Проводи меня

День Независимости Зауна. Он празднуется спустя неделю после поминок Вай и дочери советницы. Празднуется громко, с размахом. Вандер, Силко и Маркус – миротворец, который… Помог парням и Паудер тогда – втаскивают в бар два ящика, полных отборного ноксианского вина. И дальше по накатанной: его мешают с местной самогонкой, цитрусовыми соками или разбавляют водой жгучий вкус, искрящийся на языке. — Вам такие прелести взрослой жизни, конечно, не даны, — подмигивает Силко поврежденным глазом, а потом опускает взгляд на бокал, который протирает тряпкой уже 15 минут. Движение останавливается. Вандер, заметив чужое (и такое близкое) смятение, меняет тему: — Как с вашими штучками техногенными? Вы, может, кому-нибудь из этих, — он быстро ведет головой в сторону столпившихся советников, которые с головой погружаются в симбиоз культур Зауна и Пилтовера, скупив все праздничные напитки, — понравились? Ах да. Как только в “Последней капле” объявляется какое-нибудь торжество и Вандер с Силко обсуждают музыкальную программу с Герт, в придачу идет демонстрация изобретений. Не то чтобы им недостаточно дня Новаторов – который у Экко отчаянно вылетел из памяти – просто, все-таки, это более личное. Это про общение с другими ребятами после показа, это про советы и помощь в технических вопросах. Это про “… Вот. У нас очень похожие проекты, и было бы здорово нам с тобой объединиться” или “У меня есть методичка по этому вопросу. Будем в академии – отдам”. Про искреннюю поддержку и поздравления. А здесь можно поискать потенциальных инвесторов. — Не знаю, как у нашего мальца, а вот я иду на свидание вот с той четкой девчонкой, — социальная неловкость – признак истинного ученого. — И тебе привет, Майло, — улыбаясь, говорит Силко. Кристально чистый, невероятно прозрачный и сияющий отсутствием цвета стакан занимает место у стойки. — Рад за тебя, парень, так держать. Не опозорь нас с Вандером. Тебе чего, Экко? А-то мы тут это… — Заболтали-задолбали пацана. Не опозорься. Девчонка. Майло. — Где Паудер? Силко толкает Вандера в плечо. Шепчет на ухо, а после хихикает. — Кто-кто? — Силко, ну не начинай. — А что ты мне сделаешь, а, пацаненок? — Да! — произносится с шипением, коротко, отрывисто, — Ну, Вандер, ты-то будь человеком! — А я что? А я ничего, — Вандер поднимает руки вверх, опуская уголки губ вниз. Он знает эту игру. И знает, что от него хотят. Он выпрямляет спину, откашливается, и говорит плавным голосом, стараясь не кривить губы в смущении: — Скажите, пожалуйста, где моя партнерша по лаборатории и, так уж вышло, по жизни? — Во-о, это вообще другой вопрос. Вандер, где Пау? — Я думал, что ты знаешь… — растерянно произносит он. Обе пары глаз направлены на Экко. Экко сглатывает. Вандер хмурится. — Ты же сможешь один представить… Экко врет, но блага ради: — Да! Проект готов. Просто, я хотел с ней, потанцевать? Я вообще не помню, чтобы на дне Новаторов мы хоть как-нибудь отрывались. — Ой, день Новаторов, ага. Ты тогда вообще весь странный был. И Паудер чем-то обидел даже, — Бензо опирается на барную стойку спиной, и указывает на Экко. Тут уже Экко хмурится. — Я? Паудер? Нет! — Юноша, да, — вежливо говорит Силко. — Может, она обиделась и ушла куда-нибудь? Девочки они же такие. — Ну, не знаю Силко, вот, например… Вандер замолкает. Силко, готовый идти в контратаку, потухает. Наливает чего-то Бензо – тот отходит, говоря, где его искать, если “вдруг что”. Силко обращается к Экко: — Пройдись по району, на крыши–балконы внимательно смотри. На мост поди. Не найдешь – прибегай. Там уж решим. Ладно? — Ладно, Силко. Спасибо. Дверь бара хлопает. Дождь льет уже полнедели. Экко не пугает насквозь промокшие ботинки. А вот риск одному отвечать за поломку их гидроизоляции в шахтах – очень даже. Крепче кутаясь в плотный пиджак, он торопливо петляет по улочкам, внимательно осматриваясь. Крыши, окна, навесы. Была даже идея постучаться к однокурсникам-заунитам, но они все были в баре. — Экко, в баре что-то случилось? Ты почему в обратную сторону идешь? Ну, или только шли, вооружившись зонтами. И тростью. Виктор – их личный научный руководитель и преподаватель. По “дурости юной башки”, как он выражается, экспериментировал с магией. И результатом стало только то, что он мотал срок, а позже был переведен на “исправительные работы”. И теперь он исправляет студенческие чертежи, схемы, конструкции, проекты, диссертации, эссе и мозги. Хотя, скорее, вправляет. Экко растерянно смотрит на Виктора. “Спросить или не спросить”. — Вы не видели синеволосую девушку? Виктор скептично поднял бровь, посмотрел в сторону и сказал: — Если ты о Паудер – то я видел ее на крыше многоэтажки. А дальше он уже кричал: — Новые районы – знаешь же где?! Экко бежал, тревожа лужи. Те каплями оставались на штанах. Многоэтажки. Огромные, как дирижабли, сконструированные в основном для жителей Отстойника, а это рабочий класс Зауна. Многоэтажки тянулись к Пилтоверу и растягивались вширь, как гармоника. Они были нисколько не хуже, наоборот, лучше, чем те бараки, напоминавшие коробку больше, чем дом. Там есть вода, тепло и газ. Там просторные комнаты и чистый воздух. А еще Паудер не любила их. Говорила, что они похожи на человеческий муравейник. “Да, может, для мамы и папы такое было бы круто. Для других работников – тоже. Они оч нам нужны и все такое, но они такие… такие… Я не знаю! Эти анкерки пилтоверские меня беся-я-ят”, — после она повернулась к нему, посмотрела на него, кривя лицо, и продолжила: “Без обид, ты хотел меня удивить, но нифига у тебя не вышло, идиот”. Потом сказала еще про то, что когда он нарисовал Вай, это было эффектней. Экко удивился, хмуря брови в попытках вспомнить. Паудер замолчала. А после потребовала забить и с этого начала истерить. Успокоилась она уже только когда Экко начал вести ее вниз по лестнице. “Почему так долго? Зачем делать такие огромные здания и экономить на лифтах?!” “Паудер, для лифта нужно копать шахту, а тут рядом Пилт с его режимом”. “О-ой, умный нашелся, ага”. И вот, потом она таки умолкла, пока он не проводил ее до бара. Там она потопталась на пороге, промямлила извинения и поцеловала. А после хлопнула дверью так, что Экко еще проверял, не отщипнули ли ему нос. Теперь же она решает пойти туда. Одна. Экко это что-то напоминает, однако он даже не пытается вспомнить. Он бежит изо всех сил, едва соображая куда. Люди толпятся, желая раствориться в тепле своего дома. У него мутно перед глазами, еще и дождь, и молнии коротко блестят. Ботинки скользят из-за луж. Крутой заворот. Чуть не упал. Плевать. Вот и корень зла. Высокая, лишняя среди двухэтажных домов. Экко смотрит вверх. Кусочек синего. Кусочек. Домофон здесь до сих пор не установили. Хорошо. Вдох-выдох. Впереди – лестница с крутыми ступеньками. Он проходил ее за час. Но может за 15 минут. Кто-то стоит того. Он перепрыгивает по три-четыре ступени, держась за перила и пугая семьи рабочих. Пару раз врезается в них, стены и двери. Продолжает. Смотрит уже вниз, восстанавливая дыхание. “Извините меня”, — расходится бьющим эхо в пролет. На табличке 16 этаж. Из двери выходит грозный мужик. Татухи чернят тело. На волосах – розовые заколки. В руках бутылка с чем-то зеленым. Экко пытается спросить. Бутылка суется ему в руки. Это чай. “Сколько здесь этажей?” “25 штук без подвала”. “На крышу можно?” “Всегда можно”. Экко запоминает квартиру. Ему как минимум нужно отдать бутылку. В рот течет кровь. Это с носа. Жанна спаси. Он падает на 23 этаже, срываясь со скользких ступеней. Тело болит. Руками он цепляется за бетон и к следующей площадке добирается ползком. Руки в ссадинах, содранная кожа торчит маленькими кусочками, словно ворсинки на одежде. Голова кружится, вены пульсируют у виска. Он снова теряет равновесие. Падает лицом вниз. Экко поднимается. Он не хочет думать, как истерзан его новенький пиджак, как под этим пиджаком расцветают синяки, как сам он выглядит – весь в крови. Он протирает лоб. Потом шипит. “И лобешник расцарапал”. 25 этаж. Лестница, ведущая на крышу, короткая. Плечом прижимается к двери. Железная преграда поддается. — Паудер, нет! Нет, не так. Он же ее испугает, он… — Экко? Что ты здесь делаешь, я… — Паудер, — руки дрожат. Он только сейчас это заметил. Пот катится по лицу. Его резинка для волос потерялась. Он выглядит ужасно. Паудер тоже. Но ему некогда об этом думать. Сердце кричит. — Экко, я не могу остаться. — Можешь, Паудер. Отойди и я объясню. — Хорошо, давай, Экко. — Я тебя люблю. — Класс, я тебя тоже. Домой? Банально. Глупо. Все это бред. И он даже так не сможет. Он никогда не поддерживал Паудер. Не в том смысле, что он игнорировал ее проблемы. Скорее… это было неуместно. О смерти ее родителей он узнал, когда раны начали срастаться. О смерти Вай он… Паудер долго обвиняла. А сейчас. А сейчас. Сейчас. Жанна, почему нельзя просто отмотать время? Хотя бы на пару секунд. — Как ты понял, что я здесь? Экко оглушен. Он подходит ближе. Она не двигается. Он стоит рядом с ней. Смотрит в пугающую бездну. — Виктор. — Понятно. Зануда снова лезет. Снова. Снова. — Снова? — Он меня останавливал уже. — Уже? Он как дурачок, ей-богу. — Ага. Ты мне что будешь читать? Лекцию по физике? Экко осторожно заглядывает ей в глаза. У нее красные белки глаз. Она потная. В футболке с обезьянками. Пилтоверский рынок ей нравится. — Смешная футболка на смешную меня. Ей больно говорить. Голос сипит. Она на краю. Он на краю. Они на краю. Заун внизу шумный. А тут свистит ветер. — Ну? Он молчит. — Давай, рассказывай. Как у тебя все плохо. Как у меня все хорошо. Давай. — Прости меня. Она нервно всхлипывает. Он берет ее за руку. Отводит от края. Осторожно, так, чтобы она не смогла ринуться вниз, но и не ощущала боли. — Что? — Прости. За все. У нее холодные руки. Он залезает под рукава свитера. Вены на них проступают синими полосами. Она мычит. Порезы свежие. Он с трудом, но представляет их, ориентируясь на тактильные ощущения. Несколько в ряд, тонкие как зубочистки, они сочатся красным, сбегая по коже весенним ручейком, унося себя к боли и смерти. Кровь запекается, пачкает новую одежду. Наверно, они не только на руках. Экко не хочет на них смотреть. Не потому что отвратно. Потому что ей неудобно. Он смаргивает слезы. Она тоже. — Можно тебе кое-что сказать? — Если ты считаешь, что я достоин этого. — Я устала. Я ничего не хочу, ни к чему не стремлюсь? Я так не могу. Раньше все было как-то лучше, а сейчас… Сейчас лучше, но я ничего не хочу. Я не знаю. Я должна помогать Зауну, но у меня, но я… Я. Я! Она дышит рвано. Слезы жгут лицо. Он их вытирает. — Чтобы она сказала обо мне, если бы была, — хрипящий звук. Он гладит ее по волосам. — Вай боялась и это… — И это заставило ее бороться. Я боюсь. Но не могу также. “Тебе и не надо”, — прокатывается в голове несколько раз. Но он молчит. Не так. Не это. — Я правильно понимаю, что ты… Пытаешься быть как она? — Наверно? Это же… Это же Вай. — Паудер… — ее имя откликается в ней самой жгучим огоньком: она все еще здесь. Сейчас. Экко это видит. В Экко это откликается жгучим холодком. Он здесь. С ней. Сейчас. — Знаешь эту метафору Вандера про наполнение чужих стаканов? Он кивает. Вандер постоянно говорил это про Паудер. Экко слышал. — Я не наполняю свой стакан из-за этого, — кивок к такому крошечному Зауну с такой огромной высоты, — Понимаешь? Это просто верх эгоизма. — Паудер, — он хочет попросить ее остаться. Хочет, чтобы она была с ним. — Я тебя люблю. Глупая и самонадеянная искренность. Дождь словно всхлипывает от всей нежности. Или это снова она. — Экко. — Да? Он не может смотреть ей в глаза. В сердце больно тянет. Ему холодно. И он боится, что она скажет что-то, на что он не будет готов ответить. Да он и сейчас не готов. — Проводи меня до бара. И Экко проведет ее. И будет провожать. И будет выслушивать. Пока можно. Пока не поздно.