязных слухов, начиная с того, что она чёрной магией околдовала сердце честного генерала, и заканчивая тем, что грязная каэнрийская кровь обязательно отравит их землю и принесёт упадок в их дом. Но Дирейдит была там, когда юная Лаума прижимала к груди труп неродившегося дитя; она была там, когда голодный год поразил их деревню, чтобы разделить запасы из господских погребов на всех. Когда дети рождались, омеги заболевали, а старики умирали, она всегда была рядом, молчаливо исцеляя их души состраданием и светом. Иллуга перенял от неё всё: чрезмерную чувствительность, доброе сердце, тонкие кости, слабое здоровье и эти сияющие, как отражение луны на поверхности озера, небесно-голубые глаза. Дирейдит умерла от болевого шока в тот день, так и не успев на него взглянуть, — словно отняв одного ангела, боги ниспослали им другого. Женщина, потерявшая ребёнка, и ребёнок, убивший ту, что его родила. Несостоявшиеся мать и сын. Эти дети — не её, этот дом и мужчина — тоже, но ради той, что в ту ночь держала её разбитое сердце в своих руках, ради той, что вместе с ней похоронила младенца в чёрных водах, Лаума превратит страх в мужество, а проклятие в благословение. Зима наступает на две недели раньше обычного, беспощадно заметая округу. Иллуга снова в своей постели. Он горит заживо, выпадая из реальности на целые сутки. Лаума зажигает благовония, варит отвар из рябины и мази из засушенных трав. Она читает молитвы, сидя перед его кроватью, и порой, засыпая, чувствует, как в безумном бреду шепчут собственные губы. Семеро не помогают. Лунная богиня — тоже. Когда спустя полмесяца мальчик приходит в себя, на улице больше не метёт суровая метель. Вместо этого поля занесены мягким снегом, испещренным продавленными телегами тропами. Даже если ему вдруг стало легче, выходить из комнаты по-прежнему запрещено. Большую часть дня он лежит с уже приевшимися гравюрами или веретеном в полном одиночестве. Все в доме слишком заняты, чтобы навестить его, и Иллуга гадает, к чему именно они так тщательно готовятся. Вчера он видел, как из города приехала ещё одна повозка, загруженная тканями и продуктами. Более-менее проясняет ситуацию Лоэн, который с разбегу запрыгивает на брата и принимается душить щекоткой. Иллуга, задыхающийся, красный от смеха и кашля, получает тычок в лоб и большой спелый апельсин. — Из столицы приезжают гости. Младший, слизывающий с пальцев сладкий сок, замирает, испуганно выпучив глаза. Север (именно так называл их дом Никита) — вовсе не желанное для визита место, в последний раз к ним приезжал старый товарищ отца, да и тот был так рассержен, что обозвал их дом глухоманью, рассорился со всеми из-за утонувшей в снегу повозки и уехал. — Мы сделали что-то плохое? — Выдавливает он на грани панических слёз, преодолевая боль в горле. Болезнь обострила его чувства, и теперь он походил на один сплошной нерв. Лоэн смеётся, и боги, как Иллуге не хватало его звонкого, как лесные колокольчики, голоса, его смеха и такого родного лица. — Дурак. — Старший беззлобно опускает руку ему на колено, внутренне ужасаясь тому, как младший за время болезни превратился в кости. Улыбка всё ещё сияет на его нежном лице. — Гости — это хорошо. Это весело. Иллуга поджимает губы и отворачивается к окну. Что весёлого в том, чтобы лежать целыми днями в постели, пока другие играют с гостями внизу? Лоэн, конечно, может позволить себе так говорить, не будучи запертым в одиночестве. От осознания, насколько всё это было несправедливо, ему хотелось зарыться в гнездо Лаумы и заплакать. Внезапно его руку, — ту, что всё ещё была влажной от апельсинового сока и слюны, — сжали. Это было так неуверенно, слабо, совсем не в характере его старшего брата, что застало его врасплох. Когда Иллуга снова повернулся с вытянутым от удивления лицом, Лоэн по-прежнему улыбался ему, но теперь уголки тонких розовых губ дрожали, как дрожал и свет в зелёных глазах. — Об этом пока рано говорить наверняка, но… возможно, я скоро выйду замуж. Иллуга думает, что кожура апельсина имеет удивительно красивый оттенок. В их садах растёт оранжевая рябина, но она горькая, пусть и полезная. Почему бы всему солнечно-оранжевому не быть таким же сладким, как этот солнечный шар? — Это ещё не точно. — Лоэн спрыгивает с помятой постели, наблюдая, как младший брат закидывает в рот последнюю дольку фрукта. Сок бежит по его щекам, подбородку и шее. Так отвратительно может есть только его братишка. — Так что не болтай лишнего. Иллуга собирает белые апельсиновые косточки в стакан с водой и ставит под кровать: весной, когда снег растает, а почва снова станет пригодной для засеивания, он посадит свой оранжевый садик. Во сне его тело клюёт ворон: клюв имеет цвет грязной ржавчины, как пятна на подоконнике в тот день, крылья перевязаны красными бинтами, глаза, как две крошечные чёрные бездны, следят за добычей. Его вес давит на лёгкие, подминая под себя кости, дыхание выходит из мальчика с болью и свистом, пока птица поедает его живьём. Жар на грани смерти мучает его всю оставшуюся неделю. Когда он снова может сидеть в постели, Лоэн появляется в дверях с незнакомым кулоном на шее, — большая синяя блестяшка, по форме напоминающая слезу, переливается в свете свечей. — Господин Флинс такой потрясающий!.. — Щебечет он, как пухлый снегирь на ветке под окном Иллуги, болтая ногами в воздухе. — Они здесь всего три дня, а он уже столько всего мне подарил, представляешь?! А ещё обещал уроки фехтования!.. Младший хочет что-то сказать, но выходит только мокрый кашель. Он бы тоже хотел посмотреть на гостей, о которых уже говорит весь дом. Блестяшка на кулоне Лоэна такая приятная наощупь, Иллуга не может перестать трогать эти идеальные грани и восхищаться, как красиво она оттеняет золотистую кожу брата. Лоэн также тайком делится с ним фруктами в шоколаде, и Иллуга заливается слезами от того, насколько это вкусно: ему доводилось пробовать шоколад, но тот обжигал язык горечью, а этот оставляет сладкое молочное послевкусие. Вечером следующего дня он нетерпеливо ёрзает и спрашивает у Лаумы, когда ему можно будет спуститься ко всем, обещая не кашлять на гостей, но она непреклонно ставит ему горчичный компресс и плотно закутывает в одеяло. Он не может уснуть, ворочаясь в постели и сбивая простыни и одеяла в кучу. Забытая на подоконнике свеча уже давно погасла, но Иллуга всё равно может различить силуэты грубого дубового шкафа, широкого стола и зеркала. Полная луна щедро заливает комнату мягким светом, ласкает фарфоровую кожу несчастного дитя и напевает знакомую колыбельную, прижавшись к щеке. Это будит в памяти далёкие воспоминания. Уютные вечера у камина, ореховое печенье и история перед сном: о том, как Лунная Богиня спустилась на землю, заслышав рыдания и мольбы брошенных и забытых, которых Семеро оставили без защиты на волю стихии и рока. Куутар, такое дали ей имя деревенские жители, соткала северное небо, рассыпала ячмень и заполнила слезами озёра, вырезала из деревьев зверей и вдохнула в них жизнь. Лаума знала наизусть все предания и песни тех времён и учила Иллугу молиться Лунной Богине, что в одиночку оберегает детей северной стороны. Возможно, это не ложь, но тогда почему именно он сейчас умирает от жара и боли, прикованный к постели? За что он наказан? Разве он недостаточно молился Куутар? Почему она оставила его? Они были отражением друг друга, как две стороны луны: Лоэн горел подобно самой яркой звезде на небосклоне, беззаботный, улыбающийся и живой; Иллуга же, казалось, вобрал в себя несчастья всего мира и теперь нёс это бремя молча, не первый и не важный. Преодолев слабость в коленях, он подползает к окну и облокачивается на подоконник: поле застлано белоснежным покрывалом, переливающимся и гладким. Под круглой серебряной луной жители округи танцуют у костра, их голоса сливаются в гимн, устремляющийся далеко за облака. Сегодня ночь рождения Куутар, и Лаума учит деревенских детей молиться. Иллуге остаётся лишь наблюдать за тем, как мальчишки его возраста грызут засахаренную бруснику, прыгают через костёр и поют песни. Как легко им, должно быть, благодарить богов, когда они могут позволить себе веселиться в снегу среди ночи, пока не отмёрзнут пальцы? На что они молятся, зарывшись холодным носом в шею матери? Несостоявшийся сын, бестолковый наследник, бремя для всех. Экипаж, запряжённый вороной шестёркой, проложил себе путь по хрустящему снегу и остановился у парадного входа. Ссутулившийся на козлах кучер вздёрнул плечами, скидывая с тулупа снег, и, проворчав что-то под нос, поспешил открыть дверцу. Первой показывается знакомая тучная фигура Никиты, закутанного в зимний потрепанный мундир. Он кивает сидящим у костра деревенским, задерживая взгляд на Лауме, которая, завидев его, уже поднялась навстречу с кувшином воды. Мальчик смутно припоминает, что она говорила сегодня утром об отъезде отца и гостей до восточного мыса. Лоэн скулил и пинал ногами кровать младшего брата (пока тот отнекивался от горького лекарства), умоляя взять его с собой, и в конце концов довёл образцово преспокойную омегу до предела: Лаума грубо зарычала на него, как на нашкодившего щенка, звонко шлёпнула по бедру и напомнила, что омега не должен совать свой нос в дела альф. За ним из экипажа выбирается мужчина, на вид ровесник Никиты, с грузными плечами, но всё ещё в хорошей форме, как это обычно бывает, когда хорошая генетика встречается с нездоровым образом жизни. Он передвигался медленнее, опираясь на вычурную крепкую трость, и это не заставляло его выглядеть неуклюже, — наоборот, придавало величественности каждому движению. Лица его не было видно из-за спущенной на самые брови забавной шляпы (на самом деле самой классической, но откуда выросшему в глуши мальчишке это знать), да и Иллуга быстро потерял к нему интерес, когда следом показался юноша. Ему было не больше двадцати на вид. Высокий и на удивление чрезвычайно хорошо сложенный, будто вылепленный из глины матёрым скульптором, знающим толк в красоте. Длинные волосы стихийно разливались по спине и плечам подобно опасным синим волнам, оттеняя почти прозрачную кожу. На нём, как и на госте постарше, было идеально матовое пальто с чёрным меховым воротником и множеством кожаных ремней, — роскошь, невиданная в их краях. Нельзя было сказать наверняка, что именно в нём притягивало взгляд, но не покидало чувство, что из тысячи хорошо одетых аристократов он единственный сошёл бы за настоящего. Лаума поднесла прибывшим кувшин и глиняные чаши, предлагая выпить с дороги. Никита неловко переплёл с ней пальцы и повёл в дом, куда последовал и старший мужчина, и только молодой дворянин остался стоять. Кажется, он долго наблюдал за весельем у костра, прислонившись плечом к облезлому столбу, пока ветер мягко игрался в его волосах. Глядя на него из окна своей спальни, мальчик чувствовал себя странно: сердце стучало в горле, как будто он снова без спроса Лаумы сбежал в поле, а ещё откуда-то из-под рёбер по всему телу распространялся пьянящий жар, отдаваясь покалыванием в кончиках пальцев. Что-то ещё более странное, точно не от него самого, зашевелилось в груди, словно только что родившись и впервые вдохнув жизнь, и довольно потянуло внизу живота. А потом сияние луны осветило безмятежное лицо, и Иллуга пропал. Внезапно налетевшая метель погасила праздничные огни и поглотила искрящийся костёр. Женщины, подхватив на руки визжащих малышей, наперегонки со свистом стихии рванули в сторону едва различимых крыш деревенских домиков. Где-то внизу послышался треск разбившегося о пол кувшина и сердитый лай взбудораженного пса. Иллуга немало знал о дурных предзнаменованиях, чтобы сердце отозвалось горьким предчувствием. В этот раз у него были золотые глаза.

***

— Это… камень? Когда Иллуга полностью выздоравливает, поля уже согревает весеннее солнце. Он надевает высокие резиновые сапожки и бегает за Лаумой по двору: они вместе пересчитывают родившихся цыплят, собирают яйца в корзину, выводят коров на просторный луг и стирают бельё. Он так возбуждён возможностью снова заниматься любимыми делами снаружи, что совсем не жалуется, когда яркие лучи обжигают глаза. На зеленеющей поляне среди белоснежных шкур сородичей он находит Луми и изумляется, насколько она располнела за зиму. Лаума хитро улыбается и говорит, что его ждут ещё более удивительные вещи через пару месяцев, и Иллуге остаётся только надеяться, что жирненькое брюшко его любимой овечки не будет плавать в бульоне в ближайшее время. Когда снег полностью сходит, а северные дороги становятся доступнее, повозка с гонцом начинает ходить к ним чаще. Каждый раз одно из писем обязательно приходит от господина Флинса: после отъезда месяц назад тот решил задарить Лоэна подарками, которые, однако, на взгляд самого Иллуги, не представляют ничего интересного. Всё те же блестяшки в бархатных коробках, красиво переливающиеся при свете, тяжёлые украшения, а теперь вот… камень. Лоэн поджимает губы и хмурит тонкие брови, упорно о чём-то думая. Потом лицо его озаряется широкой улыбкой, он поднимает взгляд на обедающего с ними за одним столом гонца и трясёт коробкой в руках: — За сколько можно его продать? Молодой человек в аккуратно выглаженном мундире закашливается, подавившись супом. Отец крепкой рукой похлопывает того по спине, с предупреждением глядя на старшего сына, чтобы тот не смел баловаться при госте. — Ни за сколько. — Жёстко отрезает он, возвращаясь к еде, когда гонец тихо благодарит его. — Ты не имеешь на это права. Братья переглядываются поверх своих тарелок, кажется, думая об одном и том же. — Но ведь он подарил его мне. — Упрямо настаивает Лоэн, копируя недовольное выражение отца. — Если его нельзя продать, то какой в нём смысл? Гонец издаёт какой-то странный испуганный звук в глубине горла и Лаума вежливо предлагает ему стакан воды. Никита обречённо вздыхает на грани того, чтобы извиниться за невоспитанность собственных детей. — Это фамильная драгоценность. — Терпеливо поясняет он, разбавляя неловкую тишину. — Этот подарок показывает, что скоро ты станешь частью их рода. Иллуга снова косится на камень в синей бархатной коробке. У него нет чётких граней, как у других блестяшек, и сверкает он едва-едва, так, что и не заметишь невооружённым глазом под слоем многовековой, въевшейся в само ядро пыли и земли. Он помнит, как слышал перешёптывания на их кухне: одна служанка сказала, что у господина Флинса столько денег, сколько нет даже в королевской казне. Надо сказать, они часто его обсуждали, — в основном, это что-то про его запах, голос и внешность. Однажды одна из них, краснея, призналась, что «представляет его руки во время… этого», и Иллуга задумчиво побрёл в свою комнату, гадая, что это должно значить. В конце концов, если у господина Флинса действительно так много денег, то почему он не дарит Лоэну игрушки? Камни это так скучно. Кажется, сам Лоэн пришёл к такому же вопросу, но озвучить не решился: отец и без того выглядел достаточно разгневанным. Поэтому он в последний раз погладил пальцем «фамильную драгоценность», фыркнул: — Занятно, — и запихнул Иллуге ложку в изумлённо раскрытый рот. Всё это оставляет какую-то странную отвратительную пустоту на дне желудка. Лоэн — одна из немногих вещей, которые у него есть. Неразличимые и неразлучные всю свою жизнь, они являлись друг для друга неотъемлемой частью нового дня. Иллуге нравится наблюдать, как старший брат с возбуждённой улыбкой распаковывает очередные подарки от господина Флинса и смеётся над каждым высокопарным словом в его письме, он совершенно очарован его живой энергией и в то же время… Лоэну исполняется двенадцать. Он бегает по дому с новой шпагой, демонстрируя каждому встречному свои едва ли обширные навыки фехтования, сбивая с ног прачек и кухарок, и запрыгивает на кровать младшего брата, крича что-то о захвате порта и потоплении кораблей. Иллуга хочет присоединиться к нему, но внезапное осознание пригвождает его к полу. Лоэну уже двенадцать. Ещё недавно он дразнился, перевалившись маленьким тельцем через загон, пока младший лил слёзы на грязном дощатом полу пустого хлева. Аэдона похоронили пять лет назад, а кажется — на прошлой неделе. Следующие пять лет пролетят так же незаметно, мимо, как будто их и не было. Лоэн уедет, оставит его одного в этом холодном каменном доме, и самая яркая звезда жизни Иллуги погаснет. Конец был так близко. Его детство, его тихое счастье, — всё ускользало сквозь пальцы, рушилось, и ему оставалось только смотреть, как мир рассыпается на осколки, которые никогда больше не сложатся в прежнюю картину. Лоэн получает очередную бархатную коробку ближе к вечеру, когда от малинового пирога остаются только крошки. Иллуга ковыряет свой кусок без аппетита, каждый раз борясь с тем, чтобы не пролить жалкие слёзы. Кольцо приходится лишь слегка не по размеру, но что-то внутри ломается окончательно при виде него. Он не до конца осознаёт, что значит такой подарок, но он точно что-то значит, что-то сродни клятве и вечности. Иллуга трусливо сбегает в свою комнату и забирается под одеяло с головой. Горячие слёзы обжигают фарфоровые щёки, но в темноте и одиночестве никто не осудит его за слабость, беспомощность и жалость к себе. Когда он выбирается из своего убежища, вспотевший и красный, в окно светит белая луна. Он глядит на неё в ответ, на этот издевательски идеальный, лживый, бездушный шар, и хочет, чтобы весь мир горел адским пламенем, тем самым, что убивает его изнутри и делает так больно, что невозможно дышать. Когда слёзы заканчиваются, приходит раскаяние, а сразу за ним — крепкий сон. Иллуга просыпается только к полудню: Лаума сидит на стуле напротив его постели со спицами, солнечный свет подсвечивает летающую по комнате пыль. Мальчик наблюдает за ней опухшими глазами, плотно закутавшись в одеяло, чувствуя лишь умиротворяющую пустоту в груди. — Лоэн уедет? Её пальцы замирают в воздухе на секунду, и это само по себе достаточный ответ. Иллуга понимал это в глубине души, но теперь готов встретиться с ответом лицом к лицу. Он не знает, где именно живёт господин Флинс, но несомненно очень далеко. У Лоэна там будет много денег, слуг и красивой одежды, большой дом и новые друзья. Лаума слабо усмехается, откладывая вязание на стол и садится к мальчику на кровать. Маленький омега встречает её ладонь на полпути, прижимаясь к тёплой коже с жалким всхлипом, который не получается сдержать. — Когда придёт время. Все омеги покидают родительский дом, когда выходят замуж. — Я тоже? — Вопрос вырывается у него сам по себе, остатки детской непосредственности и природного любопытства, и он тут же прикусывает язык. Он не наследник, а всего лишь бремя. Плакса и дурак. — Однажды, может быть. — Лаума задумчиво проводит пальцами вниз по светлым волосам, — они сильно отросли, и теперь красные пряди на затылке хорошо видны. — Когда ты полюбишь кого-нибудь настолько, чтобы связать с ним жизнь. Но это вовсе необязательно, ведь ты можешь просто остаться здесь. Глаза Лаумы добрые, но Иллуга, внезапно подросший за одну ночь, с удивлением для себя обнаруживает на дне что-то ещё. От этого у него сворачивается желудок, а горло снова стягивают рыдания. Возможно, эти пять лет пролетят в одно мгновение, и Лоэн уедет быстрее, чем Иллуга успеет заметить. Этот дом, и поле, и хлев сохранят воспоминания об их юности и о том, как они вдвоём лежали под тенью векового дуба после уроков, как тёплое дыхание брата согревало ему живот, как они бежали с поля, подгоняемые ветром, на запах малинового пирога, а вечером заползали под одеяло и сочиняли истории по гравюрам, пока не догорала свеча. Тяжёлый вздох сотряс совсем ещё юное тело. То было принятие. Оставалось только надеяться, что будущий альфа Иллуги не станет дарить ему камни.

***

Экипаж, запряжённый вороной шестёркой, снова останавливается у парадного входа в начале ноября. Как и прежде, Иллуга наблюдает из окна своей комнаты, отвлёкшись на шум и отложив любимую книгу. Он видит, как Лоэн выбегает навстречу гостям, выкрикивая приветствия, но его тут же одёргивает Лаума и шлёпает по плечу, без слов напоминая о почтительном поклоне. Из экипажа выбираются знакомые фигуры господина Флинса и его, как Иллуга узнал из рассказов брата, отца. Даже Никита опускает голову перед ними, пока старший мужчина не похлопывает его по плечу, — довольно необычно видеть его в таком положении. За ужином Иллуга молча терзает куски мяса вилкой, старательно пытаясь слиться со стеной позади. Он совершенно не знает, как вести себя за одним столом с гостями: единственные люди, с которыми ему доводилось обедать, это Лоэн, Лаума и изредка отец. Чтобы отвлечься от съедающего волнения, он потихоньку пробует всё, что попадается на глаза: земляничное печенье, пирог из моркови, молочный пудинг и уже полюбившиеся фрукты в том самом сладком шоколаде. Так много вкусного не бывает даже на день рождения. Он довольно быстро наедается и с тяжёлым вздохом сползает на стуле вниз, потирая переполненный желудок через одежду. Лауме, сидящей подле, достаточно было одного взгляда, чтобы заставить его выпрямиться. Иллуге хочется пойти поиграть в поле или заняться вышивкой у себя в комнате, но как «воспитанному омеге благородных кровей» ему предписано сидеть до конца трапезы. Его хватает на пять минут, прежде чем скука окончательно одолевает. Он укладывает голову на предплечье и дует щёки, блуждая взглядом по комнате. Отец обсуждает что-то с гостями, — мальчик пытается вслушиваться, но едва разбирает пару знакомых слов. Что-то про флот, армию и оружие. То, что Лоэн слушает с горящими глазами, особенно когда господин Флинс вставляет слово. Иллуга неспециально задерживает своё внимание на нём, пользуясь приличным расстоянием между ними. В тот вечер почти два года назад ему не удалось как следует рассмотреть его издалека, и теперь казалось, что этот образ, хранившийся в его памяти так долго, был несколько искажённым. У него по-прежнему были длинные волосы, напоминающие чернильные волны в шторм, и эти странные золотые глаза, — Иллуга уверен, что видел подобный камень среди бесконечных бархатных коробочек, с недавнего времени заполонивших спальню Лоэна. Алебастровая кожа, которая при определённом освещении даже казалось серой, чёткие линии скул и челюсти, бледно-розовые губы, сомкнутые в любезной улыбке, — всё в нём кричало о благородном происхождении и располагало к себе. Сидя с идеальной осанкой в неприлично дорогом фраке среди видавших виды серых стен на грубом самодельном стуле, этот человек смотрелся неестественно, даже дико. Иллуга никак не мог взять в толк, зачем этот альфа вообще решил взять в пару Лоэна. Конечно, его старший брат был без преувеличения очаровательным, прекрасным омегой, и так считал не только он сам: деревенские мальчишки часто приносили ему ягоду и кривые цветочные венки, краснея щеками. Младшему из братьев тоже делали «подношения», но, как Иллуга сам для себя решил, это была ещё одна сложная тактика по завоеванию сердца Лоэна. (Ведь не могло быть так, чтобы больной, пугливый и бесполезный омега всерьёз кому-то нравился.) Господин Флинс был старше и значительно богаче, разве не логичнее ему было жениться на столичной красавице своего возраста? Иллуга, может, и был глуп, но шестое чувство подсказывало, что здесь должно было быть что-то ещё. С приездом гостей дни становятся длиннее и тоскливее: Лоэн теперь всё свободное от уроков время посвящает господину Флинсу, и младший остаётся наедине с вышивкой и сказками. Лаума, заметив его грустный вид, предлагает попробовать спицы, и Иллуга быстро входит во вкус. Он решает связать Луми одеяло, потому что скоро снова ударят морозы, а её здоровье ухудшается на глазах: у неё отекли ноги и груди, и сколько бы Рахетар не уверяла, что для неё сейчас это абсолютно нормально, мальчик не верил. Так постепенно выстраивается его новый распорядок дня: рано утром он помогает Лауме во дворе, несколько часов тратит на уроки (похоже, Никита подумал, что младшему сыну тоже не помешало бы немного грамотности) и садится у окна с вязанием. Он выбирает это место неспециально, но обнаруживает, что оттуда открывается хороший вид на сад, где обычно гуляют Лоэн и господин Флинс. Иллуга отвлекается на них чаще, чем думает. Он никогда не видел, чтобы старший брат был таким обходительным: Лоэн мало говорит и всё больше улыбается, но не так дико и несдержанно, как обычно, а скромнее, и ещё постоянно трогает волосы и потирает шею, на которой теперь предусмотрительно красуется полоска чёрной ткани. Иллуга спрашивал об этом у Лаумы: омеге без пары неприлично находиться в обществе альф с открытыми брачными железами, поэтому подобный аксессуар вовсе не редкость. Эта странная система взаимоотношений вторых полов всё больше напоминала старинный замысловатый танец, в котором Иллуга силился разобраться, но каждый раз путал шаги и спотыкался о собственные ноги. Будь почтительным и благодарным, не повышай голос, не поднимай взгляд, пока тебя не спросят, не выпускай много феромонов, — лишь верхушка айсберга этикета омег. Забавно было, что даже громкий и непокорный Лоэн стал их жертвой. Господин Флинс всегда выглядел так, будто сошёл со страниц одной из тех сказок про драконов и рыцарей, которые Иллуга зачитал до дыр: безукоризненно одетый, с манерами истинного дворянина, он мог непринуждённо развлекать Лоэна беседой часами, держась на почтительном расстоянии от омеги. На его губах каждый раз сияла одна и та же лёгкая улыбка, словно идеально севшая маска, пока золотые глаза смотрели куда-то вдаль. Иллугу грызло его детское любопытство, что же они всё время обсуждают. Наверняка, фехтование или что-то связанное с ним, иначе Лоэн быстро потерял бы к альфе интерес. Хотя, кажется, он куда больше рассматривал господина Флинса, чем слушал, и младший нашёл это вполне справедливым: молодой дворянин был очень приятен на вид. И всё же Иллуга спрашивает об этом, когда старший брат тайком заползает к нему среди ночи под одеяло и утыкается в мягкий живот: похоже, за дни разлуки он тоже успел соскучиться. — Он много говорит о политике. — Лоэн морщит нос, словно одно только упоминание вызывает у него головные боли. — Архонты, почему мы не можем подраться на мечах? Каждый раз, когда я предлагаю, он просто смеётся и всё. Разве смех — это ответ?! Пальцы Иллуги замирают в виридиановых волосах. — Почему ты не настаиваешь? — Он снова принимается прочёсывать их нежными движениями. Смириться с отказом было не в характере Лоэна. Старший издаёт протяжный стон, крепче обхватывая талию брата и внезапно задирая голову вверх: его щёки красные, а глаза странно блестят, и Иллуга списывает это на жар их переплетённых конечностей. — Не знаю. — Хнычет он, всё меньше похожий на того уверенного и вздорного Лоэна, которым был всю жизнь. — Просто… Это так странно. Не как с тобой или с Лаумой. Думаю… Возможно, это потому что он альфа? — Отец тоже альфа. — Иллуга хлопает глазами, задумчиво склонив голову к плечу. Лоэн раздражённо вздыхает, глядя исподлобья, что младший трактует как привычное «дурак». — Отец это отец. Это… — Он морщится, как будто съел что-то горькое, его левая рука цепляется за шею, пальцы обводят брачные железы, наконец-то освободившиеся от плотной ленты. — …немного другое. Иллуга пытается понять, что именно это значит. Если так подумать, у него было мало опыта общения с альфами: в их доме работали, в основном, омеги и беты, с детьми из деревни он чувствовал себя неуютно и всё время прятался за Лаумой и братом, а отец редко обращался к нему напрямую. Присутствие господина Флинса ощущалось странно по-другому: Иллуга почувствовал это ещё в ту лунную ночь, два года назад. Что-то отзывалось внутри, когда он видел эти глаза, но это не было неприятно, скорее наоборот, — как будто нечто мягкое и пушистое щекотало ему живот. Чувство схожее с тем, как когда Лоэн тычется туда носом, но теплее и волнительнее. Иллуге почти одиннадцать, и он хочет узнать об этом больше. «Удивительные вещи», обещанные Лаумой, происходят через пару недель. Из хлева на всю округу доносится грудное блеяние, хорошо знакомое местным. Луми, не способная двигать отёкшим телом, лежит на сокращающемся животе. Иллуга проглатывает слёзы, утешающе поглаживая её рогатую голову, и ему кажется, что тёмные блестящие глаза молят его о помощи. Где-то через час агонических рыданий животного, Лаума с облегчённым вздохом ловит вывалившегося из чрева овцы ягнёнка, — тот крошечный, покрыт приторно пахнущей грязно-коричневой жижей, но уже активно брыкающийся. Рахетар приносит горячую воду и полотенца, и Иллуге даже дают подержать новорождённого в руках. Заканчивается это не очень хорошо: малыш так дёргается, что они оба падают лицом в грязное сено, и Рахетар снова приходится нести воду, теперь уже для маленького омеги. — Как он там оказался? — Спрашивает он, когда Лаума намыливает ему голову. В бане пахнет сушёными травами и йодом, Иллуге это нравится. Мальчик крепко зажмуривает глаза, готовый стойко пережить очередной кувшин прохладной воды на волосы, но всё равно издаёт неблагородный писк от неожиданности. Лаума поднимает его на руки и ставит на табурет, начиная методично обтирать сухим полотенцем, прежде чем ему станет холодно. — Когда живое существо находит себе пару, у них рождается ребёнок. Так было с твоей мамой. — Она кладёт ладонь ему на плоский бледный живот, чуть ниже пупка, и Иллуга изумлённо хлопает глазами, чувствуя давление и тепло. — Ты появился отсюда, когда она встретила твоего отца. Это приводит к тому, что он начинает всё чаще останавливать задумчивый взгляд на животе Лоэна. Раньше Иллуге казалось, что для рождения детей нужно просто стать взрослым, как Лаума. Но Луми всего четыре года, а она уже имеет собственного ягнёнка. Значит, и его брат может окотиться уже сейчас, когда он обещан господину Флинсу? — У тебя там ребёнок? Лоэн давится брусничным морсом, — тот некрасиво, и наверняка болезненно, выходит через нос. Он продолжает кашлять, глядя на невинно хлопающего ресницами Иллугу дико выпученными глазами: — Что? Нет! — И с проклятиями вытирает рукавом льняной рубашки рот. Это запутывает младшего ещё больше. — Но ты же пара господина Флинса? — Настаивает он, потому что в его голове это было проще, чем сложить два и два: альфа и омега равно пара равно ягнёнок. В их случае, конечно, человеческий малыш. Интересно, у него будут такие же золотые глаза? Наверное, это смотрелось бы мило… — Чтобы там был ребёнок, мало просто выйти замуж. — Лоэн разрушает его грёзы тычком под рёбра. — Мы с господином Флинсом ещё даже не целовались. — Почему? — и снова старший закатывает глаза. — Потому что до свадьбы нельзя. — Иллуга испуганно отшатывается, когда брат теснит его к стене и выставляет указательный палец вперёд, делая самое серьёзное лицо. — Омега должна быть чистой, иначе ни один альфа не захочет жениться на ней. Нельзя позволять целовать себя, пока не выйдешь замуж, понятно? Мальчик изумлённо открывает рот, глядя на палец перед собственным носом, всё ещё не разобравшийся, но уже напуганный. Лоэн почти никогда не бывает сосредоточенным, а значит, это действительно не игрушки. — И ребёнка заводить нельзя? Лоэн пожимает плечами, как будто это само собой разумеющееся, как и то, что небо голубое, снег холодный, а Иллуга — непроходимый дурак. — Если ты заведёшь ребёнка до свадьбы, то не сможешь выйти замуж. — Он отталкивается от стены и брата, но его рукав тут же оказывается сжат цепкими маленькими пальцами. Ошеломлённый, Лоэн оборачивается и натыкается на испуганный взгляд. — А если ты случайно заведёшь ребёнка, пока будешь гулять с господином Флинсом? — Иллуга шепчет подрагивающими губами, его лицо бледнеет на глазах от осознания, потому что его брат проводит с Флинсом слишком много времени, и… Водоворот мыслей в его голове прерывается болезненным тычком в лоб. Мальчик скулит, потирая мгновенно покрасневшую кожу, и обнаруживает Лоэна в самом привычном его амплуа, — зубастая ухмылка, смеющийся взгляд и нелепая уверенность в позе. Он снова пригвождает растерянного Иллугу к стене, зелёные глаза загадочно блестят в полумраке. — Ты хоть знаешь, как заводят детей? — Он заговорщицки шепчет так близко, что младший может без труда уловить возбуждённое движение его кадыка. Этот вопрос вызывает непривычные волнение и трепет, и Иллуга невольно задерживает дыхание в ожидании правды. — Альфа остаётся с тобой наедине в спальне, в полной темноте, а потом… Ухмылка Лоэна превращается в волчий оскал, когда он замечает, как уязвимо и озабоченно выглядит его глупый младший брат. Словно загнанный в угол жирный крольчонок перед лицом завораживающей опасности. — …Ты выходишь оттуда с ребёнком в животе. — Подводит он к лаконичному финалу, отстраняясь и довольно складывая руки на груди. Иллуге требуется пара мгновений, чтобы переварить услышанное. Когда до него доходит, фарфоровое личико искажается до неузнаваемости: сначала краснеет от смущения, потом зеленеет в приступе тошноты, и наконец сереет в каком-то скорбном смирении. — Ох. — Всё, что выходит из него, потому что это правда не так уж особенно и торжественно, как звучало из уст Лаумы. Если это так просто и неромантично, зачем люди ждут до свадьбы? И всё же это многое объясняет: Лоэну разрешено общаться с господином Флинсом только при свете дня по этой же причине. Иллуга помнит, как выглядела Луми, когда из неё выходил ягнёнок, — агонический плач, туманный взгляд на грани потери сознания и тело, отказывающееся подчиняться. Если ребёнок выходит настолько болезненно, то какие же муки испытывает омега, когда его засовывают ей в живот? Ему тоже придётся через это пройти? От одной мысли об этом ему хотелось забиться в гнездо Лаумы и никогда больше не выходить на свет. Иллуга заканчивает одеяло вечером, аккурат к первым морозам, скептически рассматривая свою работу. В целом ему удалось повторить узор, которому его научила Лаума, но в паре мест из-за неопытности неаккуратно таращилась пряжа. Он задумчиво надувает щёки, пытаясь исправить ситуацию, но в итоге это мало что меняет. В конце концов, Луми — не привередливый ценитель искусства, чтобы насаживать на рога за маленькую оплошность. Лаума перехватывает его на лестнице, когда он чуть не сбивает её с ног вместе с подсвечником. Он открывает рот, собираясь объяснить свою спешку, но она опережает его, слегка похлопывает мальчика по бедру: — Что бы ты ни придумал на этот раз, оно может подождать до утра, — и бескомпромиссно разворачивает, ведя в спальню. — Но сегодня первый снег. — Иллуга пытается возражать, дёргая рукав её платья. Вид стремительно приближающейся собственной двери вызывает панику. — Луми—… Лаума дёргает ручку и, обняв за плечи, заводит внутрь. — Не заставляй меня ругаться, милый. Он делает вид, что засыпает, слушая ещё одну историю о Богине Луны. Это даётся ему с трудом, потому что нежный голос Лаумы, напевающий в безмолвии спальни, в сочетании с прохладой свежих простыней и мягкостью взбитой подушки под головой заставляет веки тяжелеть. В какой-то момент наступает тишина, потом — ласковый поцелуй в лоб и скрип закрывшейся двери. Иллуга открывает глаза и лежит ещё несколько минут, затаив дыхание и прислушиваясь к сквозняку в коридоре. Когда до лестницы остаётся треть пути, с другого конца коридора слышится глухой стук. Иллуга замирает, прижимая к груди плед, словно облитый ледяной водой. На мгновение мир снова замирает, безмолвный: в ушах раздаётся неприятный белый шум, прерываемый слабыми редеющими ударами собственного сердца о рёбра. Едва он, балансируя, заносит ногу для следующего шага, стук повторяется. Ещё, ещё и ещё. По мере приближения звук превращается в различимые шаги, и Иллуга, не думая, открывает ближайшую к себе дверь и проваливается внутрь. Это была одна из шести спален в их небольшом поместье: в детстве похожие, как две капли воды, мальчики, играя в салки, носились стихийным бедствием по всем комнатам, оставляя после себя хаос и разруху. После этого Никита запретил слоняться по закрытым спальням под страхом наказания, — Лоэн, отлично знавший, что ждало их за дверью родительского кабинета, поклялся соблюдать правила, и Иллуга решил довериться ему. Сегодня ночью он нарушил и его. Спальня была, на первый взгляд, самая обычная: широкая грубая кровать, стол, прижатый к стене комод с зеркалом и высокий шкаф. Всё как у самого Иллуги, только, по ощущениям, пусто и неуютно: нет ни ящика с игрушками, ни перевёрнутых на комоде книг, ни разбросанной одежды. Нельзя было сказать, что к этой комнате не прикасались десятилетиями: поверхности были идеально чистыми, а через открытое окно проникал прохладный воздух. Осмотревшись, Иллуга замечает на столе железный канделябр, — единственный источник света в помещении, — в окружении аккуратных стопок книг, и, опасливо оглянувшись на закрытую дверь, подбирается ближе. Они выглядят тяжёлыми, как альманахи в кабинете отца, и дорогими: некоторые из них обтянуты кожей, другие обёрнуты в бархат, переплёты обиты золотыми пластинами и тускло сверкающими камнями. Мальчик, заворожённый, едва проводит по ним подушечками пальцев, — наощупь прохладно и гладко, как блестящий кулон на шее Лоэна. Иллуга хмурит тонкие брови и сворачивает язык, пытаясь прочитать незнакомые буквы, но его внимание привлекает карта под книгами, покрывающая всю поверхность стола. Он видел такую всего раз, на стене в кабинете Никиты, но та была не больше газетной страницы, выцветшая от времени, со смятыми краями. Эта же была совсем новой и пахла свежей бумагой и чернилами: чёрные контуры материков и островов чётко разрезали лист. Тут и там проходили красные стрелки, указывающие направление чему-то, и примечания изящным почерком. Дверь позади него издала знакомый скрип, и Иллуга застыл на своём месте, так глупо попавшийся. Крохотное сердце неистово забилось где-то в желудке. Он знал это присутствие, потому что долго наблюдал его издалека: давящее, но не подавляющее, холодное, но подогревающее любопытство. Комната наполнилась инеевыми цветами, петрикором и древесным дымом, — сильная созревшая особь, превосходящая омегу, способная подчинять и требовать. — Когда они предлагали компанию на ночь, я не думал, что речь о ребёнке. У него был приятный голос, — бархатистый, низкий, вкрадчивый. Иллуге прежде не приходилось слышать его, но, казалось, такой привлекательный и манерный человек не может звучать противно. В сказках, которые ему в детстве читала Лаума, все прекрасные принцы имели «ласкающий слух» голос. Иллуга тогда не понимал, что это значит, но в голове вырисовывались убаюкивающие синие волны, бьющиеся о холодные камни, треск сосновых шишек в камине и тёплый весенний ливень. Отвлёкшись на эту глупую мысль, он замечает осторожные шаги, лишь когда те стихают аккурат за его спиной. — Что же мне с тобой делать? Может, почитать сказку? — Тем временем продолжал голос, обманчиво сладко, дружелюбно. Иллуга отчего-то вспомнил предание о змее, пробравшемся в блаженный Эдем и соблазнившего святую согрешить. — Или ты сам расскажешь мне что-нибудь интересное? Например, что ты делаешь здесь? Близко. Ближе, чем отец когда-либо позволял себе подходить к нему: обычно он взирал издалека с жёсткой гримасой на лице, то ли с отвращением, то ли с разочарованием поджимал обветренные губы и уходил прочь, — со временем мальчик научился жить с этим пренебрежением и не навязывать свою жалкую компанию. Он не знал, что должен был сделать: его уже поймали и, что хуже всего, это был человек, которому ему совершенно точно не следовало попадаться на глаза. Никита не оставит безнаказанным его ночные похождения, а от одного представления его тихого раскалённого гнева у Иллуги скручивало живот. Ему, возможно, следовало что-то ответить: молчание, повисшее в воздухе, давило на нервы маленького омеги (альфа же, напротив, полностью владея положением, казалось, чувствовал себя более чем комфортно), но язык как назло отяжелел и прижался к нёбу неподъёмным куском мяса. Ноги приросли к полу, а лёгкие залило наглухо свинцом — не пошевелиться, не вдохнуть, не сбежать. Осознание настигло его и мгновенно согнало любую краску с лица: совершенно беззащитный, загнанный в угол, один на один с силой, которой не способен противостоять. «Альфа остаётся с тобой наедине в спальне, в полной темноте, а потом…» Ещё один шаг, ещё ближе, так, что спину обожгло теплом чужого тела: это дало возможность в полной мере осознать его мощь, его твёрдое ядро и крепкие кости. Этот человек был способен голыми руками разорвать Иллугу на две части, и эта простая мысль кружила голову и выжигала дыру под рёбрами. «…Ты выходишь оттуда с ребёнком в животе.» Жар лизнул затылок и опустился вниз по позвоночнику, и Иллуга, внезапно почувствовав слабость в коленях, задышал медленнее, — маленький упитанный крольчонок, провалившийся в лисью нору. Он сжимается под внимательным взглядом, чувствуя, как тот проходится по всему его существу и останавливается на шее, и мальчик ужасается внезапному импульсу обнажить её. Это ощущается настолько неправильно, по-животному, что Иллуга не выдерживает, срываясь на жалкую мольбу: — Пожалуйста, не надо. — Хнычет он, и в его слабом голосе отчётливо слышится неподдельный страх и растерянность. — Я не хочу. Перед глазами, как заведённая шкатулка, проигрывается утро того дня: душераздирающий вой рожающей овцы, её опухшие, парализованные агонией конечности, отёкшая грудь и затуманенные страданием глаза. Иллуга слишком мал, его тело не выдержит и доли тех мук, через которые она прошла. Его разорвёт на части, и Лоэн будет смеяться над его глупой смертью, а потом, вдоволь нахохотавшись, зальётся слезами, потому что его любимый брат был таким непроходимым дураком, что не послушался его наставлений. За всеми этими сумбурными размышлениями, сосредоточенно борясь с непослушно льющимися слезами, он не замечает изменений в обстановке, до недавнего времени напряжённой, теперь — неопределённой. — Что?.. — Озадаченно переспрашивает мужчина, отшатываясь на полшага назад, что даёт Иллуге возможность наладить дыхание и немного прийти в себя. — Не засовывайте в меня ребёнка. — Повторяет он сдавленно, крепко зажмурив веки и чувствуя, как щёки рассекают горячие дорожки слёз. — Я боюсь. И на грани истерики обнимает себя руками, понижая голос до обезумевшего шёпота: — Я умру. Иллуга совершенно точно не хотел умирать, ведь смерть — это конец всего. Если его не станет, значит не станет и малинового пирога на день рождения, и догонялок с Лоэном, и вышивания с Лаумой, и белой луны за окном спальни. Не будет больше пения петухов по утрам, не будет тёплых воспоминаний, треска поленьев в камине, строгого взгляда отца из-под сведённых густых бровей, затёртых гравюр и отдыха под старым дубом после полудня. Всё, что волновало и услаждало его крохотное существо, исчезнет для него навсегда. Тихий смех, похожий на шелест осенних листьев под ногами, раздался совсем рядом над головой омеги. В нём не было угрозы или гнева, и Иллуга, уличив момент, робко и осторожно вытянул шею. Благородное золото сталкивается с простодушной синевой, и где-то под кожей, под плотью и рёбрами всё в нём умирает и рождается заново. Странное чувство, не похожее ни на что в этом мире, не сравнимое ни с чем, захлестнуло его, как штормовой вал, и утянуло в чёрные воды. (Глупый наивный омега, почему ты не убегаешь? Разве не говорили тебе, как жесток этот мир? Разве не слышал ты, как больно зубы вгрызаются в плоть? Как унизительно быть пережёванным и проглоченным? Глупый наивный омега, мало ты знаешь о том, скольких погубили эти глаза, скольких уничтожили эти жестокие губы. В этом правиле нет исключений, и ты им не станешь. Иллуга сглатывает, игнорируя то, как, предвкушая агонию, сжимается сердце. Призрачный шёпот, взявшийся из ниоткуда, так же бесследно превращается в дым. В глубине души он прекрасно осознаёт, что слишком поздно куда-то бежать.) Иллуга знал, что он высокий, это было очевидно с самого начала: то, как Лоэн едва доходил господину Флинсу до груди, говорило само за себя. Стоя так близко, что было слышно чужое размеренное сердцебиение, омега теперь мог удостовериться в этом сам: этот человек возвышался над ним непреступной стеной, поглощая своим присутствием. Мальчику приходилось задирать голову до хруста в шее, чтобы заглянуть в глаза, которые всё это время смотрели на него, — внимательно, изучающе, с едва уловимыми искрами интереса. В одно мгновение бледные губы растянулись в тонкой улыбке, смягчив приятное лицо альфы, подобно заученной маске, за которой не было ничего живого. — Не беспокойся об этом, звёздный свет, я не собираюсь делать с тобой ничего криминального. Видишь ли, — он поднимает руку перед собой, демонстрируя серебряное кольцо на безымянном пальце. — Я обручён. Иллуга забывает об угрозе и испуганное выражение сменяется замешательством. — Это значит, вы не можете засунуть в мой живот ребёнка? — Уточняет Иллуга, склоняя голову к плечу, силясь разобраться, как именно работает эта штуковина. На вид обычное кольцо, — похоже на то, что господин Флинс прислал Лоэну на день рождения, только менее деликатное. Но что значит «обручён»? Это какая-то болезнь? Она исходит от кольца? Значит ли это, что Лоэн в опасности? Похоже, вид его тяжёлых дум вызывает несдержанное веселье у собеседника. — Технически… — Альфа останавливается на полуслове, отводя взгляд и качая головой с крохотным смешком. — Что ж, я не тот человек, который должен вести с тобой подобные разговоры. — Ладонь в чёрной перчатке, — кожаной, плотно облегающей контуры, явно сшитой по индивидуальному заказу, — прижимается к груди в лёгком поклоне. — В любом случае, ты слишком юн для собственных детей, а я благоразумный дворянин. Этот простой жест застаёт мальчика врасплох, заставляя недоумевающе вытаращить голубые глаза. С каждой секундой всё это казалось менее и менее реальным. Иллуге, глупому, никчёмному, неудавшемуся второму сыну, кланялись, как будто он был какой-то важной и уважаемой особой. И кто кланялся? Дорого одетый, манерный дворянин, перед которым весь их дом с момента приезда ходил на цыпочках и которому совершенно точно не было дела до неказистого омеги. Стук обрывает затянувшееся молчание, и мальчик вздрагивает, испуганно глядя на дверь. — Ваша Светлость?.. — Знакомый голос, приглушённый деревом, зазвенел в ушах. — Можно? Это была Лаума. Иллуга физически ощутил, как остановилось сердце, а потом тяжёлым камнем провалилось в желудок. Колени превратились в вату, и он бы точно упал на пол, слабый и обречённый, если бы чужие руки вовремя не подхватили его за плечи. Он закрывает глаза и глубоко вдыхает на каждый третий счёт: воздух кажется раскалённым, обжигает носоглотку и только обостряет панику. Мальчик не мог сказать точно, что именно его пугало, как Лаума из всех людей могла вселять в него страх, но какое-то хрупкое, инстинктивное предчувствие шептало ему, что за дверью его ждёт опасность. Маленьким омегам нельзя сбегать по ночам, и уж точно не для того, чтобы беспокоить важных гостей. Узнай отец о том, что его младший сын без спроса зашёл в спальню господина Флинса… Иллуга поднимает голову, только чтобы обнаружить, как неотрывно за ним следят золотые омуты. Высокая фигура альфы излучает невозмутимость, на лице не дёргается ни одна мышца, когда он слегка повышает голос: — Войдите, — и, вняв ему, дверь со скрипом приоткрывается. Омега издаёт сдавленный писк, вцепляясь пальцами в идеально выглаженную рубашку цвета королевского пурпура, которая наверняка стоит дороже чем вся скромная собственность Иллуги. Он широко распахивает глаза в одном слезливо умоляющем послании, обращаясь к своей последней надежде. Флинс с по-прежнему нечитаемым выражением не предпринимает ровно ничего. Мгновение тянется вечность, а может две. Мальчик сглатывает, чувствуя, как в лопатки упирается корпус тяжёлого дубового стола: из-за широкой спины молодого человека он не может видеть стоящую в проходе Лауму, но душистые цветочные ноты щекочут нос и не дают обмануться, — она точно там есть. — Ваша Светлость. — Судя по лёгкому изменению голоса, она кланяется, и Иллуга внезапно осознаёт, что сам он этого не сделал при виде Флинса. Дурак. — Мне очень жаль беспокоить вас в столь поздний час… — Всё в порядке. — Успокаивает альфа, лишь слегка повернув голову в её сторону. Он не двигается с места и звучит совершенно обыденно, как будто не скрывает своей фигурой ночного беглеца. — Я пока не собирался отходить ко сну. — Вы случайно не видели здесь мальчика? — Лаума сразу переходит к делу, — прямолинейная деревенская омега, не привыкшая ходить вокруг да около. — Маленький, с родинкой на щеке. Иллуга заметно вздрагивает и крепче сжимает приятную ткань чужой рубашки, как повешенный цепляется за верёвку на шее. Она знает. Она видела его пустую постель. Бархатистый раскатистый звук заполнил гнетущую тишину. Такой непринуждённый, тёплый, лёгкий смех, — Иллуга чувствовал, как он сотрясает крепкую грудь, и, не сдержавшись, застенчиво поднял влажные омуты, чтобы это увидеть. Бледные тонкие губы растянулись в улыбке, отличающейся от той маски, которую Флинс носил при свете дня. Ровный ряд жемчужных зубов, смеющиеся морщинки в уголках глаз, в которых, однако, не было жизни. — Вы потеряли мою невесту, мисс? — Полушутя спросил он, снова повернув голову к женщине у двери. Тем не менее, шутка, кажется, возымела должный эффект, ослабив напряжение в воздухе, — Лаума устало усмехнулась и покачала головой. — Лоэн в своей постели. К сожалению, другие дети в этом доме не так послушны. Иллуга открывает рот, собираясь возразить, потому что в сравнении со старшим братом он точно покладистее и усидчивее, но, наткнувшись на испытующий взгляд сверху вниз, только хмуро поджимает губы. На долю секунды ему чудится плещущееся в золотых омутах веселье, но уже в следующее мгновение Флинс снова поворачивает голову в сторону. — Дайте-ка подумать. — Он прикладывает пальцы к подбородку, как будто силится что-то вспомнить, брови дёргаются в намёке на сосредоточенную задумчивость. — Я действительно слышал шаги за дверью. Похоже, мальчик крался к лестнице. Омега втайне завидует тому, как легко и складно этому человеку даётся ложь. Какое совпадение, что Лоэн в этом тоже крайне искусен, а Иллуга… Иллуга — открытая книга с иллюстрацией под каждым словом. Лаума измученно вздыхает, безоговорочно поверив в обман. Мальчик почти чувствует, как его грызёт совесть за то, что он стал его частью. — Ох, вот же негодник… — Причитает она вслух, кажется, собираясь уходить. — Благодарю, Ваша Светлость. И извините, что вам пришлось стать свидетелем этому… безобразию. Иллуга хочет плакать от облегчения, но вместо этого, забывшись, обессиленно утыкается лбом в живой щит перед собой. Холодная сладость инеевых цветов, терпкость петрикора и что-то древесное, туманное, окутывают его, словно пушистый плед в морозную ночь у камина, и он бесстыдно вдыхает больше, глубже в лёгкие, надеясь, что его крохотная минутная слабость останется незамеченной. Флинс неожиданно приятный и тёплый, несмотря на первое впечатление о его недосягаемости и отрешённости. У него обворожительный голос и манеры, а ещё он, похоже, очень добрый, раз помог омеге избежать проблем. Он ощущается как убежище в ненастный день, безопасное и прочное. Осознание, что за всю его жизнь он впервые чувствует себя под защитой, вонзается в мозг. Лаума и Лоэн, какую бы нежную любовь к нему не лелеяли, были такими же слабыми существами, как и он сам: уязвимость была неотъемлемой их чертой, как омег, и от этого не сбежать. Что до Никиты… Иллуга прикусывает губу и нечаянно касается носом ткани рубашки, тут же ощущая, как в ответ напрягается твёрдое тело за ней. Запах древесного дыма разгорается и плотным облаком оседает вокруг них. …Скорее небо упадёт на землю, чем отец вспомнит о существовании своего младшего сына. — Пустяки, — Любезно отмахивается Флинс, и каждое слово, содрогание его груди, пускает через Иллугу импульс, оседающий в животе вязким сладким мёдом. — Когда я был ребёнком, моей гувернантке приходилось вешать замки на окна, чтобы заставить меня усидеть внутри. Лаума нерешительно топчется на своём месте, внезапно не спеша уходить. Проходит ещё пара долгих секунд, прежде чем она подаёт неуверенный голос: — Если Ваша Светлость захочет… расслабиться… в деревне есть несколько чистых омег… Её обрывают на полуслове резче, чем планировалось: — В этом нет необходимости, мисс. — Иллуга ошеломлённо хлопает ресницами, когда прищуренные золотые глаза снова останавливаются на нём. В бледном свете луны тонкая улыбка превращается в волчий оскал. — Я только что нашёл, чем себя развлечь. Дверь закрывается с другой стороны, и в комнате воцаряется тишина. Омега прислушивается к удаляющимся шагам, но всё, что улавливает слух — это мерное сильное сердцебиение под ухом. Только тогда Иллуга замечает, как уютно успел устроиться, прильнув щекой к тёплой, приятно пахнущей груди. С неловким ойканием он отстраняется, наконец отпуская фрак альфы и смущённо потирая шею, — железы странно набухли под пальцами и теперь чесались без причины, но мальчик не стал придавать этому значения. Внимание альфы ощущается ярче, когда они остаются вдвоём: любопытный взгляд жжёт кожу, и Иллуга снова проваливается в липкое амплуа кролика, забежавшего слишком далеко в тёмный лес. Прямо в лапы хищника с очаровывающей улыбкой и острыми когтями. — И часто ты сбегаешь посреди ночи, звёздный свет? — Глубокий голос разбивает затянувшееся молчание между ними, и Иллуга бы не упустил его лёгкой игривости, если бы кое-что другое не привлекло его внимание. Звёздный свет?.. Омеге кажется, что господин Флинс уже называл его так прежде, но тогда, ошеломлённый и напуганный, он не придал этому значения. И это… совсем не подходит: невзрачный и безобразный Иллуга скорее похож на уродливую грязную лужу под ногами, безнадёжно мечтающую об отражении луны. Это звучит так непривычно ласково и запретно, словно рассказанный шёпотом секрет, что под рёбрами снова шевелится что-то пушистое и хрупкое. — У Луми… — Он хочет поделиться своим беспокойством, но вовремя вспоминает, что господин Флинс — чужой человек, и не знает ни кто такая Луми, ни почему она так важна. Поэтому осекается и опускает глаза в пол, испытывая неясной природы стыд. — У одной из овец родился малыш. Наступают холода, поэтому я связал им одеяло. На секунду он уверен, что альфа сейчас начнёт смеяться над ним, — Лоэн всегда так делает, стоит Иллуге выразить озабоченность «глупостями». Конечно, Луми — не глупость, он заботился о ней с тех пор, как она, маленький ягнёнок, неуклюже запутывалась в своих неказистых конечностях, но такому взрослому, состоятельному и уважаемому дворянину, как господин Флинс, нет дела до глупых детских тревог. Иллуга сжимает маленькие кулачки, протыкая ногтями кожу и покусывая пухлые губы, готовый услышать насмешки и нравоучения о том, чем ему лучше заняться на досуге вместо своих игр. Он обещает себе, что стерпит, даже если сгорит со стыда и расплачется, ещё раз доказав то, насколько он неразумный и беспомощный. Не его вина, что он не наследник и даже не достойная ему замена, а просто… Иллуга. Тем не менее, альфа не смеётся. Проходит минута, две, и мальчик нерешительно вскидывает голову, обнаруживая, что тот пристально вглядывается то в Иллугу, то в замысловатый узор. — О, понимаю. — Господин Флинс наконец кивает, при этом держась на почтительном расстоянии, не пытаясь протянуть руку или приблизиться, видимо, чувствуя уязвимое состояние омеги. — Прекрасная работа, должен отметить. — Его золотые глаза находят мокрые небесно-голубые омуты, и Иллуга не может ничего поделать с тем, как отвлекается на их приглушённое сияние в полумраке спальни. — Однако твоё беспокойство излишне. Пряжа, из которой состоит твой маленький шедевр, сделана из овечьей шерсти. Иллуга растерянно хлопает ресницами в попытке переварить услышанное. Даже если в словах альфы присутствовала доля иронии, он не придал этому значения. В эту секунду он мог лишь сосредоточиться на том, как в груди от добрых слов, сказанных чужим человеком, потихоньку расцветало нечто тёплое и ласковое. «Это так странно», — неуверенный голос Лоэна отозвался в его голове дрожащим эхом. — «Не как с тобой или с Лаумой». О, так вот о чём это было. Это действительно нечто совершенно новое. Иллуге оно нравится. Что-то сродни игре в догонялки, — так же будоражит кровь и волнует сердце, так же азартно, жадно хочется ещё. Когда он поднимает лихорадочно блестящие глаза, альфы рядом нет. На секунду его охватывает паника, но тут же сходит на нет, когда он замечает знакомую фигуру перед шкафом. Иллуга позволяет себе смотреть. Господин Флинс очень высокий, выше отца, но у него всё равно стройное тело: под облегающей тканью фрака легко прослеживаются рельефные углы широких плеч, крепкой атлетической талии и грубый переход в мощные бёдра. Как будто талантливый скульптор скрупулёзно лепил несколько лет к ряду эти совершенные черты, потому что таких идеальных людей не может существовать. Чёрная ткань фрака плавно спадает с плеч, скользит по рукам, пока не оказывается аккуратно повешена в шкафу. Голубые глаза не мигая наблюдают за движениями мышц спины под пурпурной рубашкой, перекатывающимися от каждого движения, и он находит это зрелище абсолютно завораживающим. Как человек может так притягательно снимать с себя одежду? Когда Иллуга пытается стянуть ночную рубашку, он выглядит совершенно нелепо. Ужаленный этой несправедливостью, он неосознанно надувает щёки, глядя на то, как длинные пальцы в перчатках одним плавным жестом развязывают ленту на воротнике, и неожиданно сталкивается с золотыми омутами в отражении зеркала, так же неотрывно, с долей любопытства следящими за ним самим. Пойманный так унизительно, Иллуга молниеносно разворачивается к нему спиной, чувствуя, как от стыда горит всё лицо. Что он должен сделать? Следует ему уйти теперь, когда опасность миновала? Ему бы хотелось вернуться в спальню, зарыться с головой в подушки и провалиться в сон. Хотя сегодня он вряд ли заснёт так скоро: тело, по ощущениям, размякло и разогрелось без повода, как свинец в печи, а сердце трепетало непонятно по какой причине. Глаза снова останавливаются на испещренных чернильными стрелками картах, скользят по горе нераскрытых книг и останавливаются на изящном теснённом переплёте одной из них. Воровато оглянувшись, Иллуга потянулся за ней и аккуратно раскрыл. Несмотря на то, что её явно не раз перечитывали, на вид она была в куда лучшем состоянии, чем вся маленькая библиотека в его комнате. Листы, ещё не успевшие пожелтеть от времени, лежали плотной, чуть шершавой стопой: ни пятен, ни карандашных пометок, ни загибов. Страницы приятно пахли мастерской, краской и терпкой кожей. Внутри был целый мир: ровные буквы его родного языка, собирающиеся в незнакомые слова, цветные гравюры с соборами и кораблями, странно одетыми людьми, неизвестными ему ремёслами и сооружениями, бесконечные цифры. Что-то о тарифах и пошлинах, бирже, хрупком равновесии держав и торговых путях. «Он много говорит о политике», — вспоминается ему скучающее лицо старшего брата. Неудивительно, думается Иллуге, учитывая, что господин Флинс уже взрослый, — взрослые любят мучить себя унылыми книгами и утомительными разговорами. — Нашёл что-то интересное? Омега вздрагивает от звука его голоса, ощущая, как багровые пряди на затылке встают дыбом. Обернувшись, он замечает альфу у комода с зеркалом, методично стягивающим чёрные перчатки. Вид длинных узловатых пальцев с аккуратными пластинами ногтей заставляет его задуматься о собственных, мелких и пухлых. Он натягивает рукава пониже, пряча свои убогие ладошки. — Вовсе нет. — Иллуга запоздало качает головой, снова бросая взгляд на красивые иллюстрации в книге: на одной из них девушка с золотыми кудряшками с улыбкой поедает красивое пирожное. — У Лоэна тоже есть такие, и он говорит, они ужасно скучные. Старшему брату уже почти тринадцать: его обучение становится всё насыщеннее, пополняется различными дисциплинами. Столько тем, на которые он должен уметь говорить, столько навыков, которыми он должен овладеть, чтобы стать достойным статуса омеги богатейшего аристократа их страны. Никита всё ещё применяет розги для эффективности, но уже гораздо реже: после того, как Лаума предостерегла его, что могут остаться некрасивые шрамы, он всё больше шлёпает ладонями. Что не сильно спасает, — у отца тяжёлая рука. Лоэн всё чаще злится и сбегает с уроков, чтобы избить крапиву своей новой саблей. Ему не нравится, что требования к его знаниям растут совместно с ожиданиями и давлением. Иллуга тайком носит старшему сладкое, когда его запирают в комнате в качестве наказания (вряд ли господин Флинс скажет Никите спасибо за шрамы на теле своей невесты), и, уложив голову на колени, молча выслушивает гневные тирады. Именно так он и узнаёт, что «политика и торговля — скучное и бесполезное развлечение для альф», а «омеге достаточно иметь красивое личико, как у нас с тобой, потому что нам всё равно не дано говорить вслух». — О, правда? — Снисходительно интересуется альфа, открывая громоздкую причудливую шкатулку на комоде: Иллуга успевает заметить внутри много сверкающих блестяшек, похожих на те, что Флинс дарил Лоэну, прежде чем она снова закроется. — В таком случае, знает ли звёздный свет, откуда в нашей стране берётся, скажем, соль? Мальчик на секунду опешивает от такого глупого вопроса. — Она есть у всех. — Иллуга пожимает плечами, потому что это само собой разумеющееся. — У нас на кухне её всегда много. Разве это не очевидно? Господин Флинс тихонько смеётся в ответ, расстёгивая запонки на манжетах: резное серебро с фиолетовым камнем внутри выглядит так, будто стоит больше самого Иллуги, а может, даже двух. — Ещё два столетия назад горсть соли можно было обменять на каменный дом вроде этого. — Невозмутимо объясняет он, укладывая украшения в шкатулку. — Она не так ценна, как сумерские специи, но благодаря вложениям в добычу соли Нод Край смог построить свой флот, по силе и оснащению не уступающий фонтейновскому. Как думаешь, почему ты живёшь здесь? — Потому что здесь мой дом? — Иллуга озадаченно склоняет голову к плечу, его брови сходятся у переносицы в хмуром выражении. Он не понимает, что от него хотят услышать. Всё-таки он такой дурак. Альфа, занявший место в старом кресле напротив, прикрывает глаза и устало усмехается, качая головой. Длинные пальцы без перчаток ловко расправляются с тремя верхними пуговицами рубашки и проходятся по волосам. Удивительно, как в каждом его действии прослеживалась манерная небрежность, как будто он намеренно пытался казаться по-человечески неидеальным. — Твой отец — великий генерал, получивший чин и землю за службу. Всего в дне езды отсюда на краю материка находится аванпост на случай, если наши соседи решат претендовать на Море Пустоты, богатое солью и рыбой. Его Величество позаботился о том, чтобы при нападении неприятеля основа нашей торговли не осталась без защиты. Иллуга оборачивается к столу, снова обращая внимание на карту. «Море Пустоты» находится на самом верху листа, разделяя небольшой остров от материка. Он никогда об этом не задумывался, но, похоже, этот серый кусочек земли и есть его дом. Поэтому тогда старый товарищ Никиты назвал это место « глухоманью»? Думая об этом сейчас, омега с ним согласен. Для того, чтобы решить приехать сюда, нужна очень веская причина. (Как господин Флинс приезжает сюда, чтобы увидеться с Лоэном? Есть ли у него другие причины?) — Звучит не так уж интересно. — Вздыхает Иллуга, снова переводя взгляд на раскрытую книгу с принцессой и пирожными. — В конце концов, это всего лишь соль. Он слышит, как молодой человек снова тихо смеётся. — Неужели? — Беззлобно усмехается господин Флинс, и внезапно его голос понижается, словно он собирается посвятить его, несмышлёныша, в великую тайну. — А если я скажу, что добыча соли позволяет нам торговать с другими странами и получать ткани, зерно и даже шоколад? Если бы Иллуга был настоящим щенком, навострившиеся уши выдали бы его интерес. Хотя, казалось, альфа и так видел его насквозь. — Шоколад? — Шепчет мальчик на грани благоговения, ощущая, как во рту скапливается слюна. Тот самый столичный шоколад, сладкий и молочный, тающий на языке, как сон или мечта, оставляющий терпкое послевкусие, — Иллуга ещё не скоро сможет снова вкусить это великолепие. — Климат Нод Края не позволяет выращивать какао-деревья, поэтому мы закупаем какао-бобы из Натлана. — Где-то на периферии сознания продолжает глубокий голос. — Путь оттуда неблизкий и лежит через океан, снаряжение кораблей для такой поездки обходится довольно дорого, даже если мы делаем закупку всего два раза в год. Добавь к этому тот факт, что для килограмма тёртого какао требуется больше тысячи бобов. Именно эти факторы делают шоколад роскошью в наших краях. Омега перелистывает страницы, открывая для себя новый мир: древние пантеоны и языческие алтари, чертежи и разрезы кораблей, акведуков и водяных мельниц, карты морских торговых путей и звёздного неба. Как добывают воск, как укладывают избы и возводят мосты, как варят шоколад и шьют одежду, — пёстрые картины стремительно сменяли одна другую, наглядно экспонируя всё, что было сотворено человеческой рукой за тысячелетия существования цивилизаций. Короткий бархатистый смешок снова раздаётся позади него, и Иллуга одёргивает пальцы, смущённый тем, как грубо выпал из реальности и всё прослушал. — Можешь взять её, если хочешь. — Внезапно предлагает альфа, заставляя его резко развернуться к нему и вытаращить по-щенячьи огромные голубые глаза. Господин Флинс по-прежнему сидел на своём месте в этом древнем, безнадёжно разваливающемся кресле, недостойном его персоны. Однако самого дворянина это вовсе не беспокоило, его внимание было полностью направлено на ночного гостя: из-под полуприкрытых век золотые глаза скользили по тощей маленькой фигуре, бледно-розовые губы застыли расслабленной линией. Казалось, он искал в нём что-то, а может, просто думал о своём, останавливаясь взглядом на фарфоровых щеках, покрытых очаровательной розовой пыльцой, на скрытых мешковатой ночной рубашкой углах неразвитого тела и этом скромном поцелуе ангела под нижним веком. (Пройдёт время, прежде чем он поймёт, что это значило, но будет слишком поздно.) О, Иллуга хочет. У него уже давно не было новых книг, а таких ценных, занимательных и насыщенных яркими картинками не водилось никогда. Однако если бы Лаума заметила пополнение на его полке, мальчику пришлось бы признаться не только в ночном побеге, но и в том, как в темноте спальни он раздражал важного гостя глупыми детскими разговорами, что, подсказывало ему шестое чувство, не является хорошим поведением омеги его возраста. Было ещё кое-что. Это «кое-что» доверчиво тыкалось носом в ладонь и мурлыкало, стоило альфе предложить ему подношение. Желание принять его накрыло омегу медовым туманом. Желание, которому он не мог дать объяснения, кололо пальцы, и Иллугу это пугало. — Я медленно читаю. — Он неохотно прячет руки за спиной, преодолевая соблазн согласиться. По крайней мере, это не было неправдой. На то, чтобы полностью изучить такую толстенную и взрослую книгу, Иллуге потребуется несколько месяцев, если не год. Лоэн сказал, что господин Флинс уезжает уже послезавтра. — Ты сделаешь мне одолжение, звёздный свет. — Губы альфы растягиваются в ободряющей улыбке, взгляд золотых глаз из-под полуприкрытых век на мгновение смягчается, прежде чем естественная маска отрешения снова займёт своё место. — Я устал носить её с собой. Иллуге не нужно повторять дважды. Он чувствует, как сердце подскакивает к горлу, когда книга оказывается у него в руках: в первую же секунду омега чуть не падает на пол вместе с ней, но успевает переложить вес на грудь. Позади он слышит смех, — низкий, чарующий, — и оборачивается: господин Флинс поднимается со своего места, жестом указывая следовать за ним. Мальчик, будто движимый какой-то потусторонней силой, повинуется без задней мысли и осторожно отдаёт тяжёлую книгу в ожидающе выставленную ладонь. Руки Флинса прохладные, но отчего-то кожа Иллуги в месте соприкосновения горит, как от болезненного ожога, заставляя отдёрнуть пальцы. Оглушённый этим внезапным ощущением, он наблюдает, как легко мужчина перехватывает одной рукой книгу, которая казалась омеге неподъемной. — Ну а теперь тебе пора возвращаться, иначе мисс Лауму хватит удар. — Полушутя, он подводит их обоих к выходу из комнаты. В коридоре стоит мёртвая тишина, и Иллуга взволнованно сглатывает, оглядываясь на каждый мерещащийся шорох. Призрак тёплой ладони замирает в паре сантиметров от его поясницы, предусмотрительно не касаясь маленького пугливого омеги, — очередное проявление прекрасного воспитания мужчины рядом с ним. Иллуга чувствует на себе его взгляд: пристальный, любопытный. Как будто он какая-то головоломка, требующая безраздельного внимания к деталям, иначе все усилия по её решению пойдут прахом. Мальчик сокрушается от невозможности так же беспрепятственно смотреть на этого человека, не опасаясь быть пойманным. Ему остаётся только представлять, какое выражение сейчас у него на лице, какая улыбка на этот раз скользит по его губам и что покоится на дне этих глаз, когда никто не видит. Они в молчании преодолевают коридор и останавливаются напротив нужной двери. Иллуга ощущает, как грудь стискивает разочарование и ещё что-то, что он не может разобрать. Он дёргает ручку, и дверь со скрипом поддаётся, обнажая угол неубранной комнаты, заставляя хозяина стыдливо краснеть. Золотой взгляд скользит в сторону незаправленной постели в углу, и Иллугу охватывает жар. В его комнате никогда не бывало гостей: только он, Лоэн и Лаума. Пускать сюда кого-то ещё, кого-то чужого казалось неправильным и опасным. К счастью, господин Флинс, то ли почувствовав уязвимость в его позе, то ли просто из принципов рыцарского воспитания, понял свою ошибку и отступил. Прижав ладонь к груди, он слегка наклонился вперёд, протягивая тяжёлую книгу мальчику так, словно та была не тяжелее десертной ложки. Омега знал лучше, поэтому приготовился к весу и с пыхтением прислонил её к груди. Пару долгих секунд они просто смотрят друг на друга, молчаливо, изучая. Золотые омуты тускло сияют в темноте, и, зачарованный этим волшебным светом, Иллуга ощущает себя пузатым крохой-светлячком, так глупо угодившим в ловушку. Какие же всё-таки красивые глаза. Словно прочитав его мысли, господин Флинс улыбается чуть шире, едва обнажая белоснежные концы клыков, — они кажутся очень острыми, острее и больше, чем у Иллуги и, вероятно, Никиты, но почему-то это совсем не пугает. Это выглядит красиво и правильно, и что-то в недрах его существа благоговейно сжимается. — Боюсь, дальше мне путь закрыт. — С долей напускного сожаления шепчет альфа и прежде, чем мальчик успевает проникнуться этой фальшивой грустью, озорно сверкает глазами и наклоняется к ошеломлённому лицу: — Если, конечно, звёздный свет не передумал насчёт ребёнка?.. Иллуга издаёт сдавленный писк и молнией проскакивает в комнату, захлопывая дверь и подпирая её спиной. Он прекрасно слышит приглушённый деревом смех снаружи, и крепче стискивает книгу дрожащими пальцами. Сердце бьётся загнанной птицей и сладко-тоскливо сжимается непонятно зачем и для кого. Только когда спустя минуту размеренные шаги удаляются прочь, он позволяет оставить свой пост и на ватных ногах доползти до кровати. Когда Лаума заходит проведать его, холодное амбре инеевых цветов и отвечающий, будто тающий в его объятиях, сладковатый аромат расцветающих ландышей оставляют в её сердце дурное предчувствие. (Есть пути, которые не должны пересекаться. Но иногда притяжение настолько велико, что сама судьба не в силах их остановить.)

***

В холодную январскую ночь его двенадцатилетия дом наполняется ароматом ландышей, мёда и груши. Кожа горит, объятая языками пламени: оно плавит мышцы и кости, доводя до кипения мозг так, что и не поймёшь, жив ты или мёртв. Горло без конца дерёт жажда, а любой намёк на запах еды вызывает тошноту. Дыхание кажется практически невозможным, словно какая-то неподъемная сила давит на рёбра, грозясь их сломать, пока сам он стремительно уходит под воду. С поверхности до него доносится голос, приглушённый и знакомый, и Иллуга цепляется за него, плывёт навстречу, но что-то оттягивает его за ногу ко дну. Лаума протирает его холодными полотенцами, и от внезапно обрушившегося аромата сахара и миндаля зрение идёт бликами. Она всегда пахла так? Он проваливается в темноту, падает в пропасть, в жидкое золото. Оно забивает лёгкие, обжигает горло и полностью поглощает его. В пылу невыносимого жара он мечтает о прохладе инеевых цветов, ему чудится бархатистый голос среди чернильных волн в неистовый шторм и ритуальные маски с застывшими неестественными улыбками. Когда две недели спустя он впервые самостоятельно садится на постели, голова его лёгкая и звенящая. Рахетар ставит ему на колени поднос со скудным завтраком, от которого ему хочется заранее опустошить желудок, а Лаума, сидящая на краю кровати, говорит то, о чём, в принципе, все и так знали. Иллуга омега, и его первая течка уже позади. Лоэн помогает ему передвигаться по дому, пока его слабое тело не способно твёрдо стоять. За обеденным столом он то и дело ловит на себе суровый взгляд отца, который, казалось, больше не выносил его присутствия и теперь предпочитал есть у себя в кабинете. Стыд — всё, что он испытывал, глядя вслед грузной фигуре генерала. Спустя три месяца, после второго, более осознанного цикла, братья оказываются в доме сельского врача. Худосочный седеющий мужчина в очках с толстенными линзами (о которых Лоэн без конца шепчет шутки на ухо Иллуге, заставляя того сдерживать неприличный хохот) осматривает его шею и грудь. Он также просит его снять бельё, чтобы посмотреть… там, но отец вовремя останавливает. Там проверит Лаума. В тот момент, когда он снова послушно повязывает ленту на брачные желёзы, деревянная дверь открывается, являя темноволосого мальчика с полными руками наколотых дров. Он слегка кланяется Никите, мельком осматривает братьев и, взяв с печи корзину с какими-то растениями, молча усаживается в тёмный угол избы их перебирать. — Ранние циклы не вредят здоровью. Проблема в том, что в таком возрасте трудно сказать своим инстинктам «нет». — «Четырёхглазый», как уже успел окрестить врача Лоэн, записывает что-то в потрепанном блокноте. — В доме есть неспаренные альфы? Отец не отвечает, но по тому, как гуляют желваки на его лице, его оскорбляет само предположение, что он не позаботился о таких вещах. Другой мужчина, поняв прохладный намёк, кивает и что-то перечёркивает у себя в заметках: — В любом случае, небольшая воспитательная беседа не будет лишней. Мальчики оба омеги? — Да. — Неохотно подтверждает Никита, и то, каким взглядом он мажет по ним обоим, заставляет Иллугу стыдливо опустить голову. — Старший ещё не проявился. — Большинство переживают первую течку в четырнадцать или около того. Однако чем раньше начинаются циклы, тем плодовитее чрево. — Он поворачивается к притихшему Иллуге и его сухие губы совсем незаметно трогает улыбка. — Ты выносишь много здоровых щенков. Похоже, это должно было ободрить и успокоить омегу, которая только пережила первую течку, но Иллуга замирает, вытаращившись на мужчину, потому что… Дирейдит умерла во время родов. Её тонкие кости не выдержали жара, тело свело судорогой, а когда Лаума разрезала ей живот, слабое сердце разорвалось. Всё, что от неё осталось, — два мальчика, похожие и далёкие, как солнце и луна. Переглянувшись с Никитой, мужчина повернулся к сыну и выдавил из себя ободряющую улыбку: — Бьорн, не мог бы ты проводить молодых господ на прогулку? Нам нужно поговорить наедине. Хмурый темноволосый мальчик лет пятнадцати на вид поднялся со своего места в углу комнаты и остановился у выхода, ожидающе сложив руки на груди. Изба сельского врача стояла обособленно на противоположном их дому конце деревни: позади неё возвышались лесные чащи, впереди раскинулся журчащий ручей, справа — цветущие луга, уходящие вдаль. Складывалось обманчивое впечатление, будто Иллуга стоит на краю света, и он бы с удовольствием поиграл здесь с Лоэном в догонялки и помочил бы ноги в прохладной воде, если бы кое-что более серьёзное не беспокоило его. Он был омегой всю жизнь, но, казалось, только сейчас по-настоящему почувствовал это. Словно мир, до недавнего времени блёклый, взорвался красками и запахами, от которых порой болела голова. Иллуга пытался к этому привыкнуть. Лаума пахла сахаром и миндальной пыльцой, отец — хвойным деревом и засахаренным имбирём, Рахетар — маковыми булочками, а от Лоэна едва-едва веяло прохладным розовым маслом, ванильной пудрой и дикой ягодой. Феромоны становились тяжелее, когда они злились, и горчили, когда были расстроены. Сам Иллуга ещё очень плохо контролировал свой запах и каждый раз смущённо съеживался, стоило Никите недовольно почесать нос. Когда закончилась первая течка, Лаума подарила ему несколько чёрных лент для шеи. Они были скучными и неприятно натирали с недавних пор чувствительные брачные желёзы, так, что после целого дня ношения их Иллуга заливал подушку слезами. Лаума сказала, что он привыкнет, и, чтобы хоть немного скрасить ситуацию, разрешила расшить ленты рисунками. Самым неприятным в его новой жизни оставалась течка. В первый раз он едва ли осознавал, что происходит, ему повезло практически на весь цикл выпасть из реальности. Всё, что он помнил тогда, — это то, как его протирали холодными полотенцами, как ему меняли одежду и вливали в рот что-то вязкое и пахучее. Спустя три месяца всё повторилось, но теперь Иллуга прекрасно чувствовал каждую секунду: тянущая боль внизу живота, ломящие кости, слабость, мигрень и убивающий вакуум внутри. Ему остро хотелось чего-то, там, внизу, всё пульсировало, отчаянно сжималось вокруг неприятной пустоты, сладко пахнущая слизь стекала по бёдрам, не останавливаясь ни на секунду. Предоставленный себе в собственном незаконченном гнезде, он постоянно плакал и скулил от боли и обиды, сжавшись в маленький уродливый комок совершенно обнажённым. Ему нужно было что-то. Что-то, что заполнит, растянет его изнутри, горячее и тяжёлое, притягательно пахнущее холодными инеевыми цветами и мокрой землёй. Стыдливо прикусив губу, он скользнул кончиком пальца рядом с тем самым местом, где жгло и ныло, — застенчиво, на пробу. От долгожданного прикосновения всё тело прострелило сладкой судорогой, и Иллуга так испугался этого оглушительного удовольствия, что отдёрнул руку и уткнулся зардевшимся лицом в подушку. Это было настолько хорошо, что казалось неправильным. Он больше не прикасался к себе, — ни во время, ни после цикла. Лоэн, расслаблено плетущийся подле него, несдержанно зевает, довольно потягиваясь вверх. Внезапно, его кошачий взгляд хитро скользит к брату, и тот мысленно готовиться принять удар. — Много здоровых щенков, а? — Сверкает старший дерзкой ухмылкой, прилипая к боку Иллуги и запуская ладонь тому под рубаху. — В этом крохотном животике? Младший издаёт испуганный писк, когда прохладные пальцы щекочут под пупком, и впивается ногтями в чужую руку. — Не надо, Лоэн… — Недовольно шипит он, надувая губы, борясь с тем, чтобы отогнать брата, но тот неожиданно затихает. Лоэн хмурит тонкие брови и бесцеремонно задирает рубаху другого омеги до груди: Иллуга от такой наглости на мгновение теряет дар речи, возмущение разливается по венам, но всё, на что его хватает, это растерянно хватать ртом воздух и краснеть под внимательным взглядом. Лоэну тринадцать и у него красивое тело: развитые мышцы, обтянутые золотистой кожей, изящная полоска пресса, крепкие холёные предплечья. Он любил сбегать с уроков, чтобы попрактиковаться в фехтовании, даже если отец был непреклонен в том, чтобы ограничить сына от такого опасного и неомежьего занятия. Родившийся раньше срока и унаследовавший слабость матери Иллуга не мог позволить себе того же: длительные активности плохо сказывались на его здоровье, вызывали приступы, судороги и обмороки. В обычные дни у него был ужасный аппетит, и Лауме приходилось идти на ухищрения, чтобы заставить его доесть обед. Неудивительно, что первая течка, заставшая это костлявое тело, полностью выбила его из колеи. Это было похоже на злую шутку. Лоэн — старший. Лоэн — определение идеальной омеги, изящный, очаровательный, с пленительной улыбкой, мягкими изгибами и блестящими глазами. У него есть альфа, с которым он проведёт свою жизнь где-то вдали от родного дома. И всё же Иллуга из них двоих был благословлён плодовитым чревом, как будто кто-то когда-либо захочет взять его замуж. Глупый, тощий Иллуга, которого обычная простуда могла свалить с ног на целый месяц, проявился раньше срока, словно судьба недостаточно посмеялась над ним. Он вздрагивает, чувствуя, как чужие ладони очерчивают выступающие рёбра, готовые проломиться от малейшего напора. Бледный впалый живот, узкие плечи, слабые тонкие руки, — всё это смотрелось просто отвратительно и жалко, особенно на фоне существа столь совершенного, как его старший брат. — Они же разорвут тебя. — Редкая тень беспокойства и страха омрачает прекрасное лицо. — Тебе нельзя рожать. Скажи, что ты не будешь рожать, Иллуга? Он настойчиво сжимает его хрупкое предплечье, и младший морщится от боли, уже представляя, какой синяк расцветёт к вечеру. Иллуга опускает голову: трава под его ногами густая, зелёная, мокрая от дождя. Его любимые башмачки намокли и давят на растущую стопу. — Не буду. — Шепчет омега, пряча стыдливый взгляд за отросшими светлыми волосами. Он понимает, почему Лоэна это так пугает. Это пугает и его самого. Много здоровых щенков? Рахетар месяц выхаживала Луми после того, как та родила одного. Здоровая овца, в два раза больше Иллуги, блеяла в мучительных конвульсиях, одержимо тряся рогатой головой и умоляя облегчить её мучения. — Дурак. — Раздаётся откуда-то сбоку, заставляя их обоих встрепенуться, вспомнив о сопровождающем мальчике. — Сразу видно, ты ничего не знаешь о родах. Иллуга поворачивает голову, осматривая того самого смельчака, рискнувшего назвать Лоэна дураком. Он выше их обоих, — чтобы заглянуть ему в лицо, мальчикам приходится задирать голову, — с широкими плечами и развитыми руками, и пахнет тёплым дёгтем и чем-то травянисто-пряным. У него приятного оттенка загорелая кожа из-за работы на солнце, вьющиеся волосы цвета горького шоколада и спокойные карие глаза. …Которые прямо сейчас без капли стеснения проходятся по его бледному животу под задранной рубашкой. Иллуга вздрагивает, внезапно опомнившись, и звонко ударяет по рукам брата, заставляя того отпустить. На болезненное шипение Лоэна он только укоризненно хмыкает, — заслужил. — Просвети меня, если такой умный. — Лоэн складывает руки на груди, задирая нос, прекрасно зная, что ни один альфа не способен пройти мимо, когда он выглядит так… Вызывающе опасно? Привлекательно-высокомерно? Иллуга не знает этому имени, но мальчики из деревни между собой называют это «соблазнительно». Как бы то ни было, на этого альфу (Бьорн, — его ведь так зовут?) всегда исправные чары старшего брата не действуют. Он равнодушно встречает вызов Лоэна и по-прежнему флегматичным голосом поясняет: — Когда плод растёт, кожа и мышцы адаптируются к его размерам и растягиваются. — Он теряет интерес к нему и переводит взгляд на стоящего чуть в стороне Иллугу, явно обращаясь к нему. — Да и когда ты вырастешь, твои кости окрепнут, и таз станет шире. Природа омеги с самой первой течки готовит к вынашиванию детей. Он борется с трусливым желанием спрятаться за спину старшего брата: карие глаза в открытую изучают его отвратительно мягкие щёки с детским жирком и костлявый разлёт ключиц, задерживаются на созвездии родинок на шее. От такого внимания низ живота простреливает теплом, похожим на то, что щекотало под рёбрами, когда загадочные золотые омуты осветили его никчёмное существо. Иллуга застенчиво опускает голову, скрывая покрасневшее лицо: образ высокого привлекательного дворянина с чарующим смехом и прохладно-древесным запахом неожиданно занимает все его мысли. — Я всё равно не хочу. — Бурчит он себе под нос едва различимо, немного обиженный на свой мозг, подкидывающий воспоминания о той самой ночи, как её про себя окрестил мальчик. В конце концов, таких особенных моментов в его жизни по пальцам пересчитать. Бьорн тяжело вздыхает, неодобрительно складывая руки на груди: — Забудь, что сказал мой отец. — Он качает головой и его взгляд смягчается, хотя брови всё ещё неодобрительно напряжены, — Иллуга не понимает, почему он настаивает, почему он вообще разговаривает с каким-то глупым ущербным омегой. — Тебе необязательно рожать много детей. Достаточно одного-двух… — Мама умерла при родах. Его голос теряется в налетевшем весеннем ветре, несущем сладость яблоневых цветов и прохладу. Иллуга глядит на ласковую синеву безоблачного неба, внезапно задаваясь вопросом, какого цвета были её глаза? Были они голубыми, похожими на его собственные, или всё-таки зелёными, как у Лоэна? О чём она думала, навсегда закрывая их? Жалела ли о его рождении? Проклинала? Отец наверняка делал и то, и другое. — У неё было такое же слабое здоровье, как и у меня. — Он чувствует себя уязвимым, открываясь незнакомцу, но вместе с тем ощущается и освежающая лёгкость, как будто одна из самых постыдных его тайн вдруг растворилась по волшебству. — Я боюсь боли, и смерти тоже, но ещё больше меня пугает, что ребёнок будет… как я. Он поворачивает голову, обнаруживая, что Бьорн тоже смотрит на него так, словно не дышал целую вечность. В карих глазах теплится беспокойство и смятение, они волнительно переливаются в лучах солнца и кажутся такими живыми, честными, что Иллуга внезапно загорается желанием подружиться с ним. Альфа резко выдыхает через рот и озаряется добродушной улыбкой. — На мой взгляд, ты выглядишь здоровым. — Бьорн кивает сам себе, ещё раз оглядывая мальчика. Иллуга не может удержаться от ответной смущённой улыбки и слышит, как где-то в стороне фыркает старший брат. — Поверь мне, ты ещё вытянешься. К тому же, нет таких болезней, которые нельзя исцелить. Я думаю… Он понижает голос, на мгновение останавливаясь на голубых глазах. Улыбка на губах омеги сменяется растерянностью, потому что где-то он всё это уже видел. Где-то на путях, что пишут судьбы звёзд, он уже познал его одиночество и разбитое сердце. — …я думаю, что найду способ вылечить их. — С твёрдой решимостью заканчивает альфа. Это звучит как обещание. — И тебя тоже. Поглощённый внезапно обрушившимися видениями Иллуга едва ли мог его слышать. Вдруг, тело свело судорогой, он задышал чаще, потом медленнее, хрупкие колени столкнулись с мокрой землёй, и его стошнило. Всё смешалось. Лоэн, безжизненно лежащий среди цветов. Чёрные воды, бьющие о скалы. Густая кровь на траве. Десятки рук на собственном обнажённом теле. Дом, охваченный огнём. Их дом. И эти золотые глаза. Снова.

***

Ему нравится гнездиться. Это похоже на детские мечты о домике на дереве: уютное тёплое место, скрытое от посторонних глаз. Иллуге нравятся уединение и безопасность, которые оно дарит. Конечно, он всё ещё скучает по гнезду Лаумы. В первые недели после течки он забирался туда по ночам и плакал, не понимая, что его так раздражает, пока ему не объяснили: каждая омега устраивает гнездо по-своему, наполняет своим запахом, создаёт свой уют. Иллуга потратил несколько месяцев на то, чтобы всё обустроить: так, по его просьбе над кроватью появился балдахин, из одеял и подушек он соорудил высокие бортики, тут и там (на своих местах) лежали свёрнутые юбки Лаумы, рубашки Лоэна и скромный потрепанный пиджак отца, — его Иллуга отложил в самый угол. Он также хотел попросить что-нибудь из одежды у Бьорна, но побоялся, что тот откажет. С недавних пор он стал чаще наведываться к ним. Они вместе стригли овец, кормили кур и выпускали коров на луг, а потом он уходил в лес за кореньями для отца. Иллуга узнал, что молодой альфа тоже хочет стать врачом, когда подрастёт, хотя в детстве мечтал стать рыцарем. Лоэн тоже мечтал стать рыцарем, но несмотря на общие интересы они не сильно ладят. В основном, враждебность исходит именно от старшего омеги: он часто передразнивает Бьорна, задевает плечом и даже имеет наглость скалить зубы, при этом оттаскивая младшего брата к себе за спину, как тряпичную куклу. Бьорн недовольно щурит карие глаза, но виду не подаёт. Прежде, чем он осознаёт, лето сменяется осенью, наступают холода. В его тринадцатый день рождения идёт снег. За завтраком Лаума кладёт перед ним новые башмачки, которые слетают с его маленьких стоп, и ещё одну вытянутую плоскую коробку, перевязанную пышной лентой, — от отца. В уединении своей спальни Иллуга некоторое время не решается прикоснуться к ней, поджав колени к груди: она выглядит так официально и дорого. Лаума сказала, что отец прислал это сегодня утром и хотел бы вручить лично, но обстоятельства задерживают его в городе. Иллуга думает, что она лжёт. Его природное любопытство пересиливает, и он разворачивает подарок: под слоем гофрированной бумаги (которую омега тут же откладывает с намерением пустить на полезное дело) его пальцы натыкаются на что-то тонкое и гладкое, что он сначала не может разобрать, пока не вытаскивает из коробки. Это было платье из пыльно-розового шёлка, на первый взгляд простое и непримечательное, но Иллуга успел наслушаться от Лоэна, что в столице такие сейчас ужасно модны: лёгкое, почти эфемерное, с однослойной юбкой до щиколоток и кружевным корсетом, сшитое специально для чайных церемоний в летнем саду. Полгода назад господин Флинс прислал старшему брату такое же, только насыщенного синего цвета, с пышными рюшами и множеством переливающихся камней тут и там, — он мог себе это позволить. У Иллуги был вариант попроще: простые рукава три четверти и никаких дорогих изысков, кроме кружев и банта на груди. Но уже это стоило непомерных денег, которых у Никиты никогда не было в избытке. Он осторожничает, пытаясь надеть его на себя, и удивляется, как идеально оно садится на его тощем теле. Краем глаза он замечает своё отражение в зеркале и замирает. Иллуге тринадцать и он… — Ты ангел? — Он слышит до боли знакомый игривый голос и, молниеносно обернувшись, обнаруживает в дверях Лоэна. — Не отвечай, это был риторический вопрос. Иллуга знает, что тот просто дразнится, но всё равно смущённо краснеет и опускает глаза. Проделки это платья, или он просто подрос, — детский жир потихоньку начинал сходить с щёк, проявляя острый подбородок и тонкие линии скул и челюсти. Он всё ещё не набрал достаточной массы, но изящная мягкая ткань сглаживала все его острые углы, так что омегу больше не отвращало собственное отражение. Он трогает свои отросшие платиновые волосы: багряные концы уже закрывали хрупкие ключицы, и Иллуга метался между желанием коротко остричь их ради удобства или, быть может… В зеркале он поздно улавливает движение, чужие тонкие руки обнимают его сзади. — Не отрезай. — Лоэн капризно выпячивает нижнюю губу, положив подбородок на костлявое плечо младшего. Иногда они словно читали мысли друг друга. — Ты похож на лесную фею. Лоэн отращивал свои волосы с того дня, как стало известно о его помолвке. Длинная тяжёлая копна шелковистых виридиановых волос уже доходила до копчика: летом старший постоянно жаловался на жару и умолял Лауму отрезать хотя бы пару дюймов, но та оставалась непреклонной, — у высшего света были свои требования ко внешности омеги. В такие моменты Иллуга тихо радовался, что не является невестой какого-нибудь богатого дворянина. По крайней мере, он имел возможность выбирать длину. И всё же волосы Лоэна так элегантно рассыпались по плечам сказочным водопадом, так красиво переливались на солнце, что младший захотел попробовать. Он спускается в платье к ужину. По пути мальчик взволнованно замирает на середине лестницы, чтобы выдохнуть накопившееся напряжение и поправить причёску: Лоэн потратил несколько часов, чтобы заколоть ему волосы шпильками в какую-то модную причудливую конструкцию, — Иллуга плохо в этом разбирался, поэтому позволил брату делать всё, что вздумается. Вышло очень красиво, и теперь омега боялся каким-нибудь импульсивным движением головы всё испортить. Лаума преувеличенно восторгается, схватившись за сердце: возможно, это потому что он впервые в своей жизни не выглядит, как бесформенная тень. Бьорн, до этого беспокойно бродивший по гостиной, при виде него застывает и неловко улыбается. Он дарит ему леденцы из фруктового пюре, и Иллуга радуется, как ребёнок, тут же раздавая всем попробовать. Ему отрезают самый большой кусок малинового пирога, но он осиливает лишь половину: вторую он тайком отдаёт Лоэну, которому отказали в добавке, чтобы не испортить фигуру. Иллуга представляет Лоэна круглым шариком в роскошном свадебном платье рядом с высоким и статным господином Флинсом и смеётся до коликов в животе. Господин Флинс… Улыбка омеги медленно тает, но никто этого не замечает. В полумраке спальни он методично вынимает из платиновых волос шпильки одну за другой, сидя перед зеркалом. Он рассматривает своё усталое бледное лицо, ланьи небесно-голубые глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, покусанные, по-детски пухлые губы. Иллуга не цветёт, но, по крайней мере, его больше не стыдно показать миру. Что он скажет, когда увидит его снова? Он приедет? Заметит ли, как вырос мальчик, что так трусливо прятался за ним в ту ночь? Вспомнит ли его вообще? Книга, перечитанная им десяток раз, покоится в гнезде среди одеял и подушек. Морозы постепенно сходят, воздух снова наполняется яблоневыми цветами. Снова наступает сезон дождей и знойное лето: с разрешения отца Бьорн отводит братьев к реке, и они возбуждённо смеются, играя по колени в прохладной воде. И пусть уже вечером Иллуга лежит в постели с жаром, пока Лаума ругает Лоэна, который «не уследил», он ни о чём не жалеет. Ранним сентябрьским утром, когда он возвращается из леса с полной корзиной грибов, у парадного входа стоит знакомый экипаж. Вороная шестёрка загнанно дышит и ударяет подковами по увянувшей редкой траве, кучер устало потягивается на месте и слезает с козлов. Иллуга застывает, чувствуя, как сердце проваливается в желудок, и едва не роняет корзину на землю. Бьорн, который вызвался сопроводить его и теперь нёс ещё две, обеспокоенно спрашивает его о чём-то, но омега не слышит. Он приехал? Эта маленькая призрачная надежда кружит ему голову, — в груди сладко тянет, скребётся, и Иллуга срывается на бег. Он никогда в жизни не бежал так, как в этот день: корзина неожиданно кажется невесомой, лёгкие жжёт от недостатка кислорода, он задыхается и всё равно не может остановиться. Только увидеть. Ему нужно лишь взглянуть. Бьорн кричит ему вслед, пытаясь поспеть, и выдыхается где-то у ворот, а Иллуга не может позволить себе даже вдохнуть. Когда он останавливается, ему кажется, что он умирает. Холод на грани обморока обнимает его изнутри и снаружи, и Иллуга может представить собственные посиневшие губы. Он прислоняется к двери сарая чуть позади экипажа, всеми силами борясь с тем, чтобы не упасть замертво. У него подкашиваются ноги, и сердце стучит в горле, но в голове нет ничего, кроме золотых глаз, которые так близко. Чёрная лакированная дверь открывается. Сначала показывается резная железная трость, потом длинное чёрное пальто и, наконец, знакомые чернильные волосы. Иллуга, собиравшийся уже было сделать шаг, врос в землю и затаил дыхание. Запах загнивающей травы и сырой земли обжёг носоглотку, и омега почувствовал приступ тошноты. Мир перед глазами размылся, пошёл бликами, и он с трудом сфокусировал взгляд на знакомом лице. Он улыбался. Было кое-что удивительно полезное в их природе, — она не умела лгать. Когда первые люди ходили по этой земле, феромоны были единственным средством связи для них: они тяжелеют, когда ты злишься, горчат, когда грустишь, колются, когда ты раздражён, и обжигают, когда испытываешь стыд. Господин Флинс пах так, будто разлагался заживо. Иллуга укрывается в сарае как раз в тот момент, когда он оборачивается: привычная вежливая улыбка кажется неестественной в разряженной обстановке, а спокойные золотые глаза, несмотря на напускную безмятежность, совершенно пусты. Он похож на ходячий труп, и Иллуга ждёт, пока тот зайдёт в дом, и даже тогда не покидает своего убежища. Бьорн застаёт его на холодном деревянном полу обнявшим колени и отрешённо вперившимся в стену. Он спрашивает о чём-то, осторожно трясёт за плечо и помогает подняться, но омега не может разобрать ни слова. За обедом Иллуга ковыряет вилкой овощи, даже не пытаясь делать вид, что ест. Лоэн обиженно бурчит себе под нос о том, что господин Флинс «вежливо отказался» посмотреть его новые приёмы с мечом. Лаума нервно поджимает губы, молча разглядывая узор на кухонном полотенце. Иллуга вышивает белоснежного кролика на одной из лент Лоэна, каждую минуту отвлекаясь, чтобы выглянуть в окно. Сад, где обычно гуляют господин Флинс и старший брат, пуст. Альфа по приезде заперся в офисе отца и с тех пор ни разу не показывался: они оба не спустились к обеду, а ужин Никита распорядился подать в свой кабинет. Омега уныло плетётся в свою комнату, плечом собирая со стен пыль. Проходя мимо тёмной дубовой двери, краем уха он улавливает приглушённый голос. — Сколько это займёт? Иллуга останавливается, резко оборачиваясь, и сам, кажется, превращается в слух. — Год. — Отвечает более молодой, бархатистый. — Может, два. Наступает молчание, и омега пользуется им, чтобы на цыпочках подобраться ближе и заглянуть в замочную скважину, — она достаточно большая, чтобы он мог видеть всё, что происходит внутри. За всю свою жизнь Иллуга был в этом месте лишь пару раз: широкий стол с двумя креслами, книжные шкафы в потолок, подсвечники, карты, ордена на стене, — вполне привычные вещи по какой-то причине наводили на него ужас от простой мысли оказаться там, перед отцом. Он вспоминает синие полосы от розог на коже Лоэна и ощущает сухость во рту. Господин Флинс сидит в одном из кресел вполне расслабленно с прежней маской отчуждённой учтивости. Пальцы в перчатке сжимают железный набалдашник трости в форме головы волка. Отец, напряжённо стоящий у окна, сводит густые брови и сжимает губы в тонкую линию, — вот кто точно не носит маски. — Это слишком долго, Ваша Светлость. — В конце концов не выдерживает Никита, упираясь тяжёлыми ладонями в стол. — На прошлой неделе они потопили один из наших кораблей. На нём были люди. — Потери будут куда более плачевны, если мы лишимся нашего идейного вождя, генерал. Отец качает головой, тяжело вздыхая. Он выжидающе пилит гостя неодобрительным взглядом, прежде чем заговорить снова: — Если позволите, Ваша Светлость вместо того, чтобы поддержать нашего идейного вождя, малодушно сбегает заграницу. Вы делаете слишком мало как его сын. Глубокий смех, мягкий, как шёлк, заполняет комнату вместе с тяжёлым запахом гнили и смерти. — Мало? — Снисходительно переспрашивает господин Флинс, уголок рта дёргается в ядовитой ухмылке. — О нет, генерал, я спасаю его. Верхняя губа ползёт вверх, и Иллуга широко распахивает глаза, затаив дыхание. Пара внушительных жемчужно-белых клыков, острых и крепких, как у хищника, обнажается в зверином оскале. — Боюсь, если я останусь, то точно перережу ему горло. Золотые глаза, горящие пламенем преисподней, будто почувствовав присутствие третьего, останавливаются на двери, и омега отшатывается к противоположной стене. Он поднимается на дрожащие ноги и без оглядки устремляется в сторону своей спальни. Если отец поймает его, Иллуга на своей шкуре испытает боль от свежесрезанных розог. Лаума заходит проведать его перед сном и застаёт омегу сидящим в своём гнезде с тенью тревоги на лице. Он не знает, почему весь его мир за один день стал слишком сложным, почему в их доме так холодно и темно. Господин Флинс улыбался. Господин Флинс всегда улыбается. Мальчик укрывается одеялом с головой в попытке выбросить из головы всё лишнее и предаться сну. Господин Флинс всегда улыбается, но всё, что видит Иллуга, это глубокая печаль на дне золотых глаз. Луна в небе белая и невозмутимая, веками созерцающая душевные метания людей в постели. Оставив свои бесплодные попытки, Иллуга садится на выступ у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Снаружи экипаж, запряжённый вороной шестёркой, кучер, смазывающий колёса, и господин Флинс, чинно шествующий до приоткрытой лаковой двери. Он уезжает? Уже? Омега наблюдает, как кучер закидывает смазку в свою суму и проверяет исправность сбруи на лошадях. Всё готово к отправлению. Иллуга спрыгивает со своего места, едва не встретившись носом с деревянным полом, хватает со стула домашний кардиган, раскапывает книгу в одеялах и подушках, на ходу натягивает обувь и вылетает из комнаты, не удосужившись даже притворить дверь. «Сколько это займёт?» Он преодолевает оставшийся коридор в считанные секунды, проворно сбегает с лестницы, рискуя сломать ноги в темноте, проскакивает в неосвещённую парадную и, нащупав дверное кольцо, собрав последние силы, толкает вперёд. «Год. Может, два.» Лунное сияние слепит глаза, а осенний ветер забирается под кардиган и длинную ночную рубашку, кусает тонкую кожу и морозит кости. Иллуга игнорирует это, сцепив дрожащие зубы, и сходит с крыльца на холодную землю. Домашние балетки пропитываются грязью, и каждый шаг ощущается как скольжение по льду голыми ногами. Кучер, сутулый бета лет сорока, затягивает ремни упряжи, краем глаза неодобрительно поглядывая на омегу и поджимает губы. Иллуга вспыхивает, плотнее запахивая полы длинного кардигана, и стыдливо склоняет голову. Тонкие белые икры скандально обнажены. Он не может даже представить, какое наказание бы его ждало, узнай отец о том, что Иллуга посмел опозорить его дом своим разоблачением. Омега никогда бы не сделал этого нарочно: будь у него больше времени, он бы обязательно надел что-нибудь приличное, но едва ли господин Флинс стал бы ждать. Он успевает сделать один шаг к экипажу, как перед ним вырастает скрюченная фигура. — Чего тебе? — Бета упирается руками в бока, несколько свирепо глядя на мальчика сверху вниз, заставляя того опешить и отступить назад. Иллуга моргает, переводя взгляд с нависшей над ним угрозы на приоткрытую лаковую дверь и обратно. Как он вообще мог даже допустить мысль, что его пустят туда? Омега судорожно вздыхает, чувствуя, как немеют лодыжки и пальцы, как от ветра наливается свинцом голова, и кусает синие губы, чтобы разогнать кровь. Он протягивает мужчине книгу, неохотно отрывая от груди. — Я хотел передать это господину Флинсу. — Сам остаётся похороненным в разбитых мечтах. — Не могли бы вы… — Нечего тут ошиваться. — Грубо сплёвывает кучер, глядя на него так, словно и Иллуга, и его подачка ему совершенно омерзительны. — Северные шлюхи. Он не знает, что это значит, но ощущается как удар под дых, как раскалённое клеймо. Сизый дым поднимается от промёрзлой земли и леденит стопы в тонких балетках, Иллуге хочется вернуться домой. — Пусть войдёт. Он сглатывает ком в горле, ощущая, как горячая пелена слёз застилает взор, и не сразу осознаёт, кто это сказал. Кучер фыркает, недовольно раздувая ноздри, но отходит обратно к лошадям, больше не препятствуя ему. Дверь экипажа приглашающе приоткрывается, и Иллуга на слабых ногах неуверенно, словно новорождённый оленёнок, преодолевает оставшиеся метры и останавливается, пытаясь заглянуть внутрь. Лунный свет не проникает туда, кажется, протяни руку, и её поглотит чёрный туман. Он не может видеть чужого лица, но прекрасно чувствует на себе изучающий взгляд, знакомый, вызывающий щекотку под рёбрами. Осознав его нерешительность, из темноты кареты возникает ладонь, облачённая в дорогую кожу: широкая, с длинными узловатыми пальцами, надёжная. Иллуга, всё ещё робея непонятно из-за чего, вкладывает в неё свою, позволяя утянуть себя во тьму. Дверь за ним закрывается, отрезая пути. Иллуга чувствует разливающееся по венам тепло. Его усаживают на что-то сродни облаку, — невероятно мягкое и приятное наощупь. Пахнет деревом, петрикором и инеем, и маленький пушистый комок внизу живота почти мурлычет, довольный. Зрение привыкает ко мраку, и омега может различить резные узоры на балках, бордовые подушки сидений, завешанное бархатным полотном окно и… Золотые глаза молчаливо следят за ним. Ни один вздох тихого восхищения, ни один взмах ресниц не уходит от их пристального внимания. Иллуга взволнованно скользит по знакомым чертам, оценивая, как сильно он изменился за эти годы: линии стали острее, жёстче, да и сам он окреп и, кажется, стал чуточку больше. Заметил ли он, что Иллуга тоже подрос? Взгляд альфы задерживается на его шее на долю секунды, прежде чем снова встретиться с голубыми омутами. Он выглядит задумчивым. На мгновение живот сводит от страха: он не узнаёт его. Что-то из недр его существа тоскливо скребётся от этой мысли, и мальчик поникает, потупив глаза на свои грязные тонкие балетки, сам не понимая, чем именно разочарованный. — Поздновато для свиданий, звёздный свет. — Раздаётся над ухом бархатно, глубоко, заставляя его широко распахнуть веки и резко задрать голову. Господин Флинс усмехается его реакции, и плещущаяся в золоте игривость намекает, что он провёл его специально. Иллуга не находит сил на него злиться, охваченный странным удушающим чувством, от которого теплеют щёки и низ живота. Он помнит меня. От этой мысли сладко кольнуло под рёбрами, и сомнения, мучившие его несколько месяцев, обратились в дым. Когда мальчик представлял себе эту встречу, он был уверен, что альфа совершенно точно уже давно забыл о мимолётном знакомстве с неуклюжим глупым созданием: Иллуга бы стушевался под его холодным взглядом, пробормотал что-то бестолковое и всунул книгу в руки, прежде чем позорно сбежать. От этой картины потели руки, и сердце сжимало тоскливое смирение: в конце концов, господин Флинс даже не спрашивал его имени, и спустя два года он бы ни за что не узнал в костлявом бледном омеге пухлощёкого беглеца. Но у молодого человека, по всей видимости, была прекрасная память, раз ему не составило труда запомнить такую никчёмную мелочь, как Иллуга, и это изысканное льстивое прозвище, которое альфа придумал специально для него. Дерзкая мысль о том, что, быть может, господин Флинс однажды, вскользь, подумал о нём, — за обедом, перед сном или во время прогулки, просто так, всего на секунду замер, чтобы воспроизвести в голове образ неказистого мальчика и, вероятно, посмеяться, а потом продолжил свои важные дела, как ни в чём не бывало, — заставила Иллугу взволнованно задержать дыхание и впиться пальцами в колени. Нет, конечно, этого не могло быть. Он чувствует, как под изучающим взглядом к щекам приливает жар, и прочищает горло: — Днём вы не выглядели столь же радушно, — скомкано бурчит он, и это выходит грубее, чем ему хотелось. Под стать маленькому пустоголовому ребёнку, жаждущему внимания. Глаза бегают по матовым стенам, бархатной обивке и останавливаются на широких ладонях: на одной из них блестит незнакомое серебряное кольцо с синим камнем рядом с полоской обручального на безымянном пальце. Тихий глубокий смех ласкает слух, и от одного этого звука у Иллуги под рёбрами теплеет и дрожит. — Неужели у меня был настолько отталкивающий вид? — Он надевает привычную тонкую улыбку, в которой нет ничего, кроме вежливости, и которая не имела никакой цели, кроме как помочь ему скрыться от прямого ответа. — Приношу свои извинения, я всегда стараюсь выглядеть презентабельно. Его интонации были безупречны, отточены, маска совершенного самообладания сидела на его бледном лице, как вторая кожа. Казалось, никто не смог бы уличить его во лжи. Но Иллуга привык слушать сердцем, а не ушами, полагаться не на мозг, а на инстинкты. Он не мог не почувствовать этого: как за всей этой невозмутимой, тщательно выстроенной обороной, под тысячею замками скребётся, умоляя о свободе, что-то скорбящее, тёмное и одинокое. — Не в этом дело, просто… Мне показалось, вам было грустно. Это было так мимолётно. Неуловимо. Призрачно, словно набежавший розовым утром туман. То, как на долю мгновения расширились золотые глаза, как задрожали длинные ресницы, как оцепенело идеальное лицо. Маска треснула, но не разбилась, и уже в следующую секунду Иллуга снова наблюдал бездушную личину совершенного существа без слабостей и пороков. — Прости, что заставил тебя беспокоиться. — Учтивая улыбка на губах никак не сочеталась с остротой его взгляда: казалось, она была вырезана из бумаги и приклеена воском на это холодное лицо. — Это было грубо с моей стороны. Иллуга мало общался с людьми: будь то служанки на кухне, ребята из деревни или гости издалека, — он всегда смущённо прятался за спину брата или Лаумы, наблюдая, как те с необычайной лёгкостью заставляют всех вокруг смеяться и чувствовать себя уютно. Он так не умел. Он был бесполезен абсолютно для всего, и даже сейчас, ощущая замкнутость господина Флинса, его одиночество и печаль, он только раздражал его своими глупыми детскими бреднями. Возможно, будь это Лоэн, Иллуга бы пригласил его к себе в гнездо, разрешил бы уткнуться в свой живот и гладил бы по голове, пока старший не забудет о своих беспокойствах. Или, будь это Лаума, Иллуга бы погладил её по руке, обнял за талию и прижался щекой к её, мурлыча. От мысли проделать всё это с господином Флинсом у него скрутило живот. Конечно, если бы это потребовалось, Иллуга бы пустил его в своё гнездо: когда-то давно он прочитал в одном учебнике, что уют и феромоны омеги лучше всего успокаивают тревожных альф. Вот только… Он боялся, что господин Флинс с отвращением поморщится от одного запаха и неряшливого вида гнезда такого уродливого существа. — Вовсе нет. — Качает он головой, стараясь скрыть собственную горечь, забывая, как легко его эмоции передаёт запах. — Невозможно держать всё в себе. Даже если вы уже взрослый, это не значит, что вы не имеете права на чувства. Иллуга не умел красиво говорить, правдоподобно лгать и выказывать фальшивое участие. Но он всегда был честен, а ещё остро ощущал чужие страдания и без задней мысли принимал их за свои. По какой-то причине вид господина Флинса, не несчастного, но очень близкого к пропасти, заставлял это пушистое существо внутри него грустно скрести стены и хотеть что-нибудь сделать для него. Альфа, до этого наблюдавший за ним одновременно настороженно и заинтриговано, внезапно рассмеялся. — Ты призываешь меня поплакать, звёздный свет? — Показная беззаботность должна была заверить Иллугу, что всё хорошо, свести на нет любые подозрения. Но Иллуга прекрасно знал, что это за уловка: в какой-то степени их ночные «свидания» помогали ему понемногу изучать господина Флинса. На дне золотых глаз он видел просьбу, — тихую, печальную, которую альфа боялся произнести вслух, чтобы тщательно выстроенная стена не покосилась и не разрушилась. Иллуга желал дать ему утешение. Он желал взять его за руку и вывести из темноты, но вместо этого впился ногтями в колени. — Я только хотел сказать, что лучше выговориться, чем томиться в плохих эмоциях. — Начинает он, смущённо потирая шею и теребя чёрную ленту на ней, — за своей нервозностью даже не замечает, как привлекает этим бессознательным жестом тяжёлый взгляд, как на серебряном набалдашнике трости крепче сжимаются пальцы. — Когда мне грустно или страшно, я всегда иду к Лоэну и рассказываю ему. Он решает поднять голову, чтобы столкнуться со странным выражением на бледном лице: смесь растерянности и стоической отстранённости, за которую альфа продолжал цепляться и которая, очевидно, подводила его. — И я не думаю, что это признак слабости. — Продолжает он твёрже, внезапно обретя голос. Возможно, это было осознание, что его впервые слушают, внимательно, без осуждения, просто слушают, — как будто он имеет значение. — Может, даже наоборот. Проходит долгая минута, в течение которой они не мигая смотрят друг на друга. Альфа задумчиво хмыкает и отворачивается к окну. Тусклый лунный свет смягчает эти удивительно приятные черты, волны непослушных волос опускаются на крепкие плечи, золотые глаза отрешённо устремляются вдаль. Иллуга думает, что из всех людей, которых он когда-либо встречал, господина Флинса читать сложнее всего. Он ведёт беседу по заранее продуманной траектории так, чтобы она не касалась его лично, но при этом никто не усомнился в его искренности. Возможно, в этом и проблема, — господин Флинс неискренен даже с самим с собой, и это причиняет ему боль. Когда омега решает, что уже не дождётся ответа, и разочарованно берётся за ручку дверцы, голос звучит ниже, тяжелее, как сама скорбь: — Я потерял кое-что, звёздный свет, — Иллуга оборачивается, изумлённо хлопая ресницами, находя статный профиль всемогущего дворянина не печально поникшим, но очень и очень близким к этому. — Самого дорогого мне человека. Его плечи по-прежнему расправлены, а лицо безмятежно и безупречно, и всё же он так не похож на ту восковую фигуру с учтиво-прохладной улыбкой и пустыми глазницами, которую Иллуга наблюдал за обедами, из окна своей спальни и в кабинете отца. Господин Флинс выглядит как человек, и ему это очень идёт. Омега замечает крепкую хватку пальцев на набалдашнике и чувствует желание накрыть их своей ладошкой, разгладить маленькую складку меж его бровей пальцами, — Лаума всегда так делает, чтобы его утешить, а ещё окружает его своим запахом. Он почти позволяет себе, вовремя удерживая себя за запястье. — Мне очень жаль. — Вместо этого шепчет мальчик, пытаясь вложить в это как можно больше из той бури, что сейчас ревёт внутри. Это не передать словами, но, если бы это было возможно, Иллуга не раздумывая бы забрал его боль себе. Однако он не мог не задаться вопросом, кого имеет в виду альфа. Кто-то из родных? Из друзей? Товарищей? Кто-то из тех, с кем господин Флинс рос, играя в рыцарей на заднем дворе, уминая малиновые пироги, мечтая о приключениях у разожжённого камина, сбегая с уроков, чтобы в знойный день вместе укрыться в тени старого дуба. Или, может быть, это был кто-то другой? Привязанность иного рода, тоска по определённому лицу и запаху. Может быть, только может быть, у господина Флинса где-то глубоко внутри теплилась хрупкая эмоция, предназначенная для одной единственной омеги, которой теперь нет в живых, и это заставляет его грустить. Иллуга не понимает, почему эта мысль ранит в разы сильнее, почему представлять эти глаза на ком-то ещё так тяжело. Изнутри его грызёт любопытство и что-то ещё. Что-то тёмное, некрасивое и незнакомое. А как же Лоэн? Разве господин Флинс не любил его? Не собирался жениться на нём, когда придёт время? Иллуга так долго представлял себе их детей с милыми родинками под золотыми глазками, пухлых, лезущих к нему на руки. Он представлял господина Флинса отцом, — возможно, чаще, чем сам замечал. Он был бы добрым, правда? Ведь он так добр с Иллугой, который не имеет к нему никакого отношения, так что, очевидно, он бы любил своих щенков. Альфа баловал бы их сладостями и книгами, читал сказки своим глубоким убаюкивающим голосом, сажал к себе на колени и утыкался носом в шею, чтобы вдохнуть их общий запах. Он был бы всем тем, чем Никита никогда не был. (Оглядываясь назад, в этих фантазиях никогда не было Лоэна.) — Мы ожидали этого. — Омега вздрагивает при звуке его голоса, картины господина Флинса с детьми перед глазами рассыпаются в пыль. — В конце концов, она была прикована к постели последние пятнадцать лет. — Альфа отворачивается от окна, встречаясь с ним взглядами, — Иллуга физически ощущает, как проваливается в эти золотые омуты, непривычно серьёзные и честные. — Но ничто не может подготовить нас к смерти матери. К горлу подкатывает желчь. Иллуга не совсем понимает, каково это, — потерять мать. Он никогда не видел её, не чувствовал её любящих рук, не слышал её звонкого смеха. Всё, что он знал о ней, это то, что он её убил. И всё же тоска съедала его каждый раз, когда Лаума рассказывала о её добром сердце, о том, как она делила свою любовь поровну на всех, какая она была прекрасная и благородная, единственная в своём роде душа. Иллуге хотелось бы познакомиться с ней. Попросить прощения, может быть, — ведь именно по его вине она скончалась, так и не вкусив жизнь. Она бы ругала Лоэна, когда он набрасывался, пусть и в шутку, с кулаками на младшего брата? С какой начинкой были бы её именинные пироги? Лаума обычно печёт с малиной, и Иллуге они очень нравятся. Он никогда не знал её, но от этого не меньше скучал. Боль Флинса, который знал тепло матери, который похоронил её собственными руками, должно быть, была в разы тяжелее. — Я не думаю, что вы её потеряли. Глаза Флинса, затуманенные мрачными мыслями, проясняются и устремляются к Иллуге. Губы трогает улыбка, которая, вопреки стараниям, на вкус, как горечь. — Правда? — Устало интересуется он, облокотившись на окно и подперев рукой голову. Иллуга краснеет и опускает взгляд. Он не хотел привлекать такое внимание, — каждый раз, стоило альфе так взглянуть на него, в животе взволнованно шевелилось мягкое и пушистое: оно ласково мурлыкало и довольно скреблось, как котёнок, которого погладили по спинке. Именно это существо подначивало его развеселить альфу, сделать для него что-то хорошее, чтобы он не грустил. Поэтому он и открыл свой рот, — глупый. Сейчас он скажет какую-то детскую чушь, и господин Флинс в очередной раз убедится, что он просто неразумный мальчишка, до сих пор верящий в сказки. Но отступать было некуда, — он уже проболтался. — Лаума говорит, что после смерти души становятся звёздами. — Тихо начинает он, бессознательно возвращаясь к тереблению ленты на горле, — кожа под ней горела, объятая непонятно откуда взявшимся жаром, желёзы ныли, умоляя об освобождении и о чём-то ещё. — Пока ты помнишь человека, его душа остаётся гореть и оберегает тебя. Так, куда бы ты ни пошёл, он следует за тобой. Он чувствует, как редеют его щёки, как сбивается дыхание: от неподъемного стыда за собственную наивность, от духоты и тепла, разливающегося по венам. Воздух кажется раскалённым, обжигает горло, и Иллуга облизывает губы. Он поднимает голову, ожидая смеха, осуждения, чего угодно, но только не золотых глаз, таких же затуманенных, как сознание Иллуги, неотрывно, с терпением хищника провожающих движение его языка. Флинс, опомнившись, сталкивается с ним взглядами: он не пытается улыбаться, а задумчиво изучает его глазами, как будто видит в первый раз. Словно у него не было подходящего амплуа для такого случая, и эта неподготовленность застала врасплох его самого. — Мне нравится верить в это, потому что я хотел бы, чтобы мама была рядом со мной. Лаума говорит, что он встретится с ней, когда проживёт достойную жизнь, состарится и так же спокойно предастся вечному сну. Иллуга верит, что где-то там, среди звёзд, они найдут свой кусочек неба, чтобы воссоединиться и найти покой. Господин Флинс не отвечает. От него больше не пахнет скорбью, вместо этого, кажется, в крохотном пространстве между их телами расцветают весенние цветы. — Тебе понравилась книга? Внезапный вопрос сбивает с толку. Он удивлённо вскидывает голову, замечая взгляд дворянина на упомянутой книге, забытой на тощих коленях омеги. Иллуга не знает, следует ли сказать правду: с того самого дня, как она оказалась у него в руках, книга не покидала его постели. Он перечитывал её в тусклом свете свеч и луны, спал в обнимку в своём гнезде, а потом перечитывал снова. Ему нравились цветные картинки в ней, а ещё чувство собственной значимости, которое она дарила: шаг за шагом, спотыкаясь, он познавал мир взрослых, прослеживая связи и тонкости политики и экономики, и каждый раз едва сдерживался, чтобы не поправить отца за столом, когда тот по ошибке называл тарифы пошлинами и наоборот. — Она сложная. — В итоге говорит он, пожимая плечами. — Много незнакомых слов. Я прочитал её, хотя многое всё ещё не понятно. — Что-нибудь конкретное? — Уточняет альфа, и почему-то это звучит не как ещё одна пустая любезность, — ему действительно интересно. Интересно мнение Иллуги. Мальчик пытается припомнить вопросы, которые возникали у него по мере углубления в книгу, но, как назло, ничего не приходит на ум. В голове только приятная пустота от тепла тела рядом и дурманящего запаха тлеющего дерева и петрикора. В мозгу что-то щёлкает. У Иллуги есть что-то абсолютно конкретное. — Политические браки. — Он старается звучать безмятежно и бросает незаметный взгляд на собеседника, оценивая реакцию. — Мне они показались странными. Словно догадываясь, к чему он клонит, господин Флинс загадочно улыбается. Золотые глаза превращаются в светящиеся щёлочки. — Вот как? — Он снова облокачивается на окно, подпирая голову ладонью, как будто Иллуга собирается развеять его уныние какой-нибудь глупой детской сказкой. Иллуга вцепляется пальцами в колени, отчего-то нервничая. — Обычно политический брак подразумевает союз равных по статусу и финансовому положению семей для достижения взаимной выгоды. — Он цитирует ровно то, что было в книге, медленно смакуя каждое слово, боясь что-то упустить. — Каждая сторона должна получить что-то от другой. Это не пришло ему в голову в один миг, — он думал об этом ночами, тщательно и тщетно. В одном из учебников Лоэна говорилось о самых знаменитых фамилиях, ведущих род от начала времён, могущественных монархах и о том, как они меняли этот мир. Флинсы были древним родом, который стоял у истоков истории Нод Края: они происходили от правящей династии и несли в себе королевскую кровь, располагали обширными владениями на юге, контролировали столичный порт, предоставляли страхование половине иностранных импортёров и потому обладали влиянием, с которым не могла соперничать монаршая семья. Он смотрит на свои прохудалые балетки. Изношенные, обшарпанные, потемневшие от въевшейся земли, с торчащими нитками тут и там, — они были сшиты на вырост, и нога Иллуги всё ещё тонула в них. Не идут ни в какое сравнение с до блеска начищенной парой чёрных дорогих туфель, сделанных на заказ в каком-нибудь столичном ателье. Ни в одной категории они не были равными. — В чём ваша выгода? Без преувеличения Лоэн был самым прекрасным существом, которое Иллуге доводилось встречать: золотистая ровная кожа, шелковистые виридиановые волосы, зелёные глаза с очаровательным кошачьим прищуром, аккуратная полоска розовых губ, подтянутое стройное тело. Сообразительный и смышлённый, игривый и кокетливый, утончённый и изысканный, — он был всем, чего хотят альфы, всем, чем Иллуга никогда не станет. Лоэну почти пятнадцать, и он цветёт. Альфы из деревни по-прежнему ведут войну за его внимание, устраивают демонстративные бои под тем самым окном, из которого раз в день на несколько минут выглядывает, скучающе подперев щёку ладошкой, омега с лицом ангела. Иллуга бы не удивился, если бы какой-нибудь богатый столичный дворянин пересёк все океаны мира ради того, чтобы просить руки его старшего брата. Он бы поверил, что господин Флинс влюбился в него с первого взгляда, предвидев, насколько обворожительным вырастет Лоэн. Это была бы красивая история, совсем как настоящая сказка о добром принце, прекрасной принцессе и их чудных малышах с золотыми глазами. Он бы хотел, чтобы это было правдой. Только… «Об этом пока рано говорить наверняка, но… возможно, я скоро выйду замуж». Они обручились значительно раньше, чем встретились. И пусть они явно пришлись друг другу по душе, Иллуге необходимо было удостовериться, — в чём именно он пока и сам не знал. Что он знал наверняка, так это то, что правда в любом случае его обожжёт. Правый уголок губ дёргается вверх, превращая идеально безмятежную маску в нечто зловещее и даже плотоядное. — Я скажу тебе, звёздный свет, но ты тоже должен отдать кое-что взамен. — Слишком охотно соглашается господин Флинс, его бархатистый голос льётся в уши, как медовая потока, усыпляя бдительность. — Как ты правильно заметил, мы оба должны получить выгоду. Таковы законы взрослого мира. Иллуга озадаченно сводит брови. — У меня нет монет. — Сразу предупреждает он: Никита не имел привычки сорить деньгами, выслуженными кровью и потом, поэтому у мальчиков никогда не водилось собственного золота. Если быть до конца честным, у Иллуги вряд ли нашлось бы хоть что-то, стоящее внимания такого человека, как господин Флинс. Что-то, что могло бы удержать его интерес, что-то, что он нашёл бы достойным своего мимолётного взгляда. Альфа смеётся над ним: гулкий, глубокий, непривычно возбуждённый звук заполняет пространство и растворяется в воздухе. Иллуге очень хочется услышать это снова. — О нет, прелесть, я не нуждаюсь в деньгах. — Он качает головой с лукавой улыбкой, золотые омуты превращаются в ласковые щёлочки, скрывающие то, как на самом их дне прямо сейчас зарождается буря. Омега думает, что они похожи на те сумерские цветы с сочными пёстрыми бутонами, которые приманивают и поедают насекомых, скрывая уродливые помыслы за изящной обёрткой и сахарным запахом. Лис, притворившийся кроликом. — Всего-навсего эта милая штучка у тебя на горле. Иллуга застывает, разомкнув губы и изумлённо хлопая ресницами. Его пальцы нащупывают чёрную ленту, плотно облегающую шею, артерии и брачную железу. За год непрерывного ношения он и правда привык к её присутствию, как и обещала Лаума, хотя это вовсе не значит, что раздражение куда-то ушло. Он знал, что это было необходимо, это было правильно, вдобавок, лента на самом уязвимом месте дарила ему чувство безопасности. Расстаться с ней на глазах у другого человека, — на глазах у альфы, — как минимум, было неприлично. Иллуга в этом мире ещё многого не понимал и жил, следуя инстинктам, которые сейчас оглушительно кричали ему о чём-то, сливаясь в неразборчивый сонм. Нутро сжималось от волнения странного рода, как замирает и дрожит небо, прежде чем его поглотит пламя. Он проводит пальцем по вышитым златокрылым птицам, напоминающим его старого друга, который любил купаться в сухой земле, греться под лучами солнца на макушке одного маленького мальчика и клевать ягоды в огороде. Аэдона нет уже семь лет, но Иллуга по сей день ищет в новорождённых цыплятах знакомое лицо. Он носит эту ленту уже почти неделю, — она впитала его пот и феромоны, и теперь наверняка неприятно пахла. Ему не жалко для господина Флинса практически ничего, но трогать то, что ещё надолго сохранит запах его тела, альфе будет противно. — Она грязная. — Возражает омега, стыд разливается по его щекам. — Если подождёте, я принесу новую… Конечно, на них другие узоры, но, по крайней мере, они не воняют. — Меня устроит эта. — С мягкой настойчивостью он даёт понять, что не рассматривает торг. Иллуга сокрушённо вздыхает и нащупывает крохотную застёжку на краю, — золотые глаза провожают каждое его действие, от них попросту не скрыться. Воздух взрывается спелой грушей, нежностью ландышей и мёдом. Он смотрит на кусок чёрной ткани в своих подрагивающих пальцах и прерывисто выдыхает весь воздух из лёгких. От того, как мгновенно его запах заполняет пространство, вплетаясь в чужой, голова становится лёгкой, да и тело кажется таким невесомым, слепленным из ваты. Первые секунды он чувствует панику и уязвимость, но, когда ничего не происходит, он вдыхает свободу. Иллуга преодолевает смущение и поворачивается к альфе рядом с собой. Господин Флинс без слов протягивает руку в перчатке, — если бы омега был более собран, то заметил бы, какими рваными выглядят его движения, как нетерпеливо подрагивают кончики пальцев. Он послушно кладёт ленту на ожидающую ладонь. Возможно, ему просто чудится, но во мраке золото его обычно спокойных глаз льётся подобно раскалённой янтарной магме, — Иллуга читал, как велико её бедствие, как она стирает с лица земли города и народы. Возможно, ему просто чудится, ведь не может быть такого, чтобы человек был похож на зверя, даже если его клыки достаточно остры, чтобы прокусить шею. Низ живота сводит горячей судорогой. Иллуга хочет, чтобы это прекратилось. Господин Флинс пристально рассматривает узор на своём трофее, проходясь пальцами по жёлтым ниткам, потирает ткань на пробу и в конце концов убирает в карман пальто на груди. Омега ёрзает на своём месте, впиваясь пальцами в костлявые колени, и сглатывает вязкую слюну. — Каким, по-твоему, должен быть король, звёздный свет? — Устоявшуюся тишину нарушает глубокий безмятежный голос альфы, в котором не было ни следа того напряжения, которое Иллуга всё ещё ощущал в воздухе. Он хмурится, пытаясь игнорировать то, как прохладный иней обвивается вокруг шеи. Не то чтобы у него не было времени размышлять о таких вопросах, но Иллугу никогда не интересовал ни король, ни столица, ни сложные дела, которые они ведут и за счёт которых каждый день поедают пирожные. Он жил на севере, в небольшом двухэтажном каменном доме, слишком далеко от этой роскоши. Тем не менее, он читал сказки про попавших в беду принцесс и их отцов, глубоко скорбящих, добросердечных стариков, и многому оттуда научился. — Мудрым? — Неуверенно предлагает он, поджимая губы. Как и всегда, он не знает, что от него хотят услышать. — И справедливым, наверное. Он должен заботиться о подданных и защищать их. — Ты абсолютно прав. — Господин Флинс улыбается с некой гордостью, и от этого омега смущённо краснеет, не зная, куда себя деть. — Тот, кто главенствует над всеми, несёт самую большую ответственность. Мы служим ему, а он взамен защищает наши интересы. Это и есть взаимовыгода, не так ли? Иллуга запоздало кивает, потупив взгляд, — в конце концов, он успел попробовать обмен выгодой на вкус. — К сожалению, иногда люди забывают о своих обязанностях. — Досадливо вздыхает молодой человек, даже если в его острых глазах нет ни капли сожаления. — Даже король не может скрыться от правосудия. Омега мог сказать, к чему это было, и на долю секунды увидел. Охваченные пожаром непреступные стены. Поседевший отец, привязанный к позорному столбу, как диковинный зверь. Собственные руки, оставляющие полосы на чужой широкой спине в полумраке спальни. Голова, отделённая от тела, и белокурый рыцарь, утирающий кровь с лица. Иллуга слышит звенящую тишину. Ему холодно и страшно, и он идёт наощупь, пока не находит выход в мир живых. (Чьи это воспоминания?) — Наш король ничего не сделал. — Дрожащим голосом возражает он, даже если не знает абсолютно ничего. Ему просто не хочется во всё это верить. Не хочется становиться частью хаоса, который вот-вот разрушит их жизни. Бархатистый смех раздражает чувствительный слух, ему хочется закрыть уши и глаза. — Поверь мне, звёздный свет, если я начну перечислять его преступления против нас всех, мы с тобой застрянем здесь до рассвета. — И что вы собираетесь делать? — Иллуга задирает голову, встречаясь с ним взглядами. Господин Флинс оценивающе склоняет голову на бок: — У меня есть собственный полк. У моих… хороших друзей — тоже. Но чтобы противостоять сторонникам короля, нам нужна армия. Мальчик хмурит брови, детали огромного пазла не укладываются в его невинной детской головке. — Армия подчиняется королю. Губы альфы трогает снисходительная улыбка, будто он заранее знал, что Иллуга скажет именно так. — Формально. — Соглашается господин Флинс, кивая. — Но кому они доверяют свои жизни? — Удерживая на себе взгляд этих по-детски невинных любопытствующих глаз, он понижает голос. — Конечно же, человеку, которого они знают в лицо. Гадкое предчувствие поднимается из недр его существа. Он хочет повернуть время вспять, чтобы никогда не знать правды. — Возможно, генералу, который вместе с ними проливал кровь, — неопределённо заканчивает господин Флинс, но Иллуга понимает. «Как думаешь, почему ты живёшь здесь?» «Потому что здесь мой дом?» Он вспоминает, как север выглядит на карте: серое пятно, окружённое морями, совершенно неприметное на фоне величественных очертаний материков. Чтобы приехать сюда, нужна веская причина, и это точно не благотворительное предложение руки и сердца сыну безродного генерала. Господина Флинса вовсе не интересовал Лоэн. Ему нужен был Никита. Чужой голос, подобно пророчеству, продолжал давить на черепную коробку: — Скажи, звёздный свет, за кем они пойдут, когда поймут, что их король сошёл с ума? Иллуга не знал, что такое война, но его отец прошёл две из них и это не сделало его счастливым. У него остались шрамы, которые ныли, воспоминания, с которыми он научился жить. Иллуга знал, что на войне умирают, а Никита больше не молод. Однако было кое-что ещё. Омега находит серебряную полоску обручального кольца на безымянном пальце, — обещание. Даже если они обручились прежде, чем встретились, чувства его старшего брата были искренни, и для Иллуги они стояли превыше всего. — Лоэн много говорит о вас. — Признаётся он неожиданно даже для себя. Мальчик ощущает на себе пытливый взгляд с блеском веселья на дне и слегка краснеет, потирая пальцы. — С такими горящими глазами читает каждое письмо, которое вы присылаете. Редко что-то может настолько увлечь его. Иллуга любит наблюдать за ним в такие моменты: у Лоэна обворожительная дерзкая улыбка, заразительный смех, блестящие зелёные глаза, которые одинаково нежны и жестоки. Он показывает младшему брату все подарки от своего жениха и делится сладостями. Он лучший человек в жизни Иллуги, и господину Флинсу очень повезло держать его сердце в своих руках. Иллуга многого не понимает в этом мире, он всё ещё учится, но влечение между ними трудно не заметить. — Я думаю, вы очень дороги ему. — Он не узнаёт собственный голос, взрослый и уверенный. Если бы ему довелось прямо сейчас увидеть собственные глаза, он бы их тоже не узнал. — Поэтому, пожалуйста, никогда не говорите ему того, что рассказали мне. Это разобьёт Лоэну сердце, а Иллуга этого не хочет. Он слишком поздно замечает шорох рядом с собой, и, подняв взгляд, встречает странное выражение в чужих глазах. Пальцы в перчатке замирают над бледной щекой, не касаясь — не смея коснуться — безмятежной родинки под веком. Иллуга боится сделать вдох, когда бледное лицо, прекрасная мраморная скульптура, склоняется чуть ближе, заботливо оставляя пространство, — господин Флинс никогда бы не загнал его в угол, не спросив разрешения, и не причинил боль. Иллуга доверяет ему слишком многое. — Не понимаю, как он мог прятать тебя так далеко. — Его приглушённый полушёпот — ядовитая потока горечи и сожаления о том, чего нельзя изменить. — Как будто я не имел права даже знать… От крепкого бедра, почти прижатого к собственному, исходит щекочущее тепло. На мгновение ему кажется, что альфа хочет сделать что-то ещё, — Иллуга чувствует, как за бледно-розовыми, плотно сжатыми губами пульсируют острые зубы. Он не знает, почему сам прикрывает глаза и неуверенно склоняет голову к плечу: багряные пряди соскальзывают, обнажая участок кожи. Что бы ни хотел сделать господин Флинс, он позволит ему, потому что это не причинит ему вреда. (Правда?) Он этого не делает. Когда спустя минуту ничего не происходит, Иллуга открывает глаза: альфа величественно восседает на своём прежнем месте у окна, такой же собранный, эфемерный и недосягаемый, как и всегда. Словно всё это ему привиделось. А может, так и было? — Значит, звёздный свет проделал такой длинный и опасный путь, чтобы вернуть мне книгу? — Преувеличенно тронуто господин Флинс прикладывает руку к сердцу. — Признаю, я польщён, но разве мы не договорились, что она останется у тебя? Омега, помедлив, качает головой: — Я уже прочитал её. Она мне больше не нужна. Вопреки собственным словам, пальцы жадно очерчивают теснённые буквы на обложке, будто в последний раз. Мысль о том, чтобы расстаться с единственной ниточкой, ведущей к этому человеку, вгоняла в новый приступ паники. Как будто ему снова было шесть: хохочущий Лоэн, дразняще размахивая игрушкой перед его носом, отдалялся прочь, пока спотыкающийся о слабые короткие ноги Иллуга, заливаясь слезами, изо всех сил пытался его догнать. — Тогда пусть это будет подарком. — Заключает господин Флинс с непринуждённой лёгкостью, бледно-розовая полоска губ изгибается в меланхоличной улыбке, когда он понижает тон: — Даже если ты заслуживаешь куда больше, чем просто старая книга. — Не вижу ничего плохого в книгах. — Хмуро парирует Иллуга, прижимая свою к груди так, будто её собираются забрать. — По крайней мере, они лучше каких-то камней. Поздно осознав собственную дерзость, омега прикусывает язык: должно быть, в глазах господина Флинса он выглядит как причудливая дикая зверушка, сбежавшая из лесу. Альфа на мгновение застывает, совершенно обескураженный, а потом запрокидывает голову и заливается хохотом. Мальчик изумлённо наблюдает за движением выступа кадыка и удивительно красивых ямочек на щеках (они всегда там были?..), за дрожью длинных ресниц и слезинками в уголках глаз. Иллуга думает, что сейчас господин Флинс больше похож на человека, чем когда-либо. Их прерывает резкий стук в дверь, от которого омега отшатывается ближе к безопасному теплу рядом с собой, — инстинкты. Широкая ладонь накрывает его острое плечо почти защитно, аромат инеевых цветов и дерева заполняет лёгкие, и это успокаивает даже лучше колыбельных Лаумы. — Ваша Светлость, — приглушённый голос кучера сквозит любезностью. — Корабль отплывает через четыре часа. Иллуга вздрагивает, как будто в грудь вбили ржавый гвоздь. Вот и всё. Он переводит жалостливый взгляд на господина Флинса, словно умоляя сказать, что всё не так, как кажется: он не уезжает опять куда-то очень далеко или, по крайней мере, не сейчас. Альфа давит извиняющуюся улыбку. — Боюсь, меня ждут в другом месте. — Заключает он неохотно, убирая руку с плеча Иллуги, — там, где прикоснулись его пальцы, боль, как от ожога. — Время неумолимо, когда мы смакуем жизнь. Так же, как он забрался внутрь, широкая ладонь надёжно поддерживает его, помогая сойти на землю. Иллуга снова чувствует холод, пробирающийся под одежду, налетевший ветер треплет его отросшие волосы, кучер исподлобья с немым укором смотрит на его оголённую шею и что-то бурчит себе под нос, но всё это его не беспокоит. — Когда вы приедете снова? — Он теребит нитку кардигана, отчаянно пытаясь не покраснеть от того, насколько глупым, должно быть, выглядит. С чего вообще его должно интересовать подобное? Господин Флинс тихонько смеётся, золотые омуты мерцают волшебным светом. — Зависит от того, как сильно звёздный свет будет ждать меня. Иллуга не совсем понимает, как это взаимосвязано, но не задаёт лишних вопросов, чтобы не показаться ещё большим дураком. В любом случае, альфа, кажется, в куда лучшем расположении духа, чем был утром, и это не может не принести облегчения. — Вам больше не грустно. — Заключает он вслух, и тут же испытывает желание ударить себя по голове. Это прозвучало слишком фамильярно? Лицо господина Флинса на долю секунды принимает странное выражение, прежде чем лёгкая загадочная улыбка трогает его губы. — Красивые вещи смягчают сердце. — Всё, что он отвечает, и Иллуга решает, что это одна из тех заумных вещей, которые не несут особого смысла. Взрослые всегда так общаются, а господин Флинс очень любит рассуждать окольными изречениями. «Сколько это займёт?» Кучер взмахивает хлыстом, со свистом рассекая воздух, вороная шестёрка, взревев, трогается с места. Омега взволнованно сцепляет пальцы за спиной и прикусывает губы. Под рёбрами надрывно воет и скребётся пушистое существо, и даже если Иллуге тринадцать, он не способен дать этому имя. «Год. Может, два.» Это слишком долго. Возможно, когда господин Флинс приедет снова, Иллуга изменится: не станет впалого бледного живота, острых плеч, по-детски пухлых щёк и коротко остриженных волос. Возможно, они оба изменятся, и альфа научится смеяться, скорбеть и жить. Даже когда экипаж скрывается за чернильным горизонтом, даже когда небо заходится розовой пылью, Иллуга стоит там, тоскливо глядя им вслед. Он уже ждал.