Non! Mon cœur est immonde
5 марта 2026 г., 21:05
Покуда дышу,
надежду увядших углей в руках я держу.
Падших разума дум я узник — Заключённый.
Навеки не понят,
никем не спасённый.
Надежда и та ускользнёт,
вероломно столь улизнёт,
точно песок сквозь пальцы.
И сил уж нет противиться,
свершить спасительный рывок.
Всея мирскому бытию не мил,
я цепью скован, прося в отчаянии:
—Хватит, не губи.
────────────────────────────
Порою лучу света попросту не суждено разрезать кромешную тьму, сколько не кричи, содрагаясь в рыданиях. Таковы издержки реальности: наступающая тьма может сгущаться пуще прежнего, повесив на шею цепь смутного отчаяния. А говоря менее поэтичным языком, на него взаправду надели цепь, с намерением задушить ещё до вынесения приговора. Отчаяние — до ужаса страшное оружие. Оно убивает тихо, не кромсает плоть, скорее уж постепенно высасывает всё, оставляя лишь оболочку былой личности.
Лука Бальза — теперь уже печально известный молодой изобретатель. Он утратил всё, но его дух доселе не сломлен. Мечта, стремление к эфемерному, но столь манящему идеалу — вот его путеводная нить, последняя линия обороны и по совместительству краеугольный камень неординарной личности.
Изобретатель остался верен себе и в тюрьме, даже не взирая на перспективу вынесения приговора о смертной казни. Его глаза горели энтузиазмом и тот ничтожно крохотный огонёк держал оборону с неравным противником, тем злополучным, всепоглощающим мраком.
«Всё действительно будет кончено, когда у меня уже не подымется рука утереть слёзы и встать на ноги» — всё твердил самому себе Бальза, ни то как мантру, ни то как чудотворное заклинание.
А ведь чуду всё же было суждено сбыться, хоть и в совершенно неожиданной интерпретации. Нет, славно было бы конечно из заключённого вновь обратиться почитаемым и перспективным изобретателем, но куда уж — тут маячило лишь магическое «а хуй там». Сама Фея Крёстная покрутила бы пальцем у виска за такие запросы, что в своей изощрённости переплюнули превращение тыквы в невероятной красоты карету. Да и ты нихуя не Золушка, Лука.
Подумать только, его действительно помиловали, когда уже была готовность выбирать блюдо для последнего в жизни приёма пищи. Повезло, увильнул, выкрутился — как ещё обозвать сей исход? Назвать-то можно по-разному, но весьма скоро стало очевидно, что тут уж руку приложила отнюдь не госпожа Фортуна, а некто из вне.
Аккуратный конверт с броской красной печатью послужил ответом, пускай и размытым. В совокупности, содержание письма доверия и вовсе не вызывало: какие-то размытые игры с баснословными наградами, особняк Одетую с дурной славой, так ещё и этот идеально подобранный момент. Головой он конечно приложился хорошо, но совсем имбецилом Бальза не стал (о короткой памяти стоит тактично забыть). Ничего хорошего сия авантюра не сулит, но разом с тем уколола болючая мысль: а есть ли что терять? Былая жизнь разбилась на мелкие кусочки в результате взрыва, а осколки догорали в охваченной пламенем лаборатории. Былая идентичность стёрта, будто от Луки Бальза остался лишь «Заключённый».
На свободе Лука обречён гнить нищим отбросом общества, а сомнительная концепция с некой игрой по крайней мере дарует шанс выбраться из пучины порядком остопиздившего мрака. Всё или ничего. Либо последует огненному порыву создать нечто невероятное, либо потонет в забвении как несостоявшийся изобретатель.
Он в деле и во что бы то ни стало вырвет победу зубами.
***
С момента прибытия, беспрерывно веяло флёром загадочности: нечто манящее, но в то же время тревожное, словно собственное нутро предзнаменовало что-то нехорошее. Олетус поражал простором и обилием комнат — броди сколько душе угодно, да гляди не заблудись. Дворецкий оповестил про ожидание ещё нескольких гостей, прежде чем горячо ожидаемая игра будет приведена в действие. А до тех пор будь добр оставаться дорогим гостем, хоть запрет на выход за пределы особняка подпортил впечатление. Лука было скривился от мысли, что одна тюрьма сменилась другой.
И всё же, заключённый упивался теми крупицами свободы, радовался банальной возможности гулять в пределах пространства большего за то, что можно отмерить несколькими шагами. Покуда не утратишь что-то, то и не научишься ценить приятные мелочи и будничную рутину.
«Можно сказать, я почти свободен» — от этой мысли становилось как-то отрадно, позволяя ненадолго выдохнуть.
Лука был погружён в себя, по новому вкушал относительную свободу, совершенно не замечая как минуют дни. Гости, прибывшие раньше него интересовали мало, скорее наоборот. Честно сказать, их имена он запоминал смутно и дело тут даже не в плохой памяти — банальное равнодушие. Ко всему прочему, на них всех ведь повесили ярлыки, что так и норовили вытеснить человеческие имена вместе с частью идентичности.
Мисс Журналистка попала в немилость практически мгновенно, с полным отказом вступать даже в перекидывание рядовыми фразами. Изобретатель рьяно невзлюбил всех причастных к прессе. Эти информационные паразиты так и норовили ухватить животрепещущую сенсацию, не брезгуя топтаться по жизненной трагедии. У него вся жизнь ломалась на глазах, а эти пираньи норовили откусить кусок по жирнее. Он, после серьёзной травмы головы, с известием о назначении судебного процесса по факту намеренного убийства, был вынужден выслушивать шквал уебанских вопросов по лекалам этого газетного сброда.
«Ищите себе другую сенсацию, я сыт такими как вы по горло» — тогда выпалил изобретатель, прежде чем хлопнуть дверью своей комнаты. Не было желания разбираться, или сетовать на «а вдруг она не такая и просто старается быть вежливой?»
Другой же гость был забракован по незамысловатой причине «он на порог ступить не успел, а уже заебал». Новеллист попросту раздражал и сложно было вычленить конкретные причины. А хотя, кое-что можно выделить — от пренебрежительности к своей персоне каждый раз плотно стискивал зубы. Невербальное, почти неуловимое, но ощущалось вычурно. Клеймо «Заключённый» было сродня красной тряпки, почвой для отношения как ко второму сорту.
«Будете много языком молоть — узнаете за что я сидел. Уж поверьте, вам это не понравится» — было очевидным блефом, но тогда оказалось весьма эффективным средством, дабы Новеллист перенаправлял зудящее на языке словцо в свою писанину и помалкивал.
В конечном итоге, Бальза сменил условный гнев на немую милость и то чисто номинально, опасаясь как бы накал во взаимоотношениях с компаньонами по играм не вылез боком. Делал ровно столько, чтобы сохранять нейтралитет. Обменивался приветствиями, поддерживал поверхностные, пустые разговоры за трапезой о погоде и прочей ебатории, когда нормальных тем не маячило на горизонте. Пускай так, сия тенденция вполне устраивала, да и вряд ли хоть кто-то находил особняк чудесным местом для поиска приятелей. Наверняка на уме у всех одно — тот вожделенный приз, что столь заманчиво обрисовали в письме от неизвестного отправителя.
Близилось время обеда — всё строго по часам и никак иначе, как в тюрьме. Тьфу, сей аспект конечно не нравится, зато кормят-то как! Исполнение любой гастрономической прихоти нивелировало и график приёмов пищи, и вынужденные беседы о горячо любимой погоде с гостями поместья. Как не взгляни, а после того хрючева, которым в пору стену мазать и после клеить обои, будешь особенно ценить добротно приготовленную пищу.
Неожиданно для самого себя, Лука прибыл в столовую первым, аж довелось наблюдать как дворецкий завершал сервировку стола. Он уселся, сразу подметив наиболее вычурное: лишний набор столовых приборов и тарелка. Хотя, вернее сказать дополнительный набор, что ознаменовал прибытие нового гостя. Весьма интригующе, ведь о прибытии сообщали уже постфактум и все присутствующие понятия не имеют когда же будут в полном составе.
Изобретатель машинально кивнул, когда вошли знакомые личности, выдавил из себя приветствие и взор пал на горячие, только поданные блюда. У мисс Журналистки второй день подряд трюфельный торт на десерт на пару с белым кофе и жаренной рыбой. У Новеллиста паста с трюфелями и бокал вина. Взор пал на пустующее место подле себя: грибной крем-суп, крем-брюле и бокал белого вина — набор эстета-ценителя бляха муха. От лицезрения тарелок отвлёк голос дворецкого:
—Поприветствуйте новоприбывшего гостя. Мистер Крейбург, благодарим, что удостоили визитом наше скромное поместье.
—Полно вам, моё пр'ибытие не что-то гр'андиозное, — бросил он невзначай безо всякого лоска или надменности. В мягком, бархатном голосе промелькнули едва уловимые нотки отрешённости.
Лука, погружённый в мечтания о вкушении брускетты с айваром, таки изволил бросить взор на новоприбывшего и, кажется, обомлел, едва не забыв собственного имени. Утончённый, до одури притязательный и близко не источает флёр заносчивого сноба, скорее уж веяло безмолвным благородством, что больше располагало, чем отталкивало. Месье Крейбург одет с иголочки, белые волосы собраны в хвост, пряди обрамляли благородные черты бледного лика. Ох, а глаза... Взор столь проникновенный и чарующий, а в купе с длинными, белоснежными ресницами может вынудить восторженно плюхнуться со стула.
Бальза наслышан о семействе Крейбургов, а кто собственно нет? Каждый, кто увлечён музыкой хоть раз слышал о молве про благословение сего семейства Эвтерпой и про благородство музыкального дела, что несли сквозь поколения. Да только этого Крейбурга, если он верно помнит, заклеймили проклятием и позором семейства. Печально известный и всё же способный, быть может лишь не дотягивает до высоких стандартов семьи, либо проклятие реально и молодой Композитор попросту обречён. Как там его звали? Чёрт, вспомнить бы. А, точно кажется...
Лука не заметил как засмотрелся и, ощутив на себе ответный взор Фредерика, пошатнулся, едва не свалившись вместе со стулом. Благо угроза смачно уебаться головой миновала, а посему он как бы невзначай усмехнулся, демонстрируя один белоснежный клык. Мда, сгладить свои гляделки простым приветствием это ж для слабаков, проще же сразить наповал своей манерой улыбаться с озорством, что предавал тот забавный клык.
И вновь будничные приветствия, как шарманка, словно они и не люди вовсе, а куклы в большом игрушечном домике, ведомые кем-то из вне. Алиса рабавила сухие реплики пресловутым «всем приятной трапезы», прежде чем приступить к тем гастрономическим шедеврам, возложенным на тарелку. Ну наконец-то еда, глядишь бы ненароком и слюной подавился, покуда ждал.
Лука ел медленно, даже слишком, растягивая удовольствие от каждого кусочка. А выглядел он и вовсе так, словно в облаке сияющей радости сейчас же и вознесётся. Завершившие трапезу покидали столовую с благодарностью за компанию, покуда в комнате не осталось двое. Если Лука просто не мог нарадоваться сочному стейку и ел с энтузиазмом, но неспешно, то Фредерик был не шибко заинтересован в еде. Порою притрагивался к крем-супу, но, казалось, мыслями он был далёк от почти опустевшей столовой. Мелькнула совершенно инородная мысль содрогнуть тишину, звенящую лишь звуками столовых приборов.
—А вы весьма молчаливы, месье Крейбург. Тоже не воодушевляют проникновенные диалоги о погоде? — он хихикнул, продолжив нарезать стейк.
—Можно и так сказать. В Пар'иже, на мер'оприятиях где я выступал, можно было насытиться светскими беседами по гор'ло, — Композитор отодвинул тарелку с остатками супа и взял бокал вина. —К слову, я наслышан о вас.
—Из кричащих газетных заголовков про резонансное дело с убийством почитаемого изобретателя его же учеником? — его ухмылка дрогнула, губы поджал — тема щепетильная, но сам ведь имбецил задал вопрос в такой формулировке.
—О, нет, я не люблю жёлтую пр'ессу и стар'аюсь огр'адить себя от этого. Ваше р'вение и энтузиазм к изобр'етательству как к делу всей жизни весьма пр'ельщает. А касаемо ваших пр'облем с законом — тут уж я не силюсь пытаться р'азбираться. Дело мутное, но не считайте, что я ищу для вас опр'авданий.
Фредерик упустил то мгновение, когда незамысловатая беседа обрела более конкретные очертания. Отчётливо ощущалось как его собеседник говорил всё, что думал, умудряясь расположить к себе приземлённостью. Казалось, словно такого рода компании и не хватало, как бы смехотворно не звучало по отношению к человеку, побывавшему за решёткой. Лука в первую очередь притягивал преданностью своему делу и неоспоримой исключительностью в нём. Фредерик любил талантливых и способных людей, но себя таковым не считал. Быть может, он пытался подчерпнуть нечто у одарённых людей как раз дабы «починить себя», словно неисправный механизм, которому не достаёт деталей.
—Я польщён, вы заставляяте меня краснеть, — видно как изобретатель расслабился вновь, коварно усмехнувшись композитору.
—К вашему сведению, Мистер' Бальза, я не пр'ивык р'азбр'асываться пустой лестью.
—Тогда мне в пору считаться счастливчиком?
—Это уже на ваше усмотр'ение.
Где-то в закоулках чертогов разума, Лука подметил: до одури приятно слушать Фредерика, словно его голос очаровывал, вынуждал забываться и слушать с упоением. Особого обояния придавала «р» на французский манер, глядишь осмелиться мысленно сравнить сей аспект с мурлыканьем. И в целом композитор казался совершенно внеземным, сошедшим с полотен великих художников эпохи Ренессанса — глядишь и ненароком забудет всё начиная с целей прибытия в особняк и заканчивая тем, куда же положил записную книжку с подробностями о своих изобретениях.
—Благодар'ю вас за компанию, вынужден откланяться. Можете угоститься, — Фредерик кивнул на нетронутый десерт и Лука был готов поклясться, что тот на мгновение поднял уголки губ в мимолётной улыбке.
Изобретатель успел учтиво кивнуть, поймав себя на мимолётной досадной мысли, что откровенно не хватило компании новоприбывшего гостя. К нему тяготило, даже вынуждая задуматься над тем, чтобы внести правки в свою рутину. Практически всё время вне приёмов пищи, Лука проводил в выделенной ему спальне и без усилий находил чем заняться. То вносил в заметки мельчайшие детали про изобретения, то с головой уходил в работу над тем, что могло бы послужить неплохим преимуществом на играх. А вообще, тенденция записывать всё до мельчайших подробностей пришла как раз с началом проблем с памятью: он боялся ненароком забыть критично важное, а то и вовсе испортить своё же детище пробелом знаний.
Досаду скрасил тот самый любезно оставленный десерт. Лука чуть-ли не влюблённым взором смерил крем-брюле и, кажется, успел несколько раз мысленно вымолвить слова благодарности.
***
Увлечённый и совершенно потерявший счёт времени, Бальза едва ли не позабыл про ужин, но куда уж там. В столовую он прискакал во время, непроизвольно выискивая взглядом Крейбурга. И что ж он всё даёт покоя? Неужто взбудоражил разум до того сильно, что в радужках отражалась едва уловимая тень восхищения?
Ужин не привнёс в привычную рутину чего-то из ряда вон, за исключением композитора, покинувшего место трапезы одним из первых. Днём, кажется, спешка и близко не сопутствовала ему. Взыграло банальное любопытство, то ли это восторженное лицезрение музыканта ударило по голове сильнее, чем во время инцидента со взрывом в лаборатории. Чем чёрт не шутит? Изобретатель шустро доел пасту с морепродуктами, прежде чем покинуть столовую.
До сего момента Бальза уже бродил по особняку, ведомый почти детским «потому что могу». Теперь, казалось, его скитания обрели более конкретные очертания, но он пытался всеми силами убедить себя в обратном. Убеждения дали трещину, стоило лишь услышать отдалённую мелодию, что вынудила восторженно замереть, не издавая ни звука, словно бы один неловкий вздох нарушит всю гармонию. Без раздумий, изобретатель как зачарованный пошёл искать источник игры на пианино.
Музыкальный шлейф в последствии привёл в просторную гостиную. Лука устроился у приоткрытых дверей, вслушивался в почти необузданном восторге, готовый раствориться в непревзойдённом музыкальном аккомпанементе. Он поневоле любовался Фредериком, подмечал как филигранно длинные пальцы соприкасались с клавишами, как выбившаяся прядь волос предательски спадала на сосредоточенное лицо. Просто немыслимо прекрасно, хоть бери да окрести всё то действо воплощением рая для меломана.
Опасаясь как бы его восхищённый взгляд не стал ощутим на физическом уровне, Лука отпрянул от двери, оперевшись на стену. Он таки сомкнул веки, откинул голову и позволил себе раствориться в столь мастерском, отточенном исполнении композиции. Опомнился лишь в тишине, вернувшей с небес музыкального блаженства обратно на землю.
Бальза осмелился заглянуть в гостинную вновь, мысленно таки влепив себе оплеуху за шпионство. Такое себе, но, казалось, запоздало показываться будет тоже не лучшим исходом. Ещё пару минут да и ускользнёт к себе в спальню, как ни в чём не бывало.
Фредерик колебался и, поджав губы, не решался касаться клавиш. Ноты он убрал с глаз долой, но всё никак не мог собраться, подтолкнуть себя сыграть нечто по мимо заученной музыки. Наконец осмелился, прошёлся по нескольким клавишам боязно, с каждым нажатием ощущая как что-то внутри надломилось — окутало горестное разочарование, что подпитывалось с каждым звуком. Совершенно не складная мелодия вынудила отчаянно хлопнуть крышкой пианино, что отдавалось в тишине особенно громогласно, словно всплеск негодования и гнева на самого себя. Да что с ним не так? Порою кажется, будто вокруг него сплошь рядом не огранённые алмазы, исключительные таланты, а он так — посредственность.
Насколько же отвратно чувствовать себя жалким, совершенно несуразным никудышным на фоне остальных. Он обречён оставаться в тени исключительных музыкантов, покуда не утонет в собственной смуте.
Его плечи дрогнули, а руки до побелевших костяшек сжали крышку пианино. В горле ком, мысли путались и отдавались мерзким зудом, вплоть до желания разбить голову. Дышать тяжело, до одури. Фредерик взялся за горло, оттянул воротник, прежде чем судорожно вдохнуть. Вдох-выдох. Руки доселе подрагивали, а в голове поток беспокойных мыслей. Одним словом — форменный пиздец. Он продолжил размеренно дышать, покуда не стало легче.
Казалось, Лука как корни пустил: стоял и всё наблюдал, ощущая саднящую досаду. Каждое телодвижения Фредерика кричало громче выпаленных в истерике слов. Насколько же самокритичным и поглощённым баснословными идеалами должен быть композитор, дабы мелодия невпопад отдавалась настолько сильным откликом? В то же время стало совестно, будто вторся в недра чужой жизни, ещё и лицезрел особо животрепещущие раны. Изобретатель поник и уж было намеревался уходить, как скрип едва задетой двери нанёс удар по удручающей тишине. Тут-то довелось помчаться прочь и в процессе он едва не сшиб какую-то хитровыебанную и наверняка очень дорогую вазу. Фух, пронесло.
***
Бальза всё утро ходил как неприкаянный — никак не мог перестать прокручивать в голове события минувшего дня, ощущая угрызения совести особо вычурно. А за завтраком он всеми силами пожелал бы провалиться сквозь землю. Казалось, если бы осмелился взглянуть в глаза Крейбургу, то кони двинул бы на месте. Наверняка ведь успел заметить, просто виду не подаёт, сохраняя невозмутимость.
Дурдом какой-то. Так сказать, не улетай последний гусь, иначе точно ебанусь.
Чего греха таить, ни то чтобы Лука изначально был далёк от данной кондиции. Тьфу, надо бы эту прогрессирующую ебанцу направить в более плодотворное русло, покуда голова дурная ещё не стала тыквой.
Сказано — сделано. Бальза вплоть до подачи обеда носился со своим секретным снаряжением для игр, порой горделиво ловя себя на мысли о собственной гениальности. Только вот доводилось тщательно прятать всё то добро в импровизированный тайник. Особо осторожным он был с записной книжкой, что сама по себе едва ли не красная тряпка. В правилах был пункт на запрет документирования чего-либо в письменном виде, вот и доводилось носиться со своей запрещёнкой как наседка с яйцом.
После обеда изобретатель последовал внезапному порыву — ноги сами повели в гостиную, словно желание услышать ту чарующую игру было сильнее зудящий совести. И вправду, как нутром чувствовал, что композитор явиться музицировать в примерно такое же время. Прекрасно. И всё же, на сей раз игра в шпиона была забракована на старте.
Уважительно дождавшись когда музыка стихнет, Лука робко постучался и показался в несколько пристыженном виде. Он подошёл ближе к пианино, прежде чем с не знамо от чего замирающим сердцем обратиться к Фредерику.
—Вы уж извините за вопиющую дерзость, месье Крейбург, мне не стоило наблюдать за вами втихую, — он нервно потёр шею, непроизвольно начав теребить попавший под руку край бинта. Казалось, пронзительный взор серых глаз композитора вот-вот испепелит одним махом.
—Долго же вы пр'иходили к сему умозаключению, — Фредерик нахмурил брови. Всеми фибрами души можно было с лёгкостью ощутить в нём недюжинное напряжение — его вольный слушатель увидел слишком много.
—Прошу извинить меня, это было весьма опрометчиво. Это не оправдание, но ваша музыка меня очаровала. Я бы не отказался послушать вас вновь.
Злополучная тишина воцарилась вновь, пригрозив усиливать незримую хватку на шее с каждым мгновением, покуда вовсе не задушит. Несомненно, похвала отдалась чем-то приятным в груди, но Крейбург будто колебался. Быть может, он пытался распробовать сей комплимент, словно вкус ранее неизвестного блюда. Это нечто иное, отличающееся в сути своей от того шквала хвалебных слов, что доводилось слушать после выступлений. Слова Бальзы — такие, казалось, тривиальные и простые — тронули сильнее десятка сухих одобрительных высказываний.
—Теперь точно можете назваться счастливчиком, ведь вы пр'ощены, — он улыбнулся, вальяжно убрав выбившуюся прядь с лица.
—Даже если всё моё везение было растрачено лишь для этого момента, то я и не против вовсе.
Тихий смешок изобретателя слегка разбавил кратковременную тишину, прежде чем её прогнало беглое перебирание клавиш. Композитор будто не намеревался начать исполнять целостное произведение, скорее уж в задумчивости мучал пианино — так бы он мысленно и обозвал эту деятельность. Да и в целом он какой-то нервный и слегка взвинченый.
—Плохо лишь то, что я даже в самых искр'енних словах умудр'яюсь углядеть лесть, словно недостоин и слишком заур'яден, — просочились в речь терзающие мысли. Какое-то слишком неожиданное откровение, даже непосредственно для самого музыканта.
—Чтож, будь я умелым лжецом, то суд не приговорил бы меня к смертной казни, — бывший заключённый вещал беспечно, блеснув всё той же озорной ухмылкой. Ну блять, поддержал чем смог.
—А вы весьма спокойно говор'ите о таких вещах, как о чём-то будничном.
—Помиловали и ладно, — он невозмутимо пожал плечами, прежде чем сесть за пианино подле собеседника. Возмущений не последовало, но во взгляде музыканта мелькнуло ошеломление. —Выгляжу, наверное, как плебей, но всё же я ценитель музыки, в частности игры на пианино. Одно время учился в музыкальной школе.
—Неожиданно. А вы, Бальза, оказывается весьма р'азносторонняя личность.
Крейбург не стал озвучивать, но досуг сего неординарного индивида он силился представить разве что по уши в машинном масле в разгаре попыток собрать нечто невероятное. А Бальза, оказывается, с тонкой душевной организацией, может и вовсе воплощение пресловутой пословицы: талантливый человек талантлив во всём. Проскочила невероятно обжигающая искра зависти, пускай мысленное заключение о разносторонности было не более чем предположением.
—Есть немного, правда из музыкальной школы меня выгнали.
От него донёсся уже привычный слуху смешок, словно неотъемлемая часть всего амплуа. Лука аж припомнил те славные деньки, когда мать настояла на занятиях для «общего развития», а уже немного опосля он влюбился в музыку, прикипел всей душой. Прискорбно только что выгнали спустя полгода, в догонку обозвав необучаемым имбецилом.
—Вот оно как, — сухо подытожил Фредерик, оставив в покое пианино.
—Кое-что помню до сих пор, хоть и смутно. Если хотите, могу устроить вам культурный шок, — Бальза с вызовом ухмыльнулся. — Обещаю поймать, если вдруг будете падать в обморок от моей импровизации и по совместительству издевательства над пианино.
—Почему бы и нет? Я не пр'отив.
—Превосходно.
Пальцы изобретателя на мгновение замерли у клавиш пианино: он выглядел растеряно лишь мгновение, не зная за что хвататься и с чего бы начать. Наичистейшая импровизация, чего уж тут ещё сказать. Теперь исхода два — опозориться с треском или насмешить. Сам подписался, вот теперь будь добр исполняй.
Заинтригованный Фредерик внимательно слушал как тишина сменилась на до одури нежную мелодию: сначала тихо, словно падающая поутру роса, но постепенно набирались обороты. Он не в силах оторваться от сосредоточенного Луки — охватила непревзойдённая смесь из смутной зависти и немого восхищения. Его руки, привыкшие созидать, превосходно справляются с клавишами, словно тот накануне множество раз репетировал, а не решил спонтанно продемонстрировать тени минувших времён в музыкальной школе.
Музыка становилась более осязаемой — вот-вот да начнёт обдавать лицо подобно морскому бризу. Бальза не знал что делал, предпочитая просто быть ведомым своим чувствам, что столь филигранно резонировали с пианино. В звучании ощущались нотки меланхолии, но разом с тем их одолевало нечто воодушевляющее. Смутную печаль заглушало сквозившей в нотах надеждой. Эдакий луч света, что будет пробиваться даже в кромешной тьме, сохраняя воинственность не взирая на жизненные невзгоды.
Казалось, будто порыв слиться со своими чувствами произвёл на свет музыкальную биографию непосредственно самого изобретателя. Лука уловил нужный ему ритм, уже уверенно нажимая на клавиши пианино шустрыми пальцами. Ему даже начало нравится. Фредерик вовсе утратил связь с реальностью, погружаясь в омут музыки с головой. Дыхание перехватило, мысли порхали как вольные бабочки, а посему внятных впечатлений составлять не удавалось, лишь чистые, оголённые как нервы эмоции. Не забыть бы как дышать.
Непоколебимое воодушевление в музыке вновь пошло на спад, но влечёт за собой не удручающую меланхолию, а умиротворение. Изобретатель не заметил как губы тронула улыбка, продолжая излагать свою историю: в тиши вновь пробились шустрые мелодичные мотивы, что постепенно сошли на нет. В истории поставлена не точка, а запятая — последние аккорды пропитаны чем-то вдохновляющим, словно надежда на светлое будущее.
Композитор, не в силах вымолвить и слова, в ошеломлении взирал на изобретателя: безмолвие было продиктовано противоречивыми чувствами — испепеляющей завистью и всепоглощающим восторгом. Вряд ли ему самому при идеальном раскладе удалось бы с ходу взять и сыграть нечто настолько будоражащее самые глубинные чертоги разума и души.
«Мой потолок — чей-то пол», — противно мелькнула уничижительная мысль, ранив особенно остервенело, словно финальный аккорд — критический удар по самооценке.
—Ты... — только и смог изречь Крейбург в своих метаниях между желанием начать аплодировать или придушить.
—Ого, мы так стремительно перешли на более упрощённый формат общения.
Кто куда, а Бальза вновь норовил свести всё к смехуёчкам, как бы пытаясь сгладить острые углы. Да только тут данная тактика норовит дать течь, ведь на чужом лице всё написано уж слишком красноречиво, не оставляя пространства на домыслы. Изобретатель переменился в лице, прежде чем уложить свою ладонь поверх чужой в намерении обратить на себя внимание.
—Не сочти это за попытку утереть тебе нос или нечто в этом роде, — он погладил тыльную сторону ладони большим пальцем. Мельком возникла мысль забраться под тонкую ткань серых перчаток. — По правде сказать, я восхищён тобой. Ты вносишь в музыку свою неповторимую лепту. Нечто такое, что позволит узнать твоё исполнение среди сотни музыкантов.
Композитор замер, охотно вкушая каждое слово. Касания ощущались вычурно, почти обжигающе, а похвала отдавалась приятным трепетом, что разносился по всему телу и согревал, дурманил голову похлеще крепкого алкоголя. Фредерик стыдливо поймал себя на односложной мысли «ещё», желая продолжить сей поток комплиментов и упиваться ими покуда не замучается. Непринуждённость Луки в купе с искренностью наносили убойный удар, обезоруживая практически мгновенно. Как же мало ему на самом деле нужно.
—Краснор'ечие тоже относится к твоим талантам?
—Просто говорю всё, что на уме. Фредерик, ты достоин сотни хвалебных од и уж поверь, у меня бы получилось посвятить тебе столько.
Дыхание перехватило вновь, а слова совершенно обескуражили. Помешался что-ли в кратчайшие сроки, стоило лишь услышать то, чего настолько не хватало? Более он не думал, предоставив всего себя спонтанным порывам. Фредерик ухватил Луку за воротник полосатой кофты, рывком притянул к себе, колеблясь несколько томительных секунд. Он сжал ткань до побелевших костяшек, нервно взглотнул от зрительного контакта с ошеломлённым спутником.
—Фредерик, что ты де-
Договорить не выдалось возможности и оставшиеся слова преобразовались в удивлённое мычание. Изобретатель широко распахнул глаза, ощутив напористое прикосновение к губам. Сбитый с толку лишь на пару мгновений, он удовлетворённо хмыкнул и сомкнул веки, поддавшись до одури спонтанному деянию. Он едва поспевал за композитором, что сминал его губы с таким диким рвением, словно пара-тройка реплик вынудили того сорваться с цепи и нырнуть в омут жгучих ощущений.
Будто с опозданием осознав характер своих деяний, Крейбург с ужасом отпрянул, тяжело дыша и не разрывая былого зрительного контакта. Вот ведь угораздило, ещё бы для полноты картины попросил разложить себя на пианино, трёхоктавный гомосек блять!
—А может и наложено на меня какое пр'оклятие, — пробормотал будто самому себе, прикрыв влажные губы ладонью.
—Проклятие это я что-ли? — Бальза задорно посмеялся и едва заметно облизнул губы, словно должным образом не успел распробовать поцелуй.
—Нет, влечение к мужскому полу.
—И каковы же минусы?
Вопрос, видимо риторический. По крайней мере, возможности ответить не выдалось от слова совсем. Лука поддался вперёд, на сей раз инициировав поцелуй первым: в действиях не было робости, одна лишь напористость, что даже подкупала. Он наощупь стянул одну из бесивших перчаток, сомкнул пальцы в замок, про себя отметив как приятно ощущать контакт кожи к коже.
Теперь уже Фредерик едва поспевал, всё же позволяя себе быть ведомым в изобретательских руках. Будто не желая слишком отставать, зарылся пальцами в каштановые волосы на затылке и слегка оттягивал локоны у корней от переполняющих ощущений. Он млел, когда Лука целовал нагло и бесцеремонно, порою задорно покусывая нижнюю губу. Просто непревзойдённо, вплоть до ощущения, словно вот-вот да начнёт таять.
—Ты внеземной, — изобретатель прервал поцелуй лишь для этой фразы, вымолвив её едва ли не в губы напротив.
Поток захлестнувших ощущений не давал опомниться, а даже если и мелькали крупицы здравомыслия, то общий антураж не портили. Какое вообще дело, что они столь неистово целовались, будучи не более чем знакомыми? Это даже разжигало пыл и будоражило разум. Витала манящая интрига узнать друг друга изощрёнными способами и не сожалеть ни единой секунды. Познать тела друг друга и затронуть самые нежные струны душ, окутаных флёром тайн — наверняка их вожделенные мысли резонировали и были общими в этом аспекте.
Словно касаний катастрофически не хватало, композитор уложил ладонь спутника к себе на талию. Он томно вздохнул сквозь поцелуй, когда изобретатель очертил изгиб талии, скользнул к бедру и внаглую сжал. Голова кружилась от изобилия ощущений, белые ресницы подрагивали — глядишь и утратит рассудок в бурном, чувственном поцелуе. А этот невозмутимый авантюрист хорош, вплоть до желания припомнить мысли о непотребствах аккурат на пианино.
Лука подхватил Фредерика и усадил на клавиши под аккомпанемент из музыкального непотребства, словно само пианино было глубоко возмущено. Он что-ли мысли прочёл? И вновь стыдно признать, что сей спонтанный порыв лишь прибавил жару, без того опутывающего всё тело.
Композитор старался поспеть за заданным темпом, поглаживал щёку кончиками пальцев, покуда сминал губы напротив с толикой жадности, а быть может и жажды большего. Одолело секундное разочарование, когда этот осквернитель музыкальных инструментов оборвал поцелуй — беглая мысль велела ухватить его за каштановые волосы и притянуть обратно, да только не успел. Он шумно вздохнул и откинул голову назад, как только губы изобретателя оказались на шее. Блядство, вновь он охотно подставился, взглотнув вязкую слюну.
—Лука, подожди, — кое-как заставил себя вымолвить, борясь с порывом таки осквернить пианино окончательно.
—М? Что-то не так? — он отпрянул от шеи, бросив на Фредерика беспокойный взор.
—Нет, пр'осто...— композитор пытался продолжить мысль, но быстро махнул рукой. —Пр'иходи ко мне сегодня вечер'ом. Моя комната находится поодаль от остальных, не пер'епутаешь.
—Даже так, — на лице изобретателя блеснула предвкушающая ухмылка. —Я несомненно приду развеить твою скуку.
Честно сказать, подобного рода предложение обескуражило, но чего греха таить — такой расклад весьма прельщал. Лука взял ладонь Фредерика в свою, галантно поцеловал тыльную сторону и передал перчатку, что ранее внаглую стянул с элегантной кисти.
—Советую начинать отмываться пр'ямо сейчас, — как бы вскользь бросил Крейбург, ухмыльнувшись.
—Это уже какой-то камень в мой огород. Я что-ли по-твоему не мылся с момента как из тюрьмы вышел? — Бальза не возмущался, скорее уж просто паясничал с рядовой ухмылкой.
—Слишком много текста, — он взял собеседника за подбородок, притянул к себе и напоследок чмокнул в губы. —До вечер'а, а сейчас ступай.
—До вечера.
Изобретатель покинул гостинную неспешно, даже немного нехотя и всё же тешила мысль о назначенном на вечер рандеву. Приятным осадком осталось ощущение того мимолётного соприкосновения губ, даже отдалось чем-то трепетным в груди. Шёл он как зачарованный, аж столкнулся с журналисткой на пути в свою комнату. Довелось бегло извиниться, прежде чем скрыться.
—Слышала как вы играли. Это было потрясающе, мистер Крейбург, — Алиса ступила в гостинную аккуратно и неспешно, словно не желая беспокоить. —Разве что в конце был какой-то странный аккорд, не сочтите за грубость.
Фредерик, доселе сидевший за пианино, едва не свалился и тут уж думай: то ли настолько возмутила похвала импровизированной игры, то ли от ужасающего осознания, что вполне мог быть застуканым сидящим на пианино и целующимся с Лукой, если бы не поспешил перенести их непотребство на более укромное время суток. Ну ебануться теперь, не хватало только стать поводом для газетной сенсации.
—Сер'дечно благодар'ю, — он учтиво кивнул, оставив без комментария «странный аккорд». Не скажешь же, что всего-навсего усадили жопой на клавиши пианино в порыве внезапно возникшей страсти.
***
Лука спешно шёл по тускло освещённому коридору, покуда не остановился у самой дальней двери. Стоял так с десяток секунд, как бы пытаясь удостовериться, что пришёл к нужной спальне. Одет он как прежде: кофта в чёрно-белую полоску, штаны с ремешками для инструментов и убитые ботинки, которым остался последний понедельник. В пору было бы приодеться к встрече, если бы не один нюанс — Лука прибыл в особняк практически на легке, а посему и нет опции выглядеть более презентабельно.
Ну, вроде как он правильно истолковал маршрут. Изобретатель робко постучал в дверь и выдохнул с облегчением, стоило лишь узреть фигуру композитора в дверном проёме.
—Заждался меня?
—Вопр'ос р'итор'ический. Заходи уже, а то мало ли я пер'едумаю.
Чтож, дважды повторять не пришлось и ночной визитёр шустро переступил порог спальни. Предвкушение испепеляло изнутри, толкало поскорее вновь прильнуть к нежным губам, продолжить изучать изгибы талии и... Спектр так званных хотелок был весьма обширен, но и простора хватало — вся ночь обещала быть лишь для них двоих.
Где-то в недрах души ощущался приятный трепет на пару с предвкушением, да только неподалёку соседствовала едва уловимая тревога. Когда Фредерик запирал дверь в спальню, невооружённым глазом можно было заметить скованные движения и как руки в момент дрогнули — неужто нервничал? Трудно сказать, ведь он в любых обстоятельствах представал весьма сдержанным, словно постоянно держал себя в узде. В пору бы выяснить действительно ли его что-то будоражило.
—Фредерик, мне вот что интересно, — Лука аккуратно подступился, обнял со спины и уложил ладонь на талию. —Что же сподвигло позвать меня к себе? Чего ты хочешь?
Чего греха таить, резонный вопрос застал врасплох. Композитор замер, не ощущая ничего окромя чужой руки на талии — вот чёрта с два ответит с ходу. Виною отнюдь не смущение или ещё чушь какая, скорее уж он оказался в ступоре из-за предрассудков, что некогда так основательно вбили в голову. Он всегда отвергал в себе зачатки влечения к мужчинам, да и подобного рода тема оставалась табуированной. А тут вот так внезапно повиновался запретному и сладкому, не ведая что творит. Быть может, к этому располагала нынешняя обстановка ожидания невиданной игры и витающее в воздухе «терять нечего».
—Я не знаю, — сказал как отрезал, уложив поверх ладони изобретателя свою. — Не ведаю чего конкр'етно хочу. Пр'осто хочу тебя.
—Тогда доверься мне, — вкрадчиво прошептал изобретатель, правда довелось встать на носочки, дабы преодолеть разницу в росте.
—Хор'ошо. Не вздумай р'азочар'овывать меня.
—Ох, месье, я бы не посмел.
Оказавшись лицом к лицу с Фредериком, Лука инициировал поцелуй — мимолётный и смазанный, словно просто нужно было в кратчайшие сроки искоренить тоску по этим нежным губам. Просто непревзойдённо, вон так вскружило голову, что пошатнулся стоя на носочках и едва не свалился к чужим ногам. Наверняка и в такой курьёзной ситуации умудрился бы блеснуть нелепой шуткой.
—Никогда за собой не замечал, но у меня кажется слабость к высоким, — он усмехнулся от мысли, что сегодня какой-то блять день чистосердечных признаний: один очень красноречиво поведал о влечении к мужчинам, а другой вон познавал новые грани и аспекты своих типажей.
За озорным смешком последовало более элегантное преодоление разницы в росте: бывший заключённый крепко взял композитора за талию и отклонил назад, вновь соприкасаясь губами. На сей раз он целовал жадно и самозабвенно, довольно ухмыльнувшись как только ощутил как его пылко обняли за шею.
У Крейбурга дыхание перехватывало от бурного восторга: хотелось позволять творить с собой что вздумается и покорно следовать. Да, всё же в сложившихся условиях проще быть ведомым в виду лёгкой растерянности от непонимания как действовать. Он ошеломлённо промычал, когда Бальза скользнул языком меж приоткрытых губ, усугубив поцелуй. От такой стремительности внизу живота возникло тягучее, ноющее чувство, вынуждая сдавленно простонать в губы напротив.
От почти диких, захватывающих с головой ощущений становилось тяжелее держать, а посему инициатор поцелуя тянет спутника на себя, позволяя вновь встать на ноги. Да только прискорбно было разрывать поцелуй в разгаре пламенного воздаяния. С другой стороны, было бы феерично, урони он партнёра на пол. Так сказать, покрасовался галантным жестом и хватит. В конце-концов, изобреталь изрядно исхудавший после заключения, да и сам по себе не шибко силён физически.
—Пр'ошу, не останавливайся, — от томного, наполненного желанием голоса изобреталь чуть не кончился на месте.
—Раз уж ты просишь... Воу, — Бальза прервался на полуслове и ошеломлённо охнул, как только Крейбург толкнул его в грудь и вынудил усесться на аккуратную постель. —Мне нравится твоя напористость, я почти в восторге.
—Почти? — хмыкнул с вкрадчивой ухмылкой, сняв с себя розовое пальто. Стоит заметить, что не швырнул в традициях сцен из пикантных романов, а поцепил вещь на вешалку — в этом весь Крейбург.
—Иди ко мне, тогда и обойдёмся без почти, — он хихикнул в привычной манере и вызывающе похлопал ладонью по колену.
Надо ли говорить, что исполнение прихоти не заставило долго ждать? Фредерик охотно уселся на бёдра, скользнул ладонью по груди под одобрительный вздох, прежде чем вновь потянуться за поцелуем. Покуда сминал столь желанные губы, Лука наощупь отыскал край бинта на шее, понемногу ослаблял и снимал с намерением дать больше пространства для самодеятельности. Избавился весьма оперативно, а разом с тем добавил перцу разгорячённой обстановке: он стянул серую перчатку, взял Фредерика за запястье и завёл его ладонь себе под кофту.
До одури приятно ощущать как поцелуй разбавился ещё и касаниями, что ощущались особо вычурно, приятно обжигающими. Изобреталь млел сильнее с каждым мгновением, приятно подмечая как стремительно менялось настроение этих самых прикосновений. Сначала композитор лишь скромно гладил бок, затем осмелился оглалить всю грудь и дразняще коснулся сосков. Одни лишь касания его рук вызывали бурный отклик в теле, словно от неистового голода по ласке.
—Да-а, вот так смелее, — на выдохе вымолвил изобреталь, на мгновение вновь коснувшись губ спутника.
Лука спустился к шее, оставил несколько влажных поцелуев на фарфоровой коже, в моменте ошеломив игривым укусом. Он взялся за тенденцию чередования поцелуев и лёгких укусов, с упоением слушая как Фредерик томно вздыхал, находился на грани с тихими стонами, покуда сжимал пальцы на оголённой талии. Хотелось большего, что и сподвигло окинуть голову, блаженно прикрыв глаза. Каждое прикосновение губ ощущалось почти невесомым, вплоть до мурашек, ярко констрастируя с более чем осязаемыми укусами. В пору было бы сказать не слишком увлекаться, дабы завтра не возникло лишних вопросов, да только стало благополучно плевать. Казалось, не будет ничего хуже разрушения разгорячённой атмосферы, что норовила пропитать их насквозь.
В обилии вздохов выделился тихий стон и композитор поспешил прикрыть губы тыльной стороной ладони. Тем не менее, он уж больно охотно принялся расстёгивать пуговицы своей жилетки, стоило только уловить это намерение у изобретеля. Так сказать, решил сыграть на опережение, покуда метался в противоречиях — пьянящая жажда поскорее отдаться без остатка активно боролась со скованностью. Гремучая смесь, быть может потому так капитально сносило крышу.
—Не стесняйся своих желаний, не молчи, — шептал изобретатель на манер демона искусителя, укусив за мочку уха в довесок к обжигающе горячему дыханию. Он вскользь заметил сокрытое за белоснежными локонами — два прокола хряща на одном ухе. Казалось, ничего необычного, просто два серебряных колечка, но за счёт контрастов выглядит непревзойдённо. —А я в упор не замечал у тебя серёжек, потрясно смотрится.
—Я не стесня-ах... — он охотно поддался игривому укусу и лукаво усмехнулся — не иначе как задумал что-то.
Фредерик вновь толкнул в грудь и на сей раз его спутник полноценно плюхнулся на постель, облизнув губы. Он немного нервно, но стремительно стянул надоевшую полосатую тряпку, бросил на пол, следом взявшись рассматривать представшую картину. Немного худощавую фигуру Луки дополняли острые ключицы, впалый живот, а особого шарма ему предавали какие-то уж больно специфические шрамы. Фредерик очерчивал хаотичные узоры, что брали начало в районе плеча и расползались к груди. В этом однозначно что-то есть, словно некая частичка, отражающая один из вычурных аспектов идентичности. Шрамы будто от удара током, а посему и в этом можно было узреть его изобретательскую натуру.
Каждое касание, пускай и настолько незамысловатое, отдавалось приятным импульсом по теле, вынуждая жадно желать ещё. Мало, до невыносимости мало. Изобретатель охотно подставлялся, попутно стянул жилетку и удачно метко бросил на спинку стула. Интересно, насколько бы стремительно его настигла смерть от рук композитора, если бы вещь со свистом полетела на пол? Небось бы сам летел со свистом, аккурат через окно.
—А ниже спуститься не хочешь? — в его словах можно было с лёгкостью узреть некий вызов, а ухмылка лишь подкрепила предположение.
—Много болтаешь, — композитор хмыкнул, ощутимо зажав меж пальцев затвердевший сосок.
Лука сдавленно простонал, приподнялся на локтях, прежде чем соприкоснуться с губами, что казались неприлично долго не целоваными. Слышилось шумное дыхание, а он сам ёрзал по постели от ноющего и обжигающего ощущения — быть может желал Фредерика до того сильно и самозабвенно, что ожидание виделось невыносимо долгим. Он гладил бедро сквозь ткань штанов, скользнул к внутренней стороне и на сей раз ненавязчивое поглаживание затронуло пах. Фредерик промычал нечто жалобное сквозь поцелуй, от неожиданности зажав руку между бёдер.
Сам же, казалось, избегал столь провокативных касаний, вон хватало максимум на ненавязчивое потирание сосков. Фредерик не смущался, отнюдь, скорее уж всё никак не решался пересечь ту самую грань, которая уже и без того частично стёрта. Он засуетился, свёл брови к переносице, не знал куда себя деть от тягучего удовольствия и не нашёл ничего лучше окромя как втянуть Луку в более глубокий поцелуй. А этот энтузиаст и не думал терять хватки — взял да перенаправил чужую ладонь с груди на пах. Наглость второе счастье, не так ли?
Стыдливо признавать, но ощущение как партнёр настойчиво направлял лишь сильнее возбуждало, аж тело пробрало дрожью. Фредерик млел, таял в руках Луки, готовый капитулироваться и передать все борозды правления ему прямо сейчас. Он томно вздохнул и, совершенно увлечённый влажным, вожделенным поцелуем, упустил момент, когда Лука принялся расстёгивать пуговицы на белоснежной рубашке с кружевом. Шустрый какой, а в глубине души билось желание позволить хоть разорвать изысканные одеяния, лишь бы скорее ощутить ранее невиданное единение тел.
Ведомый авантюристким желанием довести Крейбурга до исступления, Бальза оперативно расправился с пуговицами, следом огладил ключицы и спустился ниже, потирая один из сосков в сопровождении едва уловимых стонов. Сия экзекуция приносила поистине невероятное удовольствие, тешила привкусом сладкого искушения на губах, разом с тем вынуждала терять и собственное терпение. Справедливости ради, к испытанию терпения Крейбург успешно приложил руку, причём буквально: он завершил поцелуй и наловчился к ласкам ниже пояса, не смея разрывать зрительного контакта.
—Фредерик... — с придыханием простонал изобретатель, стягивая с широких плеч шёлковую рубашку.
—Нр'авится? — издевался, не иначе.
—Да вижу ты тоже не жалуешься, ходячий клуб очумелых ручек.
Лука оставил поцелуй под ключицей, поднялся выше и коснулся шеи губами — почти невесомо, нарочито повторил вновь, дабы по телу пробежали мурашки. Совершенно очарованный этой фарфоровой кожей, он целовал особенно обходительно, а игривые укусы отдавали осторожностью, словно не хотелось запятнать следами. А хотя, Лука соврал бы, сказав что искушённый разум не подкидывал ему идею бессовестно разукрасить шею как идеально белое полотно, что просто ждало своего часа. Фредерик своим естеством то и дело порождал противоречия: ни то хотелось вжать его лицом в постель и выдрать как в последний раз, ни то обходиться с ним как с редкой фарфоровой куклой, с которой стоит обращаться со всем трепетом и нежностью. Слишком хорош, не иначе.
Касания пленили разум в дымку изнемогающего желания, норовящего вскружить голову в любое мгновение. Крейбург тихо постанывал, блаженно сомкнул глаза, попутно пытаясь совладать с чужими штанами. Бальза что-ли собрался таскать с собой целый арсенал инструментов? Эти блядские ремешки, как впрочем и простецкие пуговки, казались чем-то непреодолимым. Руки подрагивали от избытка дразнящих ощущений, а терпение иссякало, но Крейбург не желал отступать и просить помощи.
—В чём дело, месье? — изобретатель задорно хихикал, поглаживая белую макушку. —Может изволите принять помощь?
—Пр'екращай паясничать, я сам.
По итогам, это железобетонное «я сам» весьма скоро дало свои плоды. Довелось слезть с бедёр Луки, дабы стянуть потёртые штаны и оставить того в одном белье. Чем ближе к желаемому, тем больше мыслей терзали разум: Фредерик был немного в смятении, скорее уж просто напряжённый перед неизведанным. По крайней мере, непосредственность Луки развеивала часть беспокойств, позволяя без опасок нырять в омут наступающей похоти с головой.
—Лука, а ты вообще знаешь что делаешь? — он таки осмелился озвучить самую животрепещущую мысль, нервно облизнув губы.
—Разумеется, просто доверься, — вкрадчиво прошептал изобретатель и прикусил мочку уха, с упоением слушая рваный вздох от композитора. —Ложись и расслабся, мне есть чем тебя удивить.
—Интр'игуешь, мне нр'авится.
Тот же час Фредерик покорно плюхнулся на постель, вот так с лёгкостью породив поистине чарующую картину: белые локоны красиво рассыпались по подушке, фарфоровая кожа казалась ещё притязательнее в отблесках луны, а бледный лик слегка приукрасил пунцовый цвет. Лука аж опешил на пару мгновений, прежде чем осознал как интенсивно любовался всем этим великолепием.
—Я восхищён тобой. Честно сказать, когда впервые увидел тебя перед обедом, то едва со стула не упал.
—Считай чуть не оказал особо р'адушный приём, — он усмехнулся, доселе пытаясь устроиться поудобнее. Как не крути, а простое указание лечь и расслабиться уж очень понравилось. И вправду, не прекрасно ли? Лежи да источай сногсшибательное великолепие.
Бальза поспешил избавиться от мешавших брюк, прежде чем с задорным блеском в глазах устроиться аккурат между ног. Он увлечённо целовал внутреннюю сторону бедра, не стесняясь отыгрываться за все былые соблазны сейчас: нагло кусал, оставлял засосы на коже словно на белоснежном полотне, что безумно хотелось окрасить багровыми красками. Крейбург томно вздыхал, с нотками уловимого недовольства — более не хватало одних лишь интенсивных поцелуев, охотно было первым коснуться члена, дабы унять испепеляющий жар.
Стремительно появился повод забрать слова назад. Композитор аж опешил после избавления от белья, взирая на партнёра энтузиаста из-под пушистых ресниц. Всё так необычно, а тело изнемогающе ныло в жажде получить всего изобретателя от и до, покуда не иссякнут силы у кого-то из них двоих.
—Больше разведи ноги и приподними таз.
Вот, собственно, коли уже было невмоготу, то получи указание и повинуйся. Справедливости ради, такой расклад очень даже устраивал. Фредерик слушался беспрекословно, испытывая от этого странного рода удовольствие — для пущего эффекта хотелось лишь продолжать слушать восхищённые оды, дабы от каждого слова всё внутри сжималось в приятной истоме. Да только просить напрямую даже и не смел, ведомый то ли гордыней, то ли нежеланием признать тягу к сладким хвалебным речам.
Лука, судя по всему, резонировал с настроениями Фредерика: он искромётно ухмылялся от покорного следования словам и наверняка успел подметить как летели искры от похвалы. Изобретатель в силу специфики своей деятельности на редкость внимателен, правда в данном случае всё очень прозаично и без этого. Не нужно быть невероятно проницательным, когда лицезреешь как после комплимента тебя ошарашивают внезапным поцелуем.
—У тебя такая нежная кожа, — вот так нагло продолжал обезоруживать, эдакий негодяй.
Ладно, довольно сладких мучений, пора бы переходить к более тяжёлой артиллерии. Фредерик от неожиданности аж ударился затылком об изголовье кровати, стоило лишь ощутить как горячий язык скользнул между ягодицами. Бурная реакция вызвала тихий смешок, но зачинщик авантюры более не думал болтать или бросаться колкостями. Он повторил былое, а в последствии дразнящее действо обрело бóльшую многогранность: то надавливал языком на сжатые мышцы, то производил круговые движения, попутно поглаживая разукрашенную отметками кожу бедра кончиками пальцев.
—Бляяя-ах, — ругательство перетекло в стон и композитор прикусил ребро ладони, тяжело дыша.
Совершенно обескураженный, Крейбург стыдливо прикрывал лицо тыльной стороной ладони, но подрагивающие ноги выдавали с потрохами. Всё это казалось слишком новым, совершенно обескураживающим. Тут уж даже не знаешь наверняка искры с глаз летели из-за недавнего удара затылком, или виной всему Бальза со своими виртуозными способностями владения языком. Пиздец, даже как-то щёки горели от осознания насколько же нравилось происходящее. Сносило крышу и противиться не хотелось от слова совсем.
—Не прикасайся к себе, а то вдруг не успею вдоволь наиграться с тобой, — изобретатель отвлёкся, отводя руку от члена.
—Вот ведь извер'г, — он бросил нарочито претензионный взор и, кажется, едва не взболтнул о желании вернуться к делу заместо болтовни.
Благо, не было необходимости говорить об этом вслух. Быть может, если бы Лука и захотел сыграть в подобные игры с мольбой, то его бы элегантно придушили безо всяких разбирательств. Все мысли из головы выбило одним махом, стоило только ощутить язык внутри. Фредерик аж в спине выгнулся и откинул голову назад, теряясь в ярких ощущениях. Необузданный жар изнутри вынуждал путаться в мыслях, а то и вовсе выпадать из реальности, сжимаясь вокруг вторгнувшегося языка. Ничего не оставалось окромя как жалобно стонать, ёрзать по постели и сжимать простыни.
Досадно, что нельзя во всей красе взглянуть на похотливый лик, уж слишком не хотелось отвлекаться. Бальза изредка поднимал глаза с мелькавшей в них искрой — сам неистово заводился лишь от одного лицезрения на результаты того, что безбожно вытворял с Крейбургом. Хотелось довести до исступления одним своим языком, аж пробуждался дикий азарт. Он усмехнулся и, поддавшись сему порыву, принялся всё глубже проникать языком, порою издевался, оставляя внутри лишь кончик.
Ныне голос композитора звучал как-то особенно жалобно, словно тот не знал куда себя девать, охваченный дымкой похоти и жаждой дополнительных касаний. Он кусал губы, сжимал простыни и порой двигал подрагивающими бёдрами в такт движений языка. Под натиском вожделения отступили лишние мысли и более ничего не тревожило разум, не считая блядского желания позволить всецело завладеть собой.
—Пр'екращай уже др'азнить, — композитор старался звучать требовательно, но вышло что-то изнемогающе умоляющее. Вот до чего довёл.
—Ну хорошо, раз уж тебе настолько невтерпёж, — он не стал измываться, почти сразу отпрянув с почти что фирменной ухмылкой.
Так говорил, будто сам не находился на взводе с проступившими следами предъэякулянта на трусах. Лука шустро перебазировался, теперь нависал над Фредериком и только подумал потянуться за поцелуем, как тот уткнулся ладонью в его щёку, не подпуская к губам. Выглядел Фредерик ни то негодующе, ни то ошеломлённым не в лучшем смысле. Может культурный шок случился, кто его знает.
—Так, а сейчас иди и пр'ополоскай р'от, — он кивнул на письменный стол, где так удачно находился стакан воды.
—Ой, пардон, — тот беспечно хихикнул, нехотя подымаясь с постели. Под этим прожигающим взором грех было бы не отреагировать сию же минуту.
Повиновался безо всяких проблем, хоть отвлечение и казалось несколько досадным. Ну, дело минутное, так что настрой точно не испортит. Он полоскал рот тщательно, дабы точно избежать перспективы ещё одного поворота-отворота за отсутствующую брезгливость. Изобретатель в задумчивости оглядел комнату и не нашёл ничего лучше окромя как открыть окно и сплюнуть воду под ещё один удивлённый взгляд композитора. Последний только и смог что широко распахнуть глаза, в недоумении притихнув.
Лука и сам удивился, когда спустя мгновение снизу послышался негодующий вскрик. Он аж подпрыгнул от неожиданности, недоумённо похлопал глазами и аккуратно взглянул в окно, стоило лишь услышать возмущённый возглас «мой костюм!». Ой, прямое попадание. Виновнец торжества разразился заливистым смехом, разглядев в полумраке знакомую фигуру в белом костюме.
—Прям в Орфея попал, ещё и с первого раза, — Лука смеялся до слёз, кажется, совершенно не боясь быть раскрытым, в довесок хотелось дополнить эту феерию ёмким «нехуй шастать», но воздержался, хоть и не без усилий. Аж душа запела, так сказать: сделал гадость — сердцу радость. Ну а что? Считай получил своё за слишком длинный язык и пренебрежительность в общении.
—Что? Я сразил тебя на повал?
—Ты даже пр'едставить не можешь насколько, — композитор потёр переносицу и смиренно выдохнул.
Тут бы в пору сказать: дурное, но прикольное. Напакостил, а теперь смеялся до выступивших слёз да надрывал живот. Можно осмелиться предположить, что придурковатость очень заразна, ведь Фредерик подхватил это настроение и тихонько рассмеялся, прикрыв рот ладонью. Зря он попытался представить лицо Орфея, ой зря. А знал бы новеллист какую водичку на него выплюнули, то видимо кончился бы на месте.
—Что сер'ьёзно в Ор'фея попал? — он продолжал тихо хихикать. Какая-то комедия, а не рандеву с пикантным содержанием.
—Да, — а сколько-то гордости, словно он тут вечный двигатель изобрёл.
Прежде чем плюхнуться на кровать вновь, Лука копался в карманах брошенных на пол штанов и поиски быстро увенчались успехом, о чём говорил небольшой пузырёк в руке. Он охнул от неожиданности, когда Фредерик уже сам притянул к себе, инициировав поцелуй. Лука конечно со своей неповторимой придурью, но от этого он хотел его не менее горячо и самозабвенно. Нечто в нём манило, обезоруживало и вынуждало млеть от прикосновения к этим обветренным и покусаным губам.
Поцелуй ощущался поразительно пьянящим и жарким, прибавляя дров в без того впечатляющее пламя. Всецело отданные обострившимся ощущениям, они упивались поцелуем, не желая заканчивать. Первым отпрянул Бальза, открыл прихваченный пузырёк и смазал пальцы, без промедлений скользнув меж ягодицами. Он не спешил, ненавязчиво давил подушечкой пальца на анус, прежде чем медленно проникнуть внутрь, пока только наполовину под аккомпанемент из рваного вздоха. Крейбург вновь ёрзал по постели, словно в попытках понять характер своих ощущений. Туговато и непривычно, но кажется без вопиющего дискомфорта.
—Не больно?
—Нет, вр'оде как. Но ты всё р'авно сильно не спеши.
А Лука впрочем не собирался, намереваясь придерживаться тактики предельной аккуратности. Он выждал пару мгновений, прежде чем двинуться на пробу, внимательно наблюдая за последующей реакцией. Фредерик ненадолго затих, а затем сам двинул бёдрами, насадился на палец до упора и томно простонал. Не иначе как прямой сигнал к тому, чтобы начать действовать, но главное не переусердствовать раньше времени. Палец скользил туда-обратно без особых проблем, а тихие вздохи были невероятной усладой для ушей.
—Мне до безумия нравится твой голос, — изобретатель оставил жаркий поцелуй на шее, а затем на мочке уха. —Хотя это отнюдь не единственное, что мне нравится в тебе.
И вновь нахлынул приятный трепет от этих восхищённых речей, что совершенно обескураживали. Фредерик аж сжался внутри, прикусил нижнюю губу и нежно огладил чужую щёку ладонью. Да, Лука явно догадался насколько сильно это кружило голову и теперь продолжал ласкать слух сладкими речами при любом удобном моменте. Попутно он слегка согнул палец и двинулся более уверенно, что незамедлительно дало свои плоды: Фредерик выгнулся в спине, откинул голову назад, протяжно простонав. Он уж было хотел прикрыть рот ладонью, дабы подавить ещё один стон, но таки не стал — доселе тешили слова касаемо чарующего голоса. Оставалось надеяться, дабы в последствии никто не услышал сия непотребство.
—Лука...— только и смог вымолвить, лениво чмокнув в губы. Низ живота тянуло пуще прежнего, а приятные ощущения наростали, вынуждая чувственно стонать.
До чего прельщало слышать своё имя, произнесённое в истоме и с плотно нависшей дымкой похоти. Фредерик уже более-менее привык, что сподвигло неспешно протолкнуть второй палец, ненадолго замерев. Лука скрасил короткий момент ожидания поцелуем, сминая мягкие губы нежно, но от того не менее жадно, словно постоянно было мало и никак не удавалось насытиться.
—Ты в норме? — прервал поцелуй изобретатель, переплетая пальцы свободной руки с чужими.
—Да. Пожалуйста, не останавливайся. Я хочу тебя, — последнее композитор прошептал особенно томно, в последствии вжавшись в губы напротив, пускай и ненадолго. До того вскружило голову, что уже и не зазорно вот так невозмутимо озвучивать свои желания вслух.
—Спешка нам ни к чему, я ведь никуда не убегу в самом разгаре.
По всей видимости, Бальза не соврал — однозначно знал что делал, действуя уверенно и словно тонко чувствуя невысказанные желания. Он постепенно переходил на более интенсивный темп, сгибая пальцы в нужном направлении под изнемогающие стоны. Крейбург только и мог всецело погружаться в блаженные ощущения, хвататься то за подушки, то впиваться ногтями в спину партнёра, покуда нарочито соблазнительно стонал на ухо.
—Я так больше не могу, — в момент иссякшего терпения взвыл композитор, откинувшись на подушки. Он тяжело дышал, впивался короткими ногтями в кожу, постанывая почти умоляюще.
—Всё ждал, когда ты это скажешь, — он довольно хмыкнул, вытащив пальцы под тихий вздох.
Самостоятельно избавившись от белья, изобретатель усадил композитора к себе на бёдра. Сам уже находился на взводе, опьянённый манящим видом своего спутника и его похотливыми симфониями. Поразительное открытие выдалось: с виду всецело сдержанный, но на деле столь чувственный, что хотелось даровать ему самые невероятные ощущения, сразить наповал окончательно.
—Ждёшь джентельменского приглашения присесть?
—Бальза, неужели тебе настолько плохо живётся без чер'епно-мозговой тр'авмы? — Крейбург вновь пустил вход испепеляющий взгляд. Стыдливо признавать, что лишь сейчас понял чего же от него хотели.
—Так-то не без, но вторую черепно-мозговую боюсь не переживу, поэтому не буду испытывать твоё терпение, — тихо посмеялся, а последствии чмокнув в губы.
Да, видимо Лука напрочь позабыл, что Фредерик не обладал опытом близости с мужчинами, раз уж не потрудился сразу пояснить к чему клонит. Ну блять, либо память уже как у рыбки — три секунды, — либо вся кровь от головы отлила ниже пояса.
—Я подумал тебе будет проще, если поначалу сам будешь руководить процессом.
Ладно, в этом есть смысл. Хотя, изнемогающий и размякший от ласки Фредерик предпочёл бы вновь плюхнуться на постель, позволив делать с собой всё что угодно. Он несколько мгновений растерянно смотрел, прежде чем приподняться, приставить член ко входу и немного опуститься. Глаза сомкнул, ведомый желанием сосредоточиться на ощущениях, либо избежать зрительного контакта с Лукой, что оставался в роли наблюдателя.
Одной рукой он держался за плечо Луки, другой же помогал себе, шумно дыша. Фредерик сдавленно промычал от головки члена внутри, опустился ещё немного и замер. Немного дискомфортно, но внизу живота так сладко ныло, что аж стоило усилий не поддаваться соблазну и не торопиться. Лука кое-как взглотнул вязкую слюну и томно простонал от головокружительной узкости и жара сжавшихся мышц. Доводилось терпеть, но он прекрасно коротал время любованием Фредериком: его обычно аккуратно собранные волосы взлохмачены, белые ресницы подрагивали, непослушные пряди прилипли к покраснешему лику. Не превосходно ли?
—Не смотр'и на меня так, — композитор доселе не открывал глаз, но этот внимательный взор чувствовал отчётливо.
—Боюсь это выше моих сил. Ты слишком завораживаешь.
Изобретатель потянулся за поцелуем, доселе приходя в неописуемый восторг от соприкосновения губ, словно каждый раз как в первый. Композитор умудрился взыграть на самых потаённых душевных струнах, теперь напрочь отказываясь выходить из головы. Даже сейчас, в порыве страсти и жажде реализации всех жгучих желаний, он не может думать о происходящем как о чём-то поверхностном и единоразовом. Быть может, виною таких мыслей являлся затуманенный похотью разум, но от такого рода версии хотелось отмахиваться.
Фредерик охотно сминал до одури желанные губы, в процессе поцелуя абстрагируясь от почти утихшего дискомфорта. Стоило только осмелиться опуститься на член полностью, как он свёл брови к переносице, стальной хваткой вцепился в плечо и вскрикнул, разобрав поцелуй. Всё таки немного поспешил, аж в уголках глаз выступили слезинки.
—Что-то ты сильно разогнался, дай себе привыкнуть, — Лука огладил щёку, заботливо убрав одну из прядей за ухо. Говорил он ласково и успокаивающе, наплевав на стальную хватку пальцев у себя на плече.
Слова застряли в горле, а посему Фредерик лишь бегло кивнул, уткнувшись лбом в плечо. Изнутри всё неприятно саднило, но до чего же отрадно становилось от одних лишь ласковых речей. Они оба почти что не знают друг друга, а Лука такой обходительный и внимательный, словно они возлюбленные, что вместе не первый год. Губы тронула тёплая улыбка, когда довелось ощутить аккуратные поглаживания по волосам, что неплохо скрашивали время в попытках привыкнуть.
Теперь Бальза огладил талию, скользнул по бедру, прежде чем обхватить пальцами истекающий смазкой член. Он действовал нарочито лениво, ограничиваясь потиранием влажной головки большим пальцем. Крейбург шумно выдохнул, машинально обняв партнёра за шею. Приятный оклик не заставил себя долго ждать: он тихо стонал, немного ёрзал от недостатка полноценной ласки, но разом с тем немного расслабился, вернувшись в былое русло.
На сей раз он действовал аккуратнее — приподнялся и медленно опустился до упора, откинув голову назад. Композитор шумно дышал, сладко простонав в процессе повторения былого действия. Он всё обнимал изобретателя за шею, тянулся к тому за короткими и смазанными поцелуями, постепенно влившись в выбранный ритм.
Комнату заполнили оглушающие шлепки бедёр о бёдра, переплетаясь со стонами в унисон. Оба немного терялись в нарастающем жаре, а при поцелуе стукнулись зубами в порыве страсти, прежде чем сплестись языками. Ощущения особенно острые, напрочь сносящие крышу. Лука кое-как сдерживал порыв ухватить за бёдра и начать насаживать на член более остервенело, ограничивался лишь приглушёнными стонами, чувствуя как от интенсивности поцелуя тонкая нить слюны стекала к подбородку.
—Как-то... Слишком утомительно. Давай ты дальше сам, — Фредерик говорил с паузами, словно было сложновато выразить мысль, ещё и прерываясь на вымученные стоны.
—Хорошо, ложись на бок.
Словно после тяжёлой физической работы, Крейбург устало рухнул на кровать с предвкушающим блеском в глазах. Он бросил умоляющий взгляд на устроившегося за спиной Бальзу и демонстративно потёрся задницей о член. Секунды казались невыносимо тягучей вечностью, вынуждая разум плавиться в акцентированни на одном желании — дать собой овладеть и окунуться в ощущения.
—Настолько не терпится? — он шумно вздохнул, облизнув губы.
—Оставь р'азговор'ы на потом, пока я тебя не пр'идушил, — композитор протянул руку назад, дабы хорошенько дёрнуть за волосы, но не успел.
Он ошеломлённо охнул, когда изобретатель взял ногу под коленом и толкнулся на всю длину. Тело аж пробрала дрожь, а разом с тем удовольствие разнеслось приятным импусом. Композитор выгнулся в спине и вцепился в подушку, отчётливо ощущая как от каждого мелодичного толчка подрагивали ноги, а осколки былой сдержанности стёрли в порошок собственные стоны. Как с цепи сорвался. И тут уж так с ходу не скажешь кто именно.
Лука добавил перцу укусом в плечо, впиваясь зубами столь же остервенело как в поддатливое тело. Фредерик в моменте даже и не переживал как бы не сорвать голос, предпочитая упиваться каждым мгновением, вкушать тот самый запретный плод, от которого всё пытался отвадить самого себя. Он вцепился в подушку до побелевших костяшек, сжимаясь вокруг горячего члена после каждого особенно удачного толчка. Стоны звучали в унисон, норовят переплестись в неистовую, наполненную страстью композицию. Становилось ещё жарче, чувства обострились и сносили голову.
Более не звучало колких шуток, ведь связности мыслей хватало ровно на произношение имён друг друга в причиной истоме. Лука целовал в места с отметинами от зубов, то и дело опаляя горячим дыханием. Даже сейчас, в момент накала, взыграло въедливое желание — видеть непревзойдённое лицо спутника, охваченное пеленой концентрированной похоти. Он совсем ненадолго прервался, дабы уложить Фредерика на спину. Последний сдавленно простонал в негодовании, теперь уж совсем не смущаясь от молниеносного порыва шире развести стройные ноги. А эта своеобразная испорченность смотрелась особенно притязательно на былом контрасте со сдержанным лицом.
Композитор сильнее прогнулся в спине, стоило лишь вновь ощутить приятную заполненность, повлёкшую за собой бесстыжий, особенно громкий стон. Он вновь сжался в безмолвном восторге от того как изобретатель одной рукой пригвоздил оба его запястья над головой. Всё тело уж изнывало, норовило испепелиться от пылающего пламени, а тут ещё и так обескуражили. Изобретатель аж тихо хихикнул от столь занимательного отклика, но это безобразие быстро перебилось протяжным стоном. Они оба практически на взводе, что чувствовалось всеми фибрами души.
Поразительно как во взоре с похотливой пеленой доселе просачивался животрепещущий восторг: Фредерик очаровывал чувственными стонами, обилием эмоций на лице, да и в целом всем своим естеством. Апогей восторга настиг в момент, когда тот обвил ноги вокруг поясницы и в нетерпении двинул бёдрами навстречу. Лука был готов поклясться, что мог было кончить лишь только от этого мгновения. Свободной рукой он впился в бедро, сжал подрагивающими пальцами, теперь вдалбливаясь в поддатливое нутро до звонких, почти оглушающих шлепков и вскриков Фредерика, чей голос уже отдавал хрипотцой.
Они без остатка отдаются ощущениям, наслаждаясь друг другом жадно и горячо, словно каждое мгновение было на вес золота. Хриплые, но звучные стоны превосходно дополняли общий шквал ощущений, словно вносили особую лепту. Фредерик уж ёрзал по постели в изобилии ощущений, жалобно постанывал, а в моменте на констрасте вскрикнул и дёрнулся, кончив себе на живот. Он отбросил голову назад, вздыхая от последних нескольких толчков. Лука отчётливо ощущал как слегка кружилась голова, как собственные же стоны казались оглушительными и как нежные стенки то и дело сжимались вокруг члена. Хватило ещё нескольких рваных толчков, дабы кончить, особенно сильно сжав бедро пальцами.
Лука отпустил запястья Фредерика, прежде чем обессиленно лечь на него и замереть так на пару секунд. Какое особо чудное мгновение, словно оказались наедине от всего мира в полном умиротворении. Они молчали в попытке переварить бурю ощущений и лениво целовались, наслаждаясь моментом.
—Слезь с меня, — устало бросил и с облегчением выдохнул, когда спутник послушался и лёг рядом.
—Вижу эта авантюра пришлась тебе по вкусу.
—Мне понр'авилось, даже слишком. Пиздец какой-то, — композитор нервно хихикнул, убирая с лица прилипшие пряди.—Это ты в тюр'ьме таких талантов поднабр'ался?
—М? — бывший заключённый завис на пару секунд, прежде чем дошло. —Я сидел в одиночной камере, а талантов набрался ещё на воле, если ты об этом. А вообще, ты оказывается и материться умеешь. Я в восторге.
Лука с задором хихикнул, улёгся на и продолжил глядеть взором заинтересованного кота. Он лез Фредерику под руку, довольно улыбаясь, когда его безмолвная просьба исполнялась и тот ласково гладил по волосам. Весьма приятная идиллия, но едва не обернулась кульбитом: Фредерик, ведомый дискомфортом от липкости тела, уж было хотел подняться, но ноги доселе не держали. Тело казалось таким обмякшим, а сам же ощущал себя больно уязвимым, что не шибко нравилось.
—Не торопись, полежи пару минут, — Лука подхватил его и уберёг от падения, но силы в руках было не шибко много. Сам вон ещё отошёл.
—Лежать гр'язным в такой же гр'язной постели? Ну уж нет, — чуть не подавился возмущением Фредерик, усевшись на край постели.
—Тогда возьмёмся под руки как женатики и пойдём в ванную вместе.
—Договор'ились, с этого и стоило начинать.
***
Погружение в тёплую ванную вызвало удовлетворённый вздох, вынуждая сомкнуть глаза и просто наслаждаться моментом. Как-то совсем не сговариваясь, они полезли мыться вдвоём — совсем не хотелось расходиться по комнатам. Было в этом и нечто особенное, что дополнялось умиротворённым хлопаньем воды. Одна идиллия на двоих и оба чувствовали себя вполне раскованно, словно по мимо обнажения тел охотно было частично обнажить и души.
Лука уж не стеснялся любоваться в открытую, то и дело мягко улыбаясь от пойманного на себе взгляда. Они сидели лицами друг ко другу и Лука не упустил возможности прикоснуться к нежным губам. Он целовал нарочито неспешно, весьма быстро отстранился и погладил щёку. Фредерику это удивительно нравилось, как впрочем и всё произошедшее за сегодня, словно в моменте всё встало на места, будто общая картинка дополнилась недостающими пазлами. Звучало, конечно, несколько наивно и громко по отношению к человеку, которого едва знаешь. Но как не посмотри, а внутренние ощущения кричали громче отголосков здравомыслия. Хотелось пустить всё на самотёк и в моменте вовсе не думать.
—И всё же, что тогда пр'оизошло на самом деле? — композитор сам подметил сумбурность вопроса, мысли доселе не упорядочены.
—Ты про тот нашумевший... Инцидент?
Порою изобретатель был редкостным тугодумом, но сейчас он удивительным образом попал в точку — раз в год и палка стрельнет. Он говорил об этом уклончиво, словно боясь обжечься о давно сгоревшие воспоминания. Композитор молчал, лишь не особо смело кивнул. Может вовсе не стоило лезть в эту часть биографии?
—А что ты сам слышал об этом? Помню ты говорил, что не рвёшся читать жёлтую прессу, но что-то да всё равно доходило, — он нервно потёр шею, сомневаясь стоит ли продолжать.
—Ну... Говор'или, что ты в тихую пр'одавал р'азработки своего учителя. А потом, когда тебя поймали с поличным, ты убил всех кто был в лаборатор'ии, в последствии инсценир'овав несчастный случай от взр'ыва, — Фредерик говорил неуверенно, даже с долей скептицизма.
—Что я могу сказать, все заключённые поголовно будут доказывать свою невиновность, — Лука горько улыбнулся, поник и опустил плечи. —Не хочу вдаваться в детали, но в слухах лишь доля правды. У нас был конфликт, меня правда обвинили в воровстве. Я был очень зол, но ничего умышленно не сделал, глупо наверное звучит, да?
—Пр'одолжай, хочу выслушать тебя до конца.
—Ладно, раз уж начал. Взрыв был несчастным случаем, как это случилось я увы смутно помню. Очнулся уже в больнице и будучи под следствием. Единственный выживший, идеальная мишень. Против меня сыграло ещё и резкое ухудшение памяти после травмы головы. Честно сказать, тогда я вовсе сожалел, что выжил.
Звенящее молчание перебивало лишь мерное хлюпанье воды. Фредерик молчал, в горле застрял ком, не позволяя вымолвить хоть что-то. А что говорить? Лука с большей долей вероятности был честен, видно как слова тяготили его будто вновь довелось примерить кандалы.
—Ты чего? — изобретатель уложил ладонь на щёку композитора. И почему в его глазах сейчас отражалась вселенная печаль? Не привычные ноты меланхолии во взоре, отнюдь, тут нечто совсем иное. Это тронуло, но и с толку сбило. —Это ты из-за меня что-ли? Не бери в голову, херня всё это.
—Ты невыносим. Хлебом не кор'ми дай свести всё в хиханьки да хаханьки.
—Хлебом кормить не надо, если конечно не в прикуску с айваром.
Он неисправим, тут только смиренно вздохнуть и потереть переносицу. Крейбург брызнул водой в лицо после очередного хихиканья — так-то лучше. Он сдержанно улыбнулся, но покуда рассматривал Бальзу, эта самая улыбка дронула. Лишь сейчас удалось подметить следы на шее от кандалов и нечто схожего характера на запястьях. Блять, без слёз не взглянешь. Сродня того, что чувствуешь при виде несчастного кота на помойке.
—И всё же, ты удивителен. В своей идиотской пор'оде, — композитор усмехнулся, оставив поцелуй на запястье.
Некоторое время царила тишина и, на удивление, оба соизволили вспомнить что пришли мыться. Но, казалось, на языке неустанно крутились вопросы, не позволяя слишком долго хранить молчание. Изобретатель по большей мере уже помылся, но вылезать не спешил. Он наблюдал за композитором, что уж слишком сосредоточенно намывался. Ну чисто тебе птица, что чистит перья.
—Мне вот что интересно: а что привело тебя в Олетус? Ладно я, остался нищим без гроша из сбережений, терять особо нечего. Но ты-то чего?
—Мы не настолько близки чтобы... — Фредерик осёкся на слове. Как раз таки и близки, ближе некуда, чтоб его. —Ладно, допустим сыгр'аем в твою же игр'у. Скажи что сам думаешь на этот счёт.
Лука на время умолк, откинулся на бортик ванной и прикрыл глаза. Наблюдательность позволила многое подчерпнуть за то недолгое время, проведённое под одной крышей. Теперь это даже интересно — собирать пазл из мелочей, пускай и будучи не уверенным удасться ли собрать картинку.
—Возможно это как-то связано с твоей семьёй.
—А откуда выводы?
—Только ленивый не знает, что от тебя отреклась родня мол ты позоришь музыкальное наследие. Но, — он вещал складно, хоть и не совсем уверенно. —Ты сам словно не отрёкся от них до конца. Твоя брошь в виде василька натолкнула на эту мысль. С чего бы тебе носить на себе фамильный символ Крейбургов, если предпочёл отвернуться ото всех в ответ?
Вот ведь, доселе находил чем ошеломить. Крейбург старался не подавать виду, попутно дальше отмывался как ни в чём не бывало. Бальза, как показала практика, весьма умён и не обделён внимательностью. Тот располагал обширными знаниями и начитанностью — некогда же был дворянином, что на деле не так сложно узреть.
—Буду откр'овенным, пока я не могу р'ассказать тебе всей пр'авды. У стен есть уши, — композитор говорил вкрадчиво, принимая ничтожное расстояние между лицами как должное. Грех было не воспользоваться, поэтому он не удивился, когда изобретатель бегло чмокнул его в губы.
—Хорошо, будь по твоему.
От разговоров сделалось даже как-то особенно отрадно, спокойно вопреки тревожной обстановке в особняке. Покуда продолжал мыться, Фредерик всё больше подкреплялся в мыслях о резонности тенденции держаться друг друга. Хорошо же спелись, быть может им вовсе в пору быть союзниками. Он немного бесился в попытках вымыть из себя результаты недавних деяний. Вот за это можно было и прописать Луке подзатыльник.
—Может тебе таки помочь, принцесса? — Лука не сдержал смешка, наблюдая за этой комедией.
—Ну уж нет. Я сам, — он был непреклонен, не хватало только снова ненароком возбудиться от этой самой помощи. —Вот угор'аздило же тебя сделать это внутр'ь, вр'едитель ты.
—Да ладно, будто тебе это чем-то грозит.
Чтож, Лука хихикал ровно до момента, пока Фредерик хорошенько не брызнул водой в наглое лицо. Так сказать, остудил пыл. А вообще, довольно баловаться, по-хорошему бы заканчивать с водными процедурами.
Композитор вылез первым, поспешил вытереться и натянуть ночную рубаху. Поразительно как даже в спальном одеянии он умудрялся источать неизменное изящество и утончённость. Он учтиво протянул руку, помогая вылезти нерадивому изобретателю. А после и протянул тому второй комплект одежды, что вероятно прихватил с собой заранее.
—Не видел, чтобы ты за эти дни пер'еодевался, поэтому хоть поспи по-человечески.
—Очень великодушно с вашей стороны, месье Крейбург, — Бальза всё валял дурака, отправив воздушный поцелуй, прежде чем нормально вытереться и одеться. —Пойдём, мы тут без того долго засиделись.
Они тихо шагали к комнатам в полумраке коридоров, совершенно вымотанные, но несомненно довольные. Могло показаться, словно Лука лишь проводил к спальне, но стоило лишь Фредерику надавить на дверную ручку, как он уложил свою ладонь поверх его.
—Фредерик, позволь остаться этой ночью с собой.
—Что это на тебя нашло? — он спросил машинально, даже немного нелепо, хоть на деле разделял это желание.
—Je dors très mal sans tes longs cils, — нарочито прошептал Лука, поцеловав мочку уха.
Сладкие речи изобретателя ошарашили похлеще удара током: композитор аж затаил дыхание, нервно взглотнул и уложил ладони на чужие щёки. Надо же, до сих пор находилось то, чем сей авантюрист мог удивить, а то и совсем сразить наповал.
—Ты всё это вр'емя знал фр'анцузский?
—Бегло, многое забыл после травмы, но как видишь всё не так плохо. Если закрыть глаза на мой акцент.
—Почему? Вполне тер'пимо, уши почти не вянут.
Перешагнув порог спальни, Бальза уселся на чистую постель, попутно зевая — ощутимо клонило в сон. Взгляд пал на Крейбурга, что сел за рабочий стол, ловким движением развязал ленточку на волосах и взялся за расчёску. Вон аж ненароком присвистнул, подмечая насколько композитор очарователен в таком амплуа. Казалось, при любой удобной возможности возникало желание восхищаться с блестящими глазами.
Влюбился? Да нет, наверное.
Лука мотнул головой словно очнулся, прежде чем переключиться на рассматривание интерьера комнаты: почти повсеместно царил порядок, за исключением некоторых нюансов, что выдавали нервную и взвинченую натуру. Под столом валялись скомканные листы в чернилах с, вероятнее всего, нотами. На рабочем столе царил небольшой хаос, будто в моменте с деревянной поверхности всё смахивалось на пол, а после расставлялось обратно абы как.
Отдельно внимание привлекла трость, стоявшая у шкафа. Кажется, раз или два доводилось видеть как композитор с ней таскался, но не суть, ни это привлекло внимание. На ручке виднелись швы, будто она отделялась от общей конструкции, но зачем? Невооружённым взором и не заметишь, но в изобретателе играла проф деформация в купе с банальным любопытством.
Через карманное зеркальце в руке, Фредерик мельком узрел картину, что вынудила повернуться и насторожиться. И рта не успел открыть, как Лука отделил ручку от трости, с потрохами раскрывая истинное применение сего девайся. И ведь додумался — полез из дурного любопытства, легко обнаружив, что ручка трости это блядский огнестрел.
—Не самая практичная конструкция, — невозмутимо подметил изобретатель. Даже забавно, что его ничего не смутило, не последовало вопросов, а так с порога приступил к обсуждению каких-то тонкостей. Чудак да и только. —Можно конечно сыграть на эффекте неожиданности, но не более. Немного грубая работа, да и стык можно разглядеть. Если хочешь, могу доработать устранить нюансы. В твоём присутствии, конечно.
—Лука, то есть ты не спр'ашиваешь зачем мне огнестр'ел, а беспр'екословно пр'едлагаешь помощь? — композитор аж нервно хихикнул и как-то криво ухмыльнулся.
—Видимо я так невозмутим потому что сидел, — он хихикнул, возвращая трость в первозданный вид. Уголовник из него такой себе, но грех не пошутить. —Игра послезавтра, так что я вполне успею поработать над косяками.
—Помощь не повр'едит. Особенно когда ты задаёшь минимум вопр'осов.
—Этим я тебя и покорил?
—Возможно.
Рутина с волосами подошла к завершению, а посему Крейбург потушил свечу на столе и улёгся на кровать, вытянувшись. Бальза суетился дольше, всё пытаясь удобнее устроиться под общим одеялом. В конце-концов, он перевернулся на бок и окинул композитора зачарованным взглядом, что смотрелся особенно притязательно в отблесках лунного света. Уж довелось отвыкнуть от такой роскоши как удобная кровать, а тут ещё и прелестный спутник подле.
—Фредерик, я вот что подумал.
—Да? — он вздохнул, нехотя разлепив тяжёлые веки. Неустанно клонило в сон.
—С играми явно что-то нечисто и это чувствуют все, просто вслух не произносят. Знаешь что мне напоминают трапезы, заточенные под наши вкусовые предпочтения?
—И что же?
—Это прямо как последний обед заключённого перед казнью, когда позволяют съесть что пожелаешь.
Бальза аж мысленно поёжился от собственного умозаключения, вспоминая как сам находился в омуте тревоги и отчаяния, ожидая когда же вынесут его приговор. Порою он просто считал, много считал. Решал сложные уравнения в голове, дабы не утратить рассудок под гнётом ожиданий. Так вот, к чему он клонило с этой аналогией.
—Игра может быть даже опаснее чем можно подумать, так что... — Лука взял ладонь Фредерика, немного робко поглаживая бархатную кожу большим пальцем. —Может нам стоит объединиться? Я смогу защитить тебя, да и я работаю над кое-чем, что возможно повысит шансы выиграть.
Фредерик аж замер, почувствовав приятный трепет в груди: на сей раз это не обжигающее необузданное пламя, а мягкое, обволакивающее тепло. Лука взаправду предлагал защитить в случае чего, ещё и выдвинул предложение о тандеме. Это... Невероятно приятно, вынуждает ощущать себя нужным.
—Ну так что, ты согласен стать моим союзником?
—Р'азумеется я скажу тебе да.
—Чтож, тогда объявляю нас союзниками, что поклялись быть вместе в горе и в радости, будучи преданными этим узам. Можете поцеловать своего союзника.
Такая глупость, а Фредерик всё равно искренне смеялся — давно он не ощущал себя так легко и свободно. Он припал к губам Луки несколько лениво, но до удори нежно, переплетая их пальцы. Ночь трепетно и заботливо укроет их воркование, а пока есть возможность насладиться засыпанием рядом друг с другом. Никто из них не опускал руки, ведь они связаны особыми узами и теперь опора друг для друга. Они — союзники.
***
Прежде чем уснуть, Лука решил для себя, что прокрадётся к себе в спальню до того как слуги начнут обходить комнаты и приглашать завтракать. Ага, так и запишем. Спал как убитый, проснувшись уже после прибытия дворецкого, который явно не ожидал узреть такую картину. Кхм... Оба чуть сквозь землю не провалились, желая полностью спрятаться под одеяло. Благо дворецкий тактично ретировался без комментариев, но Лука таки получил подзатыльник от Фредерика. Так сказать, для профилактики.
—Ну всё, можно с чистой совестью переезжать к тебе, никто уже удивляться не будет, — он тихо хихикнул, неспешно переодеваясь.
—Повтор'ить пр'оцедуру с подзатыльником? — хмыкнул композитор, но больше показательно. Он не злился, всего-то сгорал со стыда.
—Ладно-ладно, молчу.
Крейбург несколько недоумённо наблюдал как переодевшийся Бальза наматывал бинты на рукав того полосатого ужаса, что язык не поворачивался назвать нормальной одеждой. Он бы с радостью выбросил это непотребство, честное слово.
—Что это ты делаешь?
—Да ты вчера рукав порвал пока меня раздевал, поэтому намотаю сверху бинты и как не бывало, — изобретатель беспечно посмеялся, поправляя небрежный хвостик. Эти каштановые волосы вечно в хаосе.
—О боги, давай я тебе дам что-то из своей одежды, — он устало вздохнул, прозвучав почти умоляюще.
—Не стоит, мне ещё пригодятся ремешки на штанах. Некуда будет инструменты девать.
—Хор'ошо, пойдём уже завтр'акать.
Они пришли в столовую одновременно, надеясь как бы никто не обратил внимание на такую мелочь. Ну, точнее надеялся Крейбург, а Бальза класть хотел на чужие мысли. Завтрак уже подан, почти все обитатели на месте, за исключением одного, выёбчивого такого. Да и к чёрту, голод не тётка.
Изобретатель приступил к трапезе с энтузиазмом, чередуя укусы бутерброда с айваром и кусочки омлета. Глядишь и не наесться. Композитор, казалось, того же энтузиазма не разделял. Он всеми силами скрывал зачатки брезгливости на лице, покуда сидящий напротив жадно пожирал булку да запивал молоком. Этого индивида что-ли три дня в сарае держали и не кормили, прежде чем пригласить в Олетус? Тут-то любой аппетит пропадёт, даже после бурной ночи. Ну, видимо Нортон, как его представил дворецкий, разделял эту неприязнь с Фредериком.
—Новый костюм? Пр'ошлый подходил вам больше, — с усмешкой и едва уловимой долей издёвки бросил Фредерик, узрев как в столовую вошёл Орфей в чёрном костюме с красной жилеткой.
Ох блять, даром он это сказал. Сам едва не хихикнул, припоминая былую ночь. А вот Лука оказался менее сдержанным: в моменте он прыснул со смеху, что аж изо рта вылетели ошмётки айвара с хлебом и... Второе прямое попадание, аккурат на пиджак только что усевшегося Орфея. То ли показалось, то ли у него действительно глаз задёргался.
—Ой, — ни единого намёка на сожаления, лишь продолжение безудержного смеха, словно вот-вот подавиться.
—Ты... — сквозь зубы процедил новеллист с нервной улыбкой. Он узнал этот идиотский смех, такое ни с чем не перепутаешь. —Так вчера это был ты, голодранец бессовестный.
Да что ж такое, ещё и смех этот заразительный. Крейбург на мгновение прикрыл рот ладонью как бы не засмеяться. Он-то знал какой именно водой вчера плевался Бальза. А к стакану из-под воды больше не прикоснётся, но хорошо что вчера и его с окна не выкинули, иначе бы потянуло на покушение на убийство.
Странная однако ситуация с утреца пораньше. Алиса недоумённо переглядывалась с Нортоном — они явно что-то пропустили. Впрочем, лучше даже не знать что именно они упустили из виду. Хотя ладно, даже вне контекста было любопытно наблюдать за этим театром абсурда с элементами комедии.
—Да ладно вам, сейчас всё улажу.
Лука поднялся с места, подхватил со стола салфетку и в последствии помог чем смог — ещё больше размазал ядрённо красное пятно по чёрной ткани пиджака. Память-то у него плохая, но быть злопамятным это совершенно не мешало, как и показала практика.
—Бальза, убери свои грязные руки. Немедленно, — отчеканил Орфей, норовящий прожечь взглядом.
—Я вообще-то моюсь, у меня и свидетель есть, — Лука уселся на место, ухмыльнувшись пуще прежднего, когда Фредерик ткнул его локтем под ребро.
