Пазл Прошлого

За окнами моросил привычный для Снежной безысходный дождь, смешанный с колючими и едва заметными снежинками. Капли с ритмичным, монотонным стуком били по мутному свинцовому стеклу, тут же замерзая причудливыми узорами. Но здесь, в бесконечном коридоре, было тихо. Только гул в висках от выпитой накануне водки — местного популярного спиртного в Снежной. Она все еще горчила на языке, оставляя после себя металлический привкус, словно напоминание о цене этого выбора.    Ледяной сквозняк гулял по каменным плитам, заставляя ежиться даже сквозь тяжелую, не по размеру большую шинель, выданную вчерашним вечером. Сукно кололось, пахло сыростью и чужими судьбами. Он стоял перед дверями. Огромными, черными, испещренными заклепками с человеческую голову и барельефами несуществующих чудовищ, что корчились в агонии, застыв в вечном крике. Двери в новую жизнь. Или в клетку. Двери, за которыми либо обретаешь силу, либо теряешь себя окончательно.    Справа и слева от входа замерли стражники в тёмных масках-клювах. Они не смотрели на него, их пустые глазницы были устремлены сквозь пространство и время, но парень каждой клеточкой тела, каждым нервным окончанием чувствовал их внимание, готовое в любой момент материализоваться в ледяные копья, что вспарывают воздух быстрее мысли.    Он ждал.    Секунды тянулись, как карамель из дешевой лавки — вязко, приторно-долго и безнадежно. Он считал удары собственного сердца, слишком частые, слишком громкие в этой гробовой тишине. Где-то там, за этой преградой, за толщей камня и отчаяния, его ждали остальные. Ритуал. Клятва на крови и элементе. Печать на руке, что вспыхнет каленым железом, вплавляя в плоть геометрию преданности, связывая его с этим местом навечно. Он слышал истории о тех, кто отказывался в последний момент. Их не убивали. Нет. Их просто забывали, стирали из памяти, оставляя бродить призраками по заснеженным равнинам.    Пальцы левой руки, спрятанной за спиной под полой тяжелой шинели, были плотно сжаты в кулак так, что побелели костяшки. Указательный и средний были хитро перекрещены — старый детский жест, доставшийся от бабки, что верила в домовых и лесных духов, насмешка над судьбой, немая молитва самому себе. Талисман, который не увидит ни один жирный маг в рясе, ни один циничный оперативник с пустыми глазами.    Этот жест значил больше, чем все клятвы, что ему предстояло произнести. Это была его маленькая тайна, его бунт, его последний оплот.    Где-то глубоко внутри него тоненький голосок, похожий на голос того мальчишки, который когда-то давно верил в чудеса и бегал босиком по лужам, шептал: «Это не по-настоящему. Это все игра. Ты просто шпион, как в тех книжках, что читал по ночам под одеялом. Я пройду их обучение, возьму их силу, выучу их слабости, а потом...»    Пальцы сжались еще сильнее, почти до хруста в суставах.    Стражник, вдруг возникший из-за спины, едва заметно шевельнулся, скрипнув доспехами. Звук показался оглушительным, как гром среди ясного неба. Тяжелые засовы заскрежетали с протяжным, тоскливым воем, выпуская из тьмы коридора клубы морозного пара, что жадно лизнул его сапоги холодом преисподней.    — Заходи, — донесся глухой, искаженный маской голос, лишенный всяких эмоций. — Она ждёт.    Он сделал шаг вперед. Лицо его было спокойным, даже немного скучающим, как у человека, которому глубоко безразличен исход. Глаза смотрели прямо перед собой, в эту разверзшуюся пасть. И только перекрещенные пальцы за спиной, сбившиеся в судороге, мелко дрожащие от напряжения, выдавали правду, что пряталась глубоко внутри: он шел туда не для того, чтобы служить. Он шел туда, чтобы однажды все здесь разрушить. До основания.    Двери захлопнулись за его спиной с глухим, нечеловеческим грохотом. Звук этот, казалось, шел не от створок, а из самой утробы земли — низкий, вибрирующий, проникающий сквозь подошвы сапог, по позвоночнику. Он сжал зубы в тисках. Эхо долго бродило по коридору, теряясь где-то в бесконечных ответвлениях, и наконец стихло, оставив после себя звенящую тишину.    Он моргнул, позволяя глазам привыкнуть к полумраку.    Коридор, в котором он оказался, жил своей жизнью. Вдоль стен, вырубленных в вечной мерзлоте, тянулись трубы — толстые, с нечеловеческое тело, они пульсировали, грохотали, шипели паром. По ним текла не просто вода — по ним текла сила самой Снежной, энергия, от которой воздух вокруг искрился и потрескивал, заставляя волоски на руках вставать дыбом. В промежутках между трубами, в нишах, горели факелы, но пламя их было не живым — холодным, синим, оно не грело, а лишь освещало путь, отбрасывая пляшущие тени, что казались живее тех, кто здесь ходил.    — Не отставай, — голос резанул по ушам.    Он и не заметил, как перед ним возник провожатый. Высокий, сутулый, в длиннополом плаще, скрывающем фигуру. Лица не было видно — глубокий капюшон, белая маска с прорезями для глаз, из которых струился слабый свет. Голос звучал механически, будто через динамик, искажая интонации до неузнаваемости.    Парень кивнул, сглотнул вязкую слюну и двинулся следом. Пальцы за спиной он так и не разжал. Теперь это стало его ритуалом, его якорем, его единственной ниточкой, связывающей с тем, кем он был еще вчера.    Они шли долго. Мимо проплывали ответвления, лестницы, уходящие вниз, в самую бездну, запертые двери с табличками на неизвестном языке, похожем на застывшие крики боли. Где-то глубоко, этажом или десятью этажами ниже, ухало и стонало — то ли механизмы, то ли те, кто эти механизмы обслуживал ценой собственной плоти.    — Сюда, — провожатый свернул в узкий проход, где стены были так близко, что плечами можно было касаться холодного камня, покрытого инеем.    Проход вывел их в круглый зал. Куполообразный потолок терялся во тьме, а в центре, прямо на полу, был выложен огромный круг из черного обсидиана, инкрустированного светящимися голубыми жилами. По краям круга стояли люди. Много людей. В масках, в форме, с оружием или без. Они молчали. Они просто смотрели. И в этом молчаливом взгляде сотен пар глаз, скрытых за прорезями масок, было что-то более пугающее, чем любой крик или угроза.    В центре круга, прямо на сияющих жилах, стоял стол. Тёмно-серый как будто приросший стол, на вид такой же тяжёлый, как любая другая часть этого ледяного великолепия. На столе — кубок. Тяжелый, серебряный, покрытый инеем, внутри плескалась темная, густая жидкость, пузырящаяся, как болотный газ.    — Подойди, — голос раздался ниоткуда и ототсюда одновременно, заполнил соббой весь зал, пропитал каждый камень.    Из тени, откуда-то из-за спин собравшихся, выступила она. Женщина. Высокая, статная, в белоснежной шубе, отороченной мехом неизвестного зверя. Длинные платиновые волосы струились по плечам, а глаза — глаза были цвета застывшей лазури, в них не было ни тепла, ни холода, в них не было ничего, кроме бесконечной, уставшей вечности. Царица.    Он узнал ее сразу. Ее портреты висели в каждом коридоре этого дворца, походящего на огромную тюремную камеру с кучей удобств. Её имя шептали с ужасом и ненавистью, лишь только к ней приближённые во истину восхищались ею.    Она смотрела на него. Изучала. Сканировала.    — Ты хочешь стать одним из нас, — не спросила, а констатировала она. Голос ее был низким, грудным, с легкой, едва уловимой хрипотцой, от которой по спине побежали мурашки. — Ты хочешь получить силу, которая сокрушает миры. Ты хочешь стать частью чего-то великого.    Каждое ее слово было ударом молота по наковальне его совести. Она говорила то, что он должен был чувствовать. То, что чувствовал бы любой, кто пришел сюда добровольно.    Он молчал, глядя ей прямо в глаза. Пальцы за спиной, перекрещенные, уже онемели от напряжения, но он не разжимал их.    — Но прежде, чем ты получишь все это, — Царица сделала шаг к нему, ее каблуки цокали по камню, как отсчет секунд до казни. — Ты должен отдать нам всё. Свою преданность. Свою душу. Свою прошлую жизнь.    Она остановилась в шаге от него, возвышаясь, подавляя своей аурой. Запах мороза и тлеющей древесины окутал его.    — Пей, — она кивнула на кубок с бурлящей жижей. — Это свяжет тебя с нами кровью. Это запечатает твою клятву. После этого глотка ты станешь Предвестником Фатуи. Навсегда.    В зале повисла абсолютная тишина. Даже трубы перестали гудеть, даже пар перестал шипеть. Все ждали. Сотни глаз, сотни масок, сотня оскалов смерти смотрели на него.    Он сделал шаг к столу. Дрожащей рукой (или это только казалось?) он взялся за холодный металл кубка. Жидкость внутри пузырилась чаще, будто чувствуя близость жертвы. Он поднес его к губам.    Перекрещенные пальцы за спиной сжались так, что, казалось, кости сейчас треснут.    Он замер. Край кубка коснулся нижней губы. Один глоток отделял его от точки невозврата.    И в эту секунду, в этой абсолютной тишине, в его голове вдруг вспыхнуло лицо. Мать. Она улыбалась, стоя на пороге их старого дома, за ее спиной светило солнце, пахло свежеиспеченным хлебом и травой. Тот день, последний мирный день, перед тем, как пришли они. Перед тем, как все сожгли.    Глаза его на долю секунды дрогнули. Совсем чуть-чуть. Но Царица, с ее вечностью за плечами, заметила бы и трепет крыла бабочки за версту.    — Что-то не так, мальчик? — в ее голосе проскользнула сталь. — Сомневаешься?    В зале кто-то хихикнул. Нервный, злой смешок прокатился под куполом.    А он лишь стиснул зубы и почти сразу перевел взгляд с кубка на нее. Посмотрел в эти ледяные глаза, в которых не было ничего. И улыбнулся. Криво, нагло, бесстрашно.    — Нет, что вы, — его голос прозвучал на удивление ровно. — Просто вспомнил, как пахнет свобода.    Черная жидкость постепенно и раздражающе медленно вытекала из стакана ему в рот. На удивление, она оказалась не столь горькой, какой он представлял её себе парой секунд ранее. Вскоре он допил её всю, до самого дна, облизывая свои вмиг пересохшие от колючего холода губы. А потом жадно улыбнулся, сглатывая выпитое в остатках слюны, словно ему этого было мало.     Царица впервые улыбнулась. Возможно, неискренне и ядовито, но, тем не менее, его глаза его не обманывали — краешек губ взметнулся наверх. Это было похоже на то, как если бы северное сияние вдруг на миг окрасилось алым — холодное великолепие стало живым, пугающим и завораживающе прекрасным. Сердце его пропустило удар, и он понял, что только что ступил на зыбкую почву, где под тонким слоем снега таится бездна. Возникла еще более густая тишина. А он понял: он добился своего. Улыбка Царицы никогда не была просто улыбкой.     А его пальцы, прятавшиеся под колючей и холодной шинелью, все также были перекрещены.