Я помню, как это было

— Я бы хотела с тобой кое чем поделиться — произнесла Алёна с долей сомнения и задумчивости в голосе. Девушки встретились дома у Щербаковой за чашкой чая и уже несколько часов обсуждали насущные новости друг друга. Но была ещё одна. Совсем недавно Косторная была уверена, что никогда не поделится этим ни с кем, но теперь потребность найти поддержку хоть в ком-то победила страх стать осуждённой. Девушка покрутила ложку в чашке с чаем, поправила салфетку, что лежала на столе — не знала, с чего бы начать свой длинный ветьеватый рассказ. В голове же роем картинок проносили кадры-воспоминания о прошедших годах, о нём. — Что-то случилось? — немного встревоженно поинтересовалась Анна; подруга выглядела настолько растерянно, что другая больше не могла находиться в ожидании. — Гриша сделал мне предложение — увидев, что сидящая напротив подруга моментально открыла рот для ответа, она продолжила: — Но принять я его не могу. — Взгляд снова на чашку в пестрый цветочек; она же её Ане и подарила, привезла откуда-то давно, так что теперь и не вспомнить страну происхождения. С тех пор подруга бережно перевозит её с квартиры на квартиру. — Почему? Вы поссорились? — Скажи, ты помнишь Сергея Розанова? — Помню, конечно. Девушка не знала, как преподнести главный факт, когда она столько лет хранила это в себе, отпускать всё скомкано, а потом впопыхах пытаться оправдаться, объяснить, чтоб не выглядеть дурой, не хотелось. Правда, она теперь не могла решить, кем себя считает. Жизнь — полная чаша: заботливый, любящий, перспективный парень сделал ей предложение — а она, что это, выходит, за нос его водила всё это время; теперь же решила предаться воспоминаниям о былом, о глупой интрижке, которая теперь, хоть и тоненькой, почти оборванной, ниточкой тянется за ней спустя годы. — В 20 году у нас завязались отношения. Я не знаю, кто из нас первый испытал чувства к другому. — Она часто мысленно возвращалась к этому. Иногда ей казалось, первым был он, подавал потом едва заметные сигналы: долгие задумчивые взгляды, интонации, чуть большая лояльность — но потом в голове всегда всплывала и другая мысль: а вдруг это она, глупая школьница, влюбилась, и дальше мозг подстраивал, интерпретировал любой удобный случай на свой лад. Однако все подобные ситуации она бережно хранила в своей памяти, как мнимое доказательство слабости Сергея, что он тоже испытывал сильные чувства, что для него это было значимо, в конце концов, что она имела над ним какую-то власть. — — — Тренировка в тот день не задалась: психанув к концу от ряда неудач, Косторная получила наказание за ряд «ею так любимых» проявлений неуважения: стукнешь лед, бортик, ответишь как-нибудь не так, ты не собрана. Её отправили на детский лед. В моменты, когда настроение и так не ахти, подобное выбешивало только сильнее. Раньше, когда девушку ссылали к младшим, ею там мало интересовались. Конечно, Алёна находилась под присмотром, но по большей части отрабатывала элементы она под собственным почином. Выйдя на лед, закатывая глаза от недовольства огромным количеством малышей, девушка начала тренировать свой риттбергер. Попытки сделать его ещё выше, повышая тем самым баллы, не завершались. Приземляя очередной прыжок, ощущая, что был он точно таким же, как и все до, бессилие разлилось по телу Косторной. — Ты колени всё ещё неправильно сгибаешь, не под тем углом, ты же знаешь, под сто градусов надо, — Розанов выехал на лед, показывая на своём примере, как необходимо подсесть. Девушка попробовала опуститься в такое же положение, чтобы почувствовать ногами, как это должно ощущаться при выполнении прыжка. Мужчина, положив руки ей на плечи, с нажимом опустил её ещё ниже. — Вот так необходимо. Заходи теперь на прыжок, давай, быстро, меня там ждут. Несколько детей всё равно отвлеклись от выполнения задания, что дал им тренер; одна из девочек, лет десяти, мечтала в будущем быть похожей на Косторную. Алёна заехала в прыжок, оттолкнулась, сгруппировавшись, и почувствовала, что впервые подпрыгнула так высоко. Выехав с прыжка, она в неверии, что всё решалось так просто, что у неё наконец-то получилось, уставилась на Сергея с вопросом в глазах. — Да, именно так, главное не забудь теперь до завтра, — с усмешкой произнёс мужчина. Он тут же развернулся и направился обратно к бортику, крича что-то параллельно младшим ребятам. А девушке так тепло стало на душе, как никогда. «— Радость, что всё-таки вышло, — пронеслось у неё в голове, скорее как оправдание.» Но до конца самой тренировки у девушки в голове закружились по бесконечному кругу мысли: «— У него такая внешность, наверняка многие его ученицы сходят с ума», «— Я не замечала, а он улыбался раньше на тренировках?.. Наверняка ведь», «— Вот бы он ещё что-нибудь подметил сегодня». — — — — Погоди, что? Вы встречались с Сергеем Розановым, который ещё тренером у нас был? — Да, с ним, — спокойно ответила Алёна, она такую реакцию себе и представляла. — Но он ведь был гораздо старше, ему было под тридцать пять, — не унималась Анна; она могла представить себе многое, но точно не это. — Ему было 30. Это шокирует, я понимаю, но по правде говоря, он был единственным мужчиной, с которым я себя чувствовала счастливой. Я испытывала такое тепло, такую радость. Гриша… он хороший, однако я уже сейчас понимаю, что, заводя с ним отношения, у меня было одно желание: забыть то, что было раньше. Забыть Серёжу. Мне не удалось, и сейчас, когда стал вопрос о заключении брака, я… я, кажется, поняла, что не любила Гришу никогда; не он был мне нужен, — все размышления, что мучали её, вылились в сумбурную речь. Избежать осквернения тёплых воспоминаний не вышло. — Мы с Сергеем мало разговаривали, — продолжила девушка, — я никогда не заводила темы того, что меня волновало. Будто бы боялась спугнуть то хрупкое, что выстроилось между нами. Он тоже никогда тему наших отношений не затрагивал, говорили мы только по ситуации. Хотя его ведь тоже, наверняка, что-то волновало — но он не считал нужным этим делиться. И даже несмотря на это он мне дороже, приоритетнее. Это до ужаса глупо прозвучит, но позови он замуж меня — согласилась бы не раздумывая. — — —  Алёна решила подняться в номер тренера. Пока поднималась на лифте, шла по коридорам, вместо тревожных мыслей в голове была пустота, словно щелкнули переключатель. По её мнению, уже нечего было терять: чувства к нему настолько ныли, летали роем в голове целыми сутками, мешали сконцентрироваться, что пора было их выпустить, какой бы итог это ни понесло. Рука над дверью, секунда сомнения, и раздаётся стук — тут же второй, третий. — Что случилось? — Розанов открыл дверь, явно не рад был увидеть, что спортсменка пришла так поздно; значит, у неё что-то произошло. — Можно зайти? — Решать сердечные проблемы в коридоре она явно не была готова. Мужчина удивился постановке вопроса, нахмурившись, без слов положил одну из рук на проём двери, этаким образом закрывая проход. Однако Алёна, наклонившись, пролезла между рукой, попадая на сторону номера. Сергей, развернувшись, уже откровенно недовольный положением ситуации, закрыл входную дверь, готовясь слушать. Кажется, только сейчас она поняла, насколько далеко зашла; только теперь страх снова проснулся. Можно было сболтнуть какую-нибудь чушь вместо изначально желаемого, чтобы вернуть всё обратно, на безопасное расстояние. Но не отрекаясь от своего твёрдого настроя узнать всё здесь и сейчас, ибо потом она уже никогда не решится, девушка подошла к нему и, встав на цыпочки, вдруг поцеловала. Слов не найдётся, чтобы донести всё ими, а значит, нужно пользоваться другими методами. Даже если они походят на дешевую мелодраму. Розанов так ничего и не сказал, никак не прокомментировал этот выпад. Ни тогда, ни когда-либо потом. Лишь, помедлив несколько секунд, ответил на поцелуй. — — —  — Только тебе решать, как поступать в данной истории, но мне кажется, что тебе не стоит спешить с бракосочетанием. Может, скажешь Грише, что тебе нужно время? Обратишься к психотерапии, чтобы разложить себе всё по полочкам. Рубить с плеча может быть слишком недальновидно при таких обстоятельствах, — у Ани за подругу болело сердце. Они дружили уже много лет, а общались так вообще с раннего возраста. Столько всего пережили рука об руку, и, видимо, ещё переживут. Пока все восхищались парой Косторная/Куница, правда оказалась не такой мечтательной, хоть и не менее киношной. — Думаю, ты права. Гриша ведь должен понять? — с лёгким сомнением произнесла Алёна, — Ты не станешь осуждать меня? — За что? Ты жертва обстоятельств. Я не знаю, как теперь отношусь к Сергею, ты была ещё совсем юной, это как минимум не профессионально с его стороны. Но ты уж точно не должна нести ответственность за его поступки. А Гриша обязательно поймёт, ты ведь ему дорога, — спустя пару секунд тишины она продолжила: — А вы с Розановым больше не поддерживаете общение, да? — Да, с момента моего перехода обратно в штаб Тутберидзе связь прекратилась окончательно, — последнее её воспоминание на тот момент, что они были парой, был букет. Он подарил их ей достаточно много, учитывая короткосрочность их истории. Однако тогда это был особенный букет. — — —  Пара договорилась встретиться вечером у него дома. Девушка очень ждала этого: последние дни у неё выдавались как-то в попыхах, в нервах, а встреча на выходных, хоть с утра и нужно было вновь на каток, ощущалась как короткий, сказочный отпуск. На утро Алёна проснулась одна, найдя на кровати букет. Даже несмотря на то, что она была в гостях и вставать ей было необходимо утром, Сергей всё равно успел уйти. «Неужели сбежал? Не мог, да зачем ему? — обдумывала девушка.» Так много вопросов крутилось у неё в голове на протяжении всего времени, что Сергей Розанов перестал быть просто тренером. Закрутившийся роман совсем не принёс ни ясности, ни избавления от знака вопроса. Но она бы не стала ничего спрашивать, в том числе, почему он ушёл утром. Девушка, которую в кругах катка стали за спину называть «хамкой», ибо за словом в карман Алёна никогда не лезла, зачастую была излишне эмоциональна, рядом с данным мужчиной становилась спокойной, тихой, на удивление счастливой. Букет же состоял из голубых гортензий, рядом с ним была открытка. Единственный раз, когда Розанов до того дарил ей записки, был её день рождения; тогда записка тоже шла с букетом. Но в этот раз текст внутри был намного ценнее. Он был самым личным, что делал Сергей по отношению к ней. Там был отрывок стихотворения Осипа Мандельштама: «Ахейские мужи во тьме снаряжают коня, Зубчатыми пилами в стены вгрызаются крепко, Никак не уляжется крови сухая возня, И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка.» — — — Ясно… — Аня потянулась обнять девушку, прижав её к себе, проговорила: — Я благодарна и рада, что ты со мной поделилась. Я твоя подруга, и последнее, что я стану делать, — это тебя осуждать за что-либо. — Тебе спасибо, всё немного встало на свои места, да и я больше не несу тяжесть тайны. Ты прости, но я побегу, ладно? Мне нужно немного прийти в себя, и дела ещё остались на день. Мы продолжим диалог в следующий раз, — эмоций на сегодняшний день ей достаточно. — Да, конечно. Напиши мне потом. «…» Алёна вышла из дома подруги. На улице стоял май, тепло уж совсем было, с минуты на минуту должно было подъехать такси, а пока она остановилась у дороги возле подъезда, подняла голову в небо, в мыслях всплыли строчки, что она так хорошо запомнила: «Последней звезды безболезненно гаснет укол, И серою ласточкой утро в окно постучится, И медленный день, как в соломе проснувшийся вол, На стогнах, шершавых от долгого сна, шевелится.»