Соль твоего комплимента

Поместье Камисато встретило это тёплое летнее утро безмятежной тишиной: даже редкие слуги, дóлжные бодрствовать с первых лучей солнца, работали незаметно, практически бесшумно, точно опасаясь нарушить хрупкость такого бесценного момента, ведь уже несколько часов спустя мягкое тепло утра плавно, но беспощадно перетечёт в полуденный зной, который продержится над землёй Наруками удушающе горячим влажным облаком до позднего вечера и рассеется в непроглядной тьме летней ночи. Но только частью ― за плотно закрытыми фусумами многих спален жара с наступлением темноты лишь нарастала. Аято покинул постель рано, привычно проснувшись для утреннего туалета в интимно сонной пустоте поместья и пока не вполне привычно вынырнув из-под руки неосознанно обнимавшей его Тиори, которая спала неизменно крепко, ― вчерашняя ночь отнюдь не была уже их первой, однако самый факт нахождения её рядом всякий раз странно трогал его сердце и казался равновелико необходимым и необыкновенным. Думать об этом комиссар, впрочем, избегал ― не дай Электро Архонт, эта его большая маленькая слабость решит вдруг отразиться на его аристократически безупречном лице, своенравная, бесцеремонная и в этом прекрасная, как и сама Тиори. Сегодня, впрочем, с некоторым неудовольствием оглядев в зеркале своё лицо, Аято, дабы и далее сохранять его аристократическую безупречность, аккуратно нанёс на подбородок и нижние скулы ароматную белую пенку из слизи слайма, секрета морского гриба и цвета сакуры и взял в руку небольшое, но очень острое одноразовое лезвие ― хотя в рамках полномасштабного культурного обмена с Фонтейном соответствующие проекты уже были инициированы, бритвенных станков в Инадзуме производить ещё не начали. Безотрывно глядя на своё отражение, Аято практически невесомо приложил к размягчившейся коже лезвие и аккуратно, очень медленно повёл им вдоль линии нижней челюсти: бритьё, в силу того что заниматься им приходилось нечасто, да и в целом волосы на лице комиссара расти начали в то время, когда их уже не ждали, неизменно требовало от него серьёзной концентрации, вероятно, даже большей, чем в обращении с мечом ― регулярные тренировки на манекенах с Хараном гэппаку фуцу и спарринги с другими умелыми бойцами неминуемо отточили движения до автоматизма, какого явно недоставало Аято здесь и сейчас. В таком свете он мог только поблагодарить себя за привычку заниматься туалетом в часы, когда, как правило, любые иные дела ещё позволяли отлагательства, а обитатели поместья, которые могли бы помешать ему, ― и Тиори, кицунэ её дери, в частности! ― бóльшей своей частью досматривали отнюдь не последний сон. Впрочем, не зря в Инадзуме, самой восточной и потому первой встречающей рассвет земле Тейвата, уже несколько столетий бытовала поговорка “вспомнишь солнце ― вот и лучик”. Не успел Аято даже вскользь подумать о своей очаровательно несносной любовнице ― видит сёгун, на самом деле она только из вредности лишала его права величать её своей супругой, ― как фусума за его спиной отъехала в сторону и безо всякого зазрения совести, в поместье столь значимой политической фигуры непременно дóлжной быть даже у двери, обнаружила на своём пороге Тиори, сонную, немного помятую, облачённую во всё тот же нэмаки на голое тело, в котором она спала, растрёпанную и всё же ― Тиори. От неожиданности Аято дёрнулся в инстинктивном порыве обернуться и проверить, не мерещится ли ему это внезапное явление Райдэн Эи народу в зеркале, и тут же ощутил, как лезвие, о котором он в этот миг так неблагополучно забыл, мстительно резануло ему подбородок ― уголок губ комиссара невольно дёрнулся от боли, но ничем более он её не выказал, стойко встретив хмурую заспанную мину любовницы своей обыкновенной лисьей улыбочкой, так выгодно подчёркиваемой тёмной родинкой под губой. ― Какая неожиданность, ― на грани с искренностью заговорил Аято, ― наша госпожа громоподобная закройщица изволила проснуться раньше, чем Тома поставил вариться на обед свой фирменный мисо-суп, ― думая о том, как по его строгому наказу управляющий без ведома женщины готовил для неё отдельную порцию, без добавления лука, комиссар ненавязчиво прятал ранку за толстым слоем пены, уже начавшей розоветь, и не переставал двусмысленно улыбаться. ― Чем обязаны? И ожидать ли по такому поводу выпадение снега средь лета? Тиори смерила его уничтожающим взглядом, затем вошла, разумеется, не спросив разрешения, заправила за уши волосы, пару раз моргнула, повела назад плечами, разминаясь, и лишь после этого соблаговолила ответить: ― Лето летом, господин Камисато, ― голос её звучал хрипловато и потрясающе язвительно, ― а постель без твоей бессовестной физиономии рядом такая же холодная, как те завтраки, что ты приносишь мне с кухни под видом несказанной заботы, ― последние два слова Тиори проговорила нарочито насмешливо, закатив глаза, видимо, чтобы Аято, не дай Архонты, не воспринял её излияния всерьёз, и по той же причине поторопилась сменить тему: ― А ты что здесь делаешь, ― шагнув вперёд, она прищурилась ― частое шитьё по ночам, как ни крути, было беспощадно к её зрению, ― бреешься что ли? Я думала, тебе нечего, ― женщина ухмыльнулась, предвосхищая неминуемый подкол. ― Неужто юношеские усики на старости лет проклевываться начали? Аято только хмыкнул в ответ ― эта шутка была слишком банальной и предсказуемой, чтобы он не сумел её парировать, а указание на преклонность его тридцати лет из уст ровесницы внимания и вовсе не заслуживало. ― Усики? ― переспросил комиссар будто бы невинно. ― Соответствующий пропуск у меня есть и без них, ― спросонья Тиори не сразу поняла, что он имел ввиду, а потому не успела пожурить его за настолько похабный намёк, чем Аято с радостью и воспользовался: ― Вообще, у меня действительно практически не растут волосы на лице, только иногда появляется немного на подбородке, ― он прибавил пены, ― видимо, при определенном гормональном фоне. Но они, знаешь ли, ― глава Ясиро напустил на глаза лёгкий флёр печали, точно скрепя сердце признавался в постыдном для себя несовершенстве, ― не особенно солидные и лицеприятные ― предпочитаю сбривать. ― Вот как, ― хмыкнула Тиори, не выказывая, впрочем, прямой насмешки. Поразительная снисходительность для громоподобной закройщицы! Подойдя к Аято, старательно изображавшему кипучую деятельность по борьбе с не особенно солидными волосками на подбородке, а на деле только пытавшемуся не дать ей увидеть ранку, женщина пристроилась сбоку и, слегка сжав плечи возлюбленного, как-то странно улыбнулась их отражению в широком и почти даже не забрызганном зеркале. ― Знаешь что, ― Тиори медленно, но безжалостно усилила хватку так, что Аято явственно ощутил углубляющиеся уколы её остреньких ноготков сквозь ткань своего нэмаки. ― Хотела бы я, чтоб у меня между ног так же волосы росли, как ты тут о себе живописуешь. Тогда, может быть, я куда чаще наблюдала бы там твоё, ― отняв на миг одну руку, она демонстративно повела двумя пальцами вверх и вниз, ― “недевственное”, но крайне занятое лицо. Связалась на свою голову..! ― будто не выдержав собственного напускного пафоса, Тиори не в тему сладко зевнула, чем ― а ещё больше последовавшим сразу после смущением ― вызвала у комиссара улыбку, правда, уже не особенно внятную за напоминающими гротескную бороду сумерского торговца помидорами слоями пены для бритья на лице. ― Мне казалось, дорогая, ― проговорил он, как ни в чём не бывало, ― что ты куда менее скромна в демонстрации своих желаний. В особенности тех, ― Аято хитро сощурился, внимательно наблюдая за выражением лица Тиори в зеркале, ― на исполнение которых лично мною никоим образом не влияет то, сколько у тебя там волос. То, как резко расширились её зрачки и вздрогнули бёдра в этот момент, ценнее всех сокровищ, что только мог позволить себе один из самых влиятельных членов Трикомиссии, и Аято наслаждается плохо скрываемым смятением своей женщины так же искренне, как солоноватыми соками её идеально неидеального тела и теми до алых щёк Томы впоследствии громкими стонами, что она издавала всякий раз, когда осмеливалась намекнуть ему на то, на что пыталась намекнуть и сейчас. Какая гордая... нет, до чего глупенькая Тиори! Аято непременно учтёт это. В особенности ― потому что оно нравится им обоим. Видимо, удовольствие от произведённого эффекта и собственных не самых целомудренных мыслей отразилось на лице господина Камисато слишком ярко, поскольку Тиори внезапно решила взять ситуацию в свои руки и, оттеснив его немного назад, встала перед замершим то ли в недоумении, то ли в своего рода предвкушении Аято с самым недовольным выражением лица. ― Слушай, ты, дамский угодник, ― выпалила она, беззастенчиво взяв комиссара, смотревшего на неё с солидной высоты своего роста, за подбородок. ― Ты какого ёкая тут столько пены навел? ― поморщившись, Тиори скинула небольшое пузырящееся облачко с пальцев прямо на пол. ― Добро на книги издательства Яэ зачем переводишь? От такого заявления Аято против всякой воли прыснул, позабыв как о подлинно аристократическом снобизме, так и обо всех возможных правилах приличия: ― Интересные у тебя метафоры дерьма! Тиори хихикнула, видимо, тоже представив себе перекошенную физиономию самовлюблённой кицунэ Мико, услышь та их разговор, но бóльшей вольности себе не позволила и вновь свела тонкие бровки на переносице, пустив по лицу волну очаровательных морщинок. ― Зубы мне не заговаривай, Камисато. Давай сюда, ― она с поразительной ловкостью выхватила у зазевавшегося Аято лезвие, о котором тот в очередной раз почти успел забыть, быстрее, чем он успел хоть как-либо отреагировать. ― Помогу. Сконфуженный, комиссар попытался было возразить: ― Мне не... Однако Тиори даже слушать его не стала. Как и всегда ― когда Аято хотел помешать ей оказать ему услугу. Исключительно по её великой милости ― безвозмездную. ― Рот закрой, ― отрезала женщина ровно тем же не терпящим возражений хоть неимоверно важной богатой шишки, к которым вполне можно было отнести Аято, хоть самой Наруками Огосё тоном, каким преспокойно перебивала его пустословия про Аяку, погоду, фильмы и всё прочее ещё тогда, в Фонтейне, когда они вновь встретились впервые за столько лет... Предаться ностальгии Аято, впрочем, тоже не удалось. Частью сбросив в умывальник или на пол, а частью стерев лишнюю пену, Тиори неминуемо натолкнулась на всё ещё кровившую ранку на подбородке мужчины, и на её до того сосредоточенном лице друг за другом отразились лёгкий испуг, недоумение и ― о, как же ожидаемо! ― абсолютное ехидство. Комиссар медленно пропустил через себя воздух, пропитавшийся ароматом сакуры, и сглотнул, приготовившись к неизбежному. Сам виноват, раз допустил такую прекрасную возможность себя поддеть ― эта женщина никогда её не упустит. И не сказать, чтобы самому Аято это так уж не нравилось, как он себе тщательно рисовал. ― Это ещё что такое? ― в обыкновенном подслеповатом прищуре Тиори блеснула издевательская хитринка, когда она аккуратно прикоснулась к порезу огрубелой подушечкой пальца. ― Первый инадзумский ловелас у нас, выходит, совсем бриться не умеет? ― она прислонила к коже Аято холодное лезвие, пока мягко, но ощутимо, и усмехнулась. ― Или неужто это я так сильно тебя напугала, комиссар? В общем-то, да, но... ― Отнюдь, ― Аято возразил без малейшего зазрения совести, но челюстью двигал, правда, не без осторожности, ощущая кожей остроту лезвия. ― Просто мы с Аякой провели спарринг с утра пораньше, и она меня немного задела, ― встретив скептический взгляд Тиори, заранее демонстрирующий усталость от его пустых речей, он не выдержал и ехидно добавил: ― Не беспокойся обо мне, красавица. Красавица очень красиво закатила глаза и шумно вздохнула. ― И не подумаю, ― Тиори сняла тупой стороной лезвия ещё часть пены и остановилась, взглянув на Аято до неприличного жара сердито. ― А вот ты мог бы подумать и выдать хоть немного менее банальный и фальшиво звучащий комплимент, не говоря уже о твоих дурацких отговорках, ― она снова улыбнулась, ещё более вызывающе и коварно, чем раньше. ― Теряешь хватку, Камисато. Как же она, сука (да простит его сёгун за такие выражения), права! Хватку ― во всех смыслах этого слова ― Аято терять не хотел совершенно, и в тот же миг его ладонь почти машинально легла на одну из грудей Тиори, немного обмякшую без регулярного ношения бюстгальтера, но чертовски приятную на ощупь даже сквозь ткань, и с силой стиснула её, найдя пальцами напрягшийся сосок, ― сложно было даже представить, каких усилий стоило никак не ожидавшей такого бессовестного нападения женщине удержать в себе стон, который едва не сорвался с рефлекторно раскрывшихся губ! Аято довольно усмехнулся, подаваясь ещё ближе, ощущая ногой её уже пылающий пах ― не отвертится теперь. Говоря честно ― что комиссар в силу собственной политической значимости позволить себе мог не так часто, как ему, возможно, порой хотелось, ― его злость брала всякий раз, когда Тиори, эта абсолютно шикарная женщина, красивая, умная, талантливая, острая на инструмент и язык и просто ― яркая, принижала и недооценивала себя, пусть и под видом иронии, пусть и неизменно вела себя так, будто мнила себя лучшей на свете, и к комплиментам его, и к добрым словам почти всегда относилась со скепсисом, недоверчиво ― может, и вовсе не воспринимала. Не верила. Глупенькая. Аято, хотел он признавать это или нет, жаждал показать и доказать Тиори, что она прекрасна и телом, и душой, даже несмотря на свой трудный характер, достойна любви и действительно любима ― этот лейтмотив неизменно звучал в каждом его подколе, в каждом выпаде в её сторону. И потому всякий раз, когда ему удавалось задеть свою милую демоницу за живое, смутить, разозлить ― словом, вывести на хоть на какую-нибудь эмоцию, отличную от того, что выражается негромким вздохом и закатанными глазами, ― он точно одерживал крошечную победу над Тиори и теми стенами, что она выстроила вокруг и внутри самой себя. Но всё же эти иносказания, подколы с двойным дном, бесконечные штурмы крепостей ― всё не то, и всё не так, и всё не о том ― это всё ещё ложь, пусть и несущая в своём сердце громкую, кричащую, но едва ощутимую правду. Единственная абсолютная искренность, которую мог позволить себе с ней Аято и которую Тиори и не могла и не хотела и с ним одним не умела избежать, ― это действия откровенного характера, недвусмысленные касания, поцелуи, всегда несдержанные, жадные, и, разумеется, секс. Вне брака, не для зачатия наследников ― для себя. И вот оно ― неподдельное и неподделываемое, живое и чистое во всей своей похабности и социальной неприемлемости. То, как естественно и сладко Тиори выглядела сейчас, спросонья, и как близко к нему стояла, действительно будоражило Аято во всех смыслах этого слова, и её он ― он знал ― тоже. Тиори вздрогнула от усилившегося нажима на сосок и негромко вздохнула, но тут же нахмурилась и крепче сжала лезвие, невзирая на румянец, против воли проступивший на её пухленьких щёчках. Сражаться за свои бастионы ― так до конца. ― Я не это имела в виду, ― строго проговорила она, с вызовом вцепившись в мужчину взглядом. ― Не наглей. У меня, на минуточку, острое лезвие в руках, ― металл грозно блеснул меж пальцев Тиори, несколько рассеяв внимание Аято. ― Ты уверен, что хочешь рискнуть своим здоровьем? Она кривенько улыбнулась, претендуя, видимо, на ухмылку ― слишком уж приятно ощущать, как ласкают твою грудь, чтобы с предельной достоверностью мочь изображать неудовольствие, и комиссар более чем понимал это. ― Ох, прошу меня извинить, госпожа, ― с нарочитым сожалением протянул он. ― Впредь более к тебе не прикоснусь, если это настолько тебя задевает, ― самым бессовестным для обычного человека и обыкновенным для государственного деятеля образом противореча собственным лозунгам, Аято вновь смял ткань нэмаки своей необвенчанной госпожи, всё более обнажая тонкую кожу её грудины. ― И не посмею молить тебя о соитии. Пусть молить будет она. Тиори млела, без сомнения, млела. Млела и ненавидела себя за то, что сама же принуждала себя сдерживаться и не подавать виду, ломалась ― изнутри. Не в первый раз, снова и снова, но всё ещё не до конца. ― Тц, ― Тиори скривилась в ответ на чрезмерно возвышенную лексику, прозвучавшую из уст того, кто буквально только что, вторя ей, обозвал книги издательского дома Яэ, прости сёгун Райдэн, дерьмом, не иначе как фарс. ― Будешь так выпендриваться ― хоть сейчас твою аристократическую башку налысо побрею, ― она вскинула лезвие вверх так резко и грозно, что Аято невольно отпрянул, в момент напрягшись более, чем если бы сердитый Тома задумал скормить ему его же адскую готовку. Пусть эта угроза, как и подавляющее большинство их взаимных подколов, наверняка была шуточной, от неё Аято сделалось совсем не по себе ― задело, и отнюдь не в том качестве, как сам он старался задевать Тиори. То, что он стремительно лысел в своём возрасте, беспокоило и печалило его слишком сильно, чтобы господин Камисато даже при всей своей воспитанной выдержке мог не реагировать на упоминания чего-то близкого или тем более относиться к этому с юмором. Нет, конечно, если бы разреженность его шевелюры вдруг заметил кто-то посторонний ― а он тщательно скрывал свои проблемы с волосами и укладывал их старательней любой инадзумской дамы, ― то Аято натянул бы на лицо посмертно знакомую всем перешедшим ему дорогу премерзкую улыбку и отшутился бы так, что открывший рот в его сторону немедля пожалел бы не только о своём решении, но и о самом факте своего существования, однако всё это не значило, что нападка ничуть бы не ранила неприступного комиссара. А вот Тиори он доверял ― и, к сожалению Аято, вполне достаточно, чтобы безукоризненность его способности держать лицо пошатнулась перед ней. Да и как же, о́ни подери, утомили эти маски, этот социум, эта необходимость вечно быть сильным и правильным! А скинешь одежды ― заклюют, изнасилуют, наизнанку вывернут. Большинство. Не Тиори ведь, сама по себе ― невольная ― язва, правда? Под нэмаки Аято был в то утро так же наг, как и она сама. ― Не надо налысо, я же и так... ― как-то неловко, несуразно выпалил он и тут же стыдливо оборвал себя, поджав губы. В голове его разверзлась болезненная, мучительная пустота, и комиссар даже подумать не сумел о том, как ему сейчас выкрутиться, да и... стоило ли выкручиваться? Тиори ведь всё знала. Она и Тома ― единственные, кто знал о проблеме Аято доподлинно и с его личного позволения. И всё же... ― То, что ты там “и так”, ― коснувшись его щеки, ворчливо, но заботливо произнесла Тиори, ― решаемо, забыл? Я же тебе всю возможную косметику и лекарства из Фонтейна выписала, в этом месяце должны доставить. Пораньше бы сказал ― с собой бы привезла, уже бы подвижки были, но тут, конечно, нет, ― вполне искренне закатив глаза, она легонько погладила кожу мужчины. ― Мы же такие гордые, важные, никогда не болеем, не лысеем и отливаем не то же, что простые смертные, а исключительно отборное горячее саке... Не выдержав, Аято хихикнул и коротко чмокнул ладонь Тиори ― та тут же отдёрнула руку, точно обжегшись, но морщинки на её лице, знаменующие улыбку, сделались в этот миг чуточку глубже. ― Как приедет заказ, ― как ни в чём не бывало, впрочем, продолжила она, ― всё попробуешь. Что эффект даст ― передам потом Мидзуки под предлогом... ― ладную, уверенную речь модельерки перебила секунда раздумий, смешавшаяся с волнением, которое промелькнуло в её глазах. ― Не знаю, под предлогом, например, того, что мне самой средства для густоты волос нужны, каких в вашей отсталой Инадзуме не производят. Мидзуки придумает что-нибудь, аналоги трав найдёт ― тётка умная, не в пример своим подружкам! ― где-то возле священной сакуры наверняка громко икнула одна не раз уже помянутая в это утро добрым словом кицунэ.... Теперь Аято сумел сдержать смешок и, осознанно или нет, был вознаграждён за такой подвиг возобновлением ласки ― пальцы Тиори плавно скользнули по его щеке вниз, от скулы до линии подбородка, и, задержавшись там, слегка сжала ― убеждая. Поддерживая. ― В общем, ― отчеканила она, ― решится всё, слышишь? ― заключив, видимо, из ощутимо расслабившегося и потеплевшего взгляда, каким Аято смотрел на неё всё это время, и чуть приподнявшихся уголков его рта, что слишком уж нежна с ним, Тиори надавила измазанными пеной пальчиками на его челюсть сильнее и невпопад грубо выдала: ― Придурок. Чего лыбишься? Лишь после её замечания в улыбку комиссара проскользнула неминуемая, язвительная хитринка. ― Не то что Мидзуки, по своему роду деятельности до́лжная быть знатоком человеческих и ёкайских душ со всеми их пороками, ― вполголоса, едва ли не томно заговорил Аято, не отводя глаз от миленького в своём неудовольствии личика любовницы, ― но даже я, простой смертный и, как ты изволила выразиться, придурок, ни за что не поверю, что тебе могут понадобиться средства… ― аккуратно, почти невесомо ― но, конечно же, так, чтобы Тиори заметила ― он коснулся её длинных кудрей с едва заметной ― слишком уж ранней ― проседью, неуложенных, распушившихся и разметавшихся по плечам и спине безо всякого порядка. ― …для густоты волос. Искра. И обоим, что другие средства ей бы точно пригодились, ― всё равно. Теперь Аято, в точности как Тиори и выразилась, лыбился, и лыбился бессовестно, пошло ― вызывающе. Его пальцы медленно скользнули ниже, едва касаясь волос напряжённо застывшей перед ним женщины, и в тот же миг, точно по мановению чьего-то анемо глаза бога, с её плеча скатился нэмаки, обнажив на нём так отчего-то любимое комиссаром и так нелюбимое ею постакне. Случайность, не более. Тиори и злилась, и смущалась, и жаждала ― всё, что говорил сейчас этот нахальный мужчина с длинным языком и лысеющей башкой, и каждый его жест, будто бы ненавязчивый и вместе с тем невероятно интимный, всколыхивал в ней целую грозу эмоций, сдерживать которую становилось всё труднее, и колено Аято, планомерно раздвигавшее ей ноги попутно со всем этим и вклинивавшееся между, ситуацию нисколько не упрощало. В эту минуту Тиори несчётное количество раз успела пожалеть о том, что на ней не было белья, ― щекотливый холодок между ногой мужчины и разгорячённой влагой её тела, только усиливаемый движениями ткани, раздражал сильнее, чем что бы то ни было. Даже сильнее, чем факт ― почти ― абсолютной власти самого красивого, самого желанного члена Трикомиссии над ней. И самого несносного, разумеется. Собравшись, Тиори одним рывком зажала ногу Аято бёдрами и вскинула голову, подняв на него твёрдый и сердитый взгляд, ― невыносимо, трудно было держаться, ноги подгибались, да и ростом она доставала ему только до плеч, но ― держалась. А он ― улыбался тому, как забавно от этого бессмысленно резкого движения подпрыгнули её дурацкие кудряшки. ― Раз уж твоё хитро выделанное политиканство позволяет тебе критиковать мои идеи о том, как скрыть твои же, сука, проблемы от широкой общественности инадзумских бань, ― старательно игнорируя неуклонно поднимавшееся снизу тепло прошипела Тиори, ― может, придумаешь что-нибудь получше, м, ты? ― молниеносным движением руки, которое Аято едва успел отследить, она угрожающе плотно прижала успевшее уже оледенеть от бездействия лезвие к уголку его рта, не позволяя ни ответить толком, ни даже улыбнуться ― а хотелось. ― Или ты только на словах всемогущий кукловод-кицунэ, а на деле не больше, чем безмозглый бакэ-дануки, который способен только на, как ты там говорил... ― на мгновение Тиори притворно задумалась. ― Спарринг с Аякой? ― на этих словах она оскалилась с таким издевательским выражением, что то, что в эту легенду она не поверила ни на йоту, сделалось более чем очевидным. ― Хочешь, покажу, как бы ты звучал гораздо правдоподобнее? Аято отозвался мгновенно, с готовностью, поразительно ярко проконтрастировавшей с тем, как осторожно, избегая лезвия, он шевельнул при этом губами, точно от всего существа его устремившимися к этой женщине, что одним движением могла сейчас превратить их в кровавое месиво ― одна мысль о чём-то подобном толкнула его сердце в абсолютно безумную пляску, отразившуюся ещё более томительным напряжением в паху, ― этому не были ведомы ни снобизм, ни гордость, ни даже здравый смысл. Один выдох ― и в бездну всё: ― Хочу... ― взгляд Аято совершенно заволокло страстью. ― Тебя хочу. В глазах Тиори на почти неуловимый миг будто вспыхнуло что-то похожее, ответное, её бедра инстинктивно сжались сильнее, обнимая ногу мужчины, и она сглотнула, борясь с наваждением. Аято не двигался и не пытался ничего предпринять, только смотрел на неё выжидающе, пронзительно ― доверял, видимо. Несносный, трогательный и просто безумно сексуальный ублюдок. И с соразмерно мрачным удовольствием Тиори грубо надавила на лезвие и одним коротким рывком подняла его выше, сорвав с машинально раскрывшихся губ Аято совершенно ошарашенный вопреки всем его былым мыслям вздох. Малейшее, чисто рефлекторное движение мышц, и на щеке его блеснули бусинки свежей крови ― алая линия пореза неровно продолжила расцветшую ухмылку. ― Что ты… ― поинтересовался было Аято, неосознанно потянувшись ладонью к лицу, но Тиори, усмехнувшись, мягко сдержала его: ― Вот это, ― повторив пальчиком контур царапины, проворковала она, ― куда больше походит на боевое ранение, не находишь? Аяка, между прочим, не так уж плохо орудует мечом, ― и, чуть отстранившись, чтобы оценить своё творение, она прибавила, выдохнув, пожалуй, куда более томно, чем ей самой бы хотелось: ― Тебе идёт. Гуляя взглядом то по своему совершенно уже не аристократическому отражению, то по фигуре Тиори, коснуться которой теперь хотелось всё более мучительно, Аято ощутил, как всё внутри него точно вытягивается напряжённой струной сямисэна, изготовившейся к трепетным касаниям музыканта. Или грубому удару лезвия швеи, которой только и нужно, что погубить. Его ― да и саму себя. ― Вот уж интересный комплимент… ― протянул он. ― Для Аяки, ― слизнув проступившую кровь откровенно похабным движением языка, комиссар взглянул на Тиори сверху вниз, по-лисьи сощурив глаза. ― А ты ещё говорила, что это я тут бриться не умею. Это уже ― последняя капля. ― Скотина! ― бросив окровавленное лезвие в умывальник и грубовато обхватив лицо Аято обеими руками, Тиори, наконец, схлестнула свои губы с его, более не сдерживаясь, целуя страстно, дико, бессовестно упиваясь его солоноватой кровью, смешавшейся со скудными остатками пены и их слюной, толкаясь языком в его верхнее нёбо, всё сильнее сбивая дыхание ― и, видит Электро Архонт (главное, чтобы не видела её фамильяр!), он, такой важный господин, один из первых людей в Инадзуме, только рад был позволять всё это дочери простых торговцев, какой-то эмигрировавшей хабалке, все таланты которой пошли на благо совсем другой страны, всё равно ― ей. Аято надавил на мягонькую ягодицу Тиори сквозь ткань, как бы подталкивая её наверх, прижимая к себе как можно ближе, охотно отвечая на её поцелуи, однако касаться распалённой страстью кожи женщины руками он не торопился, растягивая удовольствие ― а испытывал комиссар, несомненно, именно его, чистейшее удовольствие, несмотря на то что от необходимости сильно нагибаться, целуясь стоя, у него в очередной раз заболела спина, разминать которую ― и, что самое ужасное, мазать отвратительно пахнущими настойками! ― позднее придётся просить Тому. В моменте ― неважно. Эти боли Аято терпел с неизменной стойкостью и Тиори о них никогда не рассказывал, ведь здесь, в отличие от того же облысения, она б не только посмеялась над ним и отметила очередной повод для преждевременного выхода уже-видимо-не-такого-юного господина Камисато на пенсию, но и почти незаметно, будто случайно прекратила бы просить его о таких поцелуях, а они, Аято знал точно, нравились этой маленькой женщине куда больше, чем поцелуи лёжа в постели. А удовольствие Тиори стоило для него любого терпения. Кстати или некстати, Аято вспомнились слова одного поэта, во времена указа Сакоку очень популярного, но относительно недавно осуждённого общественностью и Трикомиссией за совращение юных девушек и закономерно залёгшего теперь на дно: “Острова Инадзумы, вы дом, но капкан” ― горькие, меткие слова. Ещё до войны комиссар сам баловался стишками и, думается, будь он поэтом и сегодня, то сказал бы о Тиори теми же словами, но наоборот ― она капкан, грубый, приносящий боль, но ― дом. Его дом. Сдавшись, скинув маску, она бесстыдно стонала Аято в рот и выгибалась, как кошка, которой опостылела собственная строптивость, толкаясь грудью в его ладонь. В какой-то момент от их беспорядочно страстных движений ткани сбились совершенно, и горячее, влажное лоно Тиори коснулось обнажившегося из-под нэмаки бедра Аято: они оба вздрогнули ― мужчина шумно выдохнул и немного отстранился, смерив разгоряченную и раскрасневшуюся любовницу торжественно счастливой улыбкой. Вслух он никогда не смел называть её своей, да и в мыслях подобное проскальзывало редко, только в сочетании с нелестным “любовница”, но сейчас, точно вступая в необходимую антиномию с прошлым заключением комиссара, само собою возникает единственно верное “Тиори - его женщина”. И вдруг за его спиной раздался какой-то невнятный шум, будто кто-то крайне неловкий или попросту полоротый с размаху ударился о раму фусумы ― вмиг вспомнив, что после Тиори её так никто и не притворил, Аято плавно поднял глаза от лица возлюбленной к зеркалу и, к своему ужасу, увидел в отражении застывшую на входе Аяку, которая смотрела на них, замерших в весьма недвусмысленно намекавшей на то, чем они тут занимались до этого самого момента, позе, совершенно ошарашенным взглядом. Вот и допрыгался. Или, вернее, будет сказать, доцеловался. Конечно, даже все окрестные ёкаи, не говоря уже о слугах поместья, догадывались, в каких отношениях с вернувшейся из Фонтейна швеёй находился господин Камисато, но чтобы так ударить в грязь лицом перед родной сестрой… ― Доброе утро, Аяка, ― тем не менее, будто бы как ни в чём не бывало проговорил Аято, медленно отнимая ладонь от попы Тиори, которая машинально соскользнула с его ноги, но оправлять одежды не спешила, и улыбнулся слегка окровавленным ртом: ― Рановато ты... ― Нет-нет, я... ― отступая назад, сбивчиво забормотала Аяка и едва не навернулась на пороге, стыдливо прикрыв глаза руками. ― Простите, я ничего не видела. Правда, не видела, ― всё-таки отняв ладони от лица, она тут же столкнулась с уничтожающе ― и неестественно ― спокойным взглядом брата, направленным прямо на неё, и, кажется, окончательно сгорела со стыда. ― Простите! ― и только краешек подола незадачливой девушки коротко мелькнул в проёме ― убежала. И, зная Аяку, ― наверняка замаливать грешки или хныкать в подушку, а не перешёптываться с особо любопытными служанками и подружками о сомнительных сексуальных практиках, будоражащих её братика. Хоть какие-то плюсы в этой щекотливой ситуации, если душевные метания ни в чём не повинной девчонки вообще можно назвать плюсами. Объяснять что-либо Аяке это, конечно, всё ещё не повод, но… Тиори неожиданно громко фыркнула, а когда Аято повернулся к ней, и вовсе издала откровенный смешок, лукаво прищурив карие глазки ― жди беды. Поймав вопросительный взгляд комиссара, она решила не тянуть и пояснила: ― Она на нас пялилась, сестрёнка твоя. Тоже мне, целомудренная. Тиори снова хохотнула, а Аято от такого заявления на миг до того растерялся, что и не знал, посмеяться ему с ней за компанию или расплакаться. Придя в себя, пришёл к выводу, что лучше будет… ― Так ты видела?.. ― сам сощурившись, переспросил было комиссар, но договорить Тиори ему не дала, надменно вздёрнув носик: ― А нечего с закрытыми глазами целоваться, Камисато! ― уголки её тоже чуть отмеченных кровью губ вытянулись вверх. ― Не тому тебя, знаешь, твои игры политические учат. Всё-таки не сдержавшись, Аято расслабленно хихикнул, и, встав на носочки, Тиори снова погладила его по щеке, после чего легонько ткнула в нос, оставив там бледное красноватое пятнышко, и заключила: ― Мой. Вот так просто, бескомпромиссно ― её. И ведь она была совершенно права. ― Я? ― млея от ласки, Аято глупенько хлопнул глазками, точно не мог взять в толк, что имела в виду его женщина. ― А что, у тебя есть какие-то сомнения? ― его улыбка из нарочито невинной сделалась неприкрыто нахальной. ― Неужели видишь в моей непутёвой сестренке соперницу? Пощёчина ждать себя не заставила, слабая ― пришлась на ту сторону лица, на которой была рана, ― но пощёчина. Заслуженная, от неё ― и потому особенно приятная. ― Скажешь ещё! ― хмуро процедила Тиори, отряхнув ладонь. ― Комплимент ― мой. Не для Аяки, ясно? ― увидев, как Аято с улыбкой тёр покрасневшую от удара щёку и размазывал по ней скупые остатки крови, она улыбнулась сама и повторила без задней мысли: ― Мой. ― Только твой, ― одними губами подтвердил Аято, чувствуя, как невыносимо сильно бьётся его сердце. Больше ничего не говоря, он отстранился, отошёл закрыть многострадальную фусуму, и, когда комиссар развернулся обратно, рука его лежала на поясе нэмаки. А Тиори уже сбросила свой.