Я тебя боготворю

      Март, 1998 год. Москва.       Я открываю глаза, но не спешу двигаться. Потолок над головой кажется бесконечным. Я изучаю его трещинки и тени, словно это карта моей собственной жизни. Синеватые блики от уличного фонаря, который всё ещё спорит с рассветом, медленно ползут по лепнине, замирая в углах. Сейчас всё вокруг залито густым, тягучим синим маревом — тем самым призрачным светом, который бывает только ранним весенним утром, когда небо уже не чёрное, но ещё и не серое.       Пятнадцатое марта осталось позади. Вчерашний день… Боже, четыре года... Дата, которая должна казаться весомой, а на деле ощущается как один длинный, сумасшедший выдох. Четыре года с того момента, как я поставила подпись, решив, что этот риск стоит того. Мы перешагнули эту черту, этот маленький юбилей, и теперь замерли в странном безвременье.       За окном, где-то в глубине двора, проснулась первая птица. Её голос звучит одиноко и пронзительно в этой городской пустоте. В этом щебете слышится что-то беззащитное. Так и природа сейчас — она уже не спит, она затаилась, сбросив тяжёлое зимнее оцепенение, и ждёт разрешения наконец-то расцвести. Я чувствую этот март каждой клеточкой. Он просачивается сквозь закрытые рамы, приносит с собой запах снега и какой-то тревожной свежести. Всё вокруг замерло в ожидании.       Я лежу абсолютно неподвижно, боясь, что малейший шорох простыней разрушит этот хрупкий мир. В голове крутятся обрывки мыслей, которые я никогда не позволяю себе при дневном свете. Здесь, в этой предутренней тишине, нет нужды быть сильной. Нет нужды держать спину и улыбаться в объективы. Здесь я просто наблюдаю за тем, как медленно светлеет воздух. Как синева понемногу вымывается из углов, уступая место блёклому, пепельному утру. Это время — моё. Время горького анализа и странного, почти пугающего спокойствия. Я смотрю в это пустое пространство над собой и пытаюсь осознать: как я оказалась здесь? Как я позволила себе снова так глубоко и безнадёжно ввязаться в эту историю, где на кону не просто успех, а моё сердце, которое я так долго учила ничего не чувствовать?       Птица за окном запела чуть увереннее. Её крылья, должно быть, ещё мёрзнут на мартовском ветру, но она упорно прогоняет остатки ночи. И я слушаю её, глядя на то, как просыпается небо — оно становится прозрачным, почти хрустальным, и в этом свете мои собственные сомнения начинают казаться такими же чёткими и холодными, как лёд на лужах под окном.       Я всё ещё смотрю в потолок, но моё внимание уже не там, не в лепнине и не в тенях. Вниманием я вся там, справа. Там, где под тяжёлым одеялом рождается тепло, настолько осязаемое, что оно кажется почти видимым. Это не просто физический жар человеческого тела, а это какая-то мощная, неоспоримая мужская энергия, которая заполняет комнату, вытесняя из неё мартовский холод. Я чувствую его, не видя. Знаю каждый сантиметр этого пространства между нами.       Удивительно, как за эти годы я привыкла к этому ощущению. Я, которая всегда ценила свою кровать как последний оплот независимости. Я, которая когда-то считала, что делить с кем-то свой сон — это высшая степень уязвимости, на которую я больше никогда не пойду. Я обожала свою одинокую кроватку на Тверской, выгоняя всех и вся, чтобы не нарушить свой сон. И вот я здесь. Лежу, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить его сон. Сердце начинает биться чуть быстрее, гулко отдаваясь в подушку. Это странное, почти забытое чувство — предчувствие близости. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к его дыханию. Оно ровное, глубокое, спокойное. В нём нет той суеты, которой пропитан каждый наш день на виду у всех. Я чувствую, как от этого тепла по моей коже пробегает лёгкая, едва уловимая дрожь. Это не холод утра, это что-то другое. Так бьёт током, когда подносишь ладонь к наэлектризованной ткани. В этом есть что-то пугающе юное — так замирает сердце у девочки перед первым свиданием, когда она ещё не знает, что будет дальше, но уже вся во власти этого ожидания. Я знаю, что стоит мне сейчас повернуть голову, и этот синий мир окончательно перестанет быть только моим. Он станет нашим. Но я медлю. Я наслаждаюсь этим мгновением «до».       В этой тишине я вдруг остро осознаю, насколько он стал для меня необходим. Как этот мальчишка, которого я поначалу воспринимала как наглого, красивого, но слишком шумного молодого человека, сумел ворваться в мою жизнь и прорасти в ней так глубоко? Как он стал моим спасением в те месяцы, когда мне хотелось просто исчезнуть, раствориться в горечи своих несбывшихся надежд? Его присутствие рядом — это мой негласный триумф. Моя тихая победа над одиночеством, которое я так долго выдавала за свободу. Мой Золотой Орфей. Моя пристань. Моя опора. Моя любовь…       Я закрываю глаза на мгновение, впитывая это ощущение. Тепло становится всё более явным, оно манит, оно обещает покой и одновременно будоражит. Я знаю, что там, под одеялом, скрыта та самая сила, перед которой я в итоге добровольно сложила оружие. Воздух в комнате словно уплотняется. Птица за окном на секунду затихает, и в этой паузе я решаюсь. Медленно, дюйм за дюймом, я начинаю поворачивать голову, чтобы наконец встретиться взглядом с тем, кто перевернул мой мир и заставил меня снова поверить в невозможное. Я медленно поворачиваю голову, и первое, что крадёт моё дыхание — это его лицо. В этом беспощадном утреннем свете он кажется нереальным, словно сошедшим с полотен эпохи Возрождения. Я всматриваюсь в его ресницы — густые, непомерно длинные, они бросают на скулы мягкие тени. Как странно: человек, который днём ослепляет всех своим блеском, сейчас выглядит так трогательно и чисто. Его лоб разгладился, ушла вечная готовность к защите или нападению. Он спит так глубоко и доверительно, что меня это трогает до мурашек.       Мой взгляд скользит ниже, к линии его носа, к этим чуть приоткрытым губам. Я чувствую, как моё сердце пропускает удар. Я знаю вкус этих губ, знаю их требовательность и их бесконечную нежность. Сейчас они неподвижны, но в этом покое скрыта такая манящая сила, что у меня кончики пальцев начинают гореть от желания прикоснуться. Затем — подбородок. Упрямый, волевой, сейчас подёрнутый едва заметной, колючей щетиной. Она делает его облик старше, мужественнее, вытравливая из него того восторженного мальчика, которого я когда-то встретила. Этот мужчина рядом со мной — секс-символ России. Я завидую самой себе. Взгляд спускается к шее. Я вижу, как под тонкой кожей едва заметно пульсирует жилка. Моё внимание задерживается на ключице, резко очерченной и изящной, а затем скользит к развороту плеча.       И вот она — его грудь. Одеяло замерло на самом краю, едва прикрывая то, что заставляет мою кровь бежать быстрее. Я смотрю на тёмный, волнующий хаос волос на его теле. Эти завитки кажутся мне самым прекрасным узором на свете. Они начинаются здесь, под моим взглядом, и уходят глубже, под белую ткань, скрываясь в складках простыней, ведя туда, где заканчивается реальность и начинается территория страсти. В памяти вспыхивает вчерашний вечер. Тени на стенах, хриплые выдохи, его горячие руки, не знающие усталости, и то, как он шептал моё имя, словно молитву. Я чувствую, как к щекам подступает жар. Это смущение — такое нелепое для моего возраста, такое девичье — вдруг расцветает внутри меня. Я невольно кусаю губу и улыбаюсь. Сама себе, ему спящему, этому утру. Если бы кто-то сейчас увидел меня с этой глупой, счастливой улыбкой и затуманенным взглядом, направленным на край одеяла своего мужа… Никто бы не поверили. Но мне всё равно. Пусть завидуют. Пусть гадают. В конце концов, когда меня это волновало?       Я продолжаю улыбаться, глядя на его спящее плечо, но постепенно эта улыбка становится другой — тихой, немного горькой и бесконечно благодарной. Это улыбка женщины, которая признаёт своё поражение в споре с судьбой. Ведь я же клялась себе. Я возвела такие бастионы, такие глухие стены из неверия и усталости, что сквозь них не должен был пробиться ни один луч. А он просто прошёл напролом. И чем вам не рыцарь двадцатого века?       Я вспоминаю себя в тот период, когда он продолжил свой этот сумасшедший штурм. Я была в пучине какой-то нелепой депресии. Каждый мой новый день был просто повторением предыдущего: сцена, аплодисменты, цветы, а потом — холодная пустота дома, где даже зеркала казались чужими. Я пела о любви, о высоких чувствах, о вечности, но сама в глубине души уже давно попрощалась с этим. Я была уверена: мой лимит чудес исчерпан, дальше — только почётное одиночество в золотой клетке.       И тут появился он. Такой раздражающий с охапками алых роз и этим невозможным, пугающим напором. Помню, как я смотрела на него тогда и думала: «Господи, что за зловещие шутки судьбы? Я и он?». Я не верила ни одному его жесту, считая это либо удачным пиаром, либо временным помешательством. Но он не ушёл даже тогда, когда я презирала. Когда я топтала. Когда я ненавидела. Он вытащил меня за руку из той трясины, где я уже почти смирилась с ролью «живой легенды». Он заставил меня вспомнить, каково это — когда сердце бьётся не в ритме марша, а в такт чьим-то шагам в коридоре. Он вернул мне ту девочку, которая когда-то мечтала, что её найдут в тумане и спасут от ненастья.       Четыре года… За это время он превратил моё неверие в эту хрупкую, но такую мощную реальность. Он не просто вошёл в мою жизнь, он перестроил её под нас. И я, которая всегда сама держала штурвал, вдруг поймала себя на том, что мне нравится эта «сдача на милость». Нравится чувствовать себя слабой рядом с его силой, нравится знать, что за его спиной я могу наконец-то просто поплакать — не от горя, а от того, что мне позволено быть просто женщиной. Он заставил, он вынудил меня поверить в любовь снова, и я в неё доверительно верю.       Я смотрю на него, и эта нежность в груди становится почти невыносимой. Мы через столько прошли… Эти четыре года стоят целого столетия. И всё же, глядя на его спящую, почти божественную красоту, я не могу заглушить этот тихий шёпот внутри: «А что ты дала ему взамен, кроме своей славы и своей усталости?». Я замираю, боясь, что даже тень моей мысли может потревожить его сон. Нежность, только что согревавшая меня, вдруг сменяется острым, ледяным уколом где-то под сердцем. Это та самая тема, которую я задвигаю в самый дальний угол души при свете дня, но которая неизбежно прорастает сквозь меня в такие моменты уязвимости. Я смотрю на его лицо и чувствую, как в горле закипает непрошеный ком. Наше неудавшееся счастье. Та надежда, которая теплилась во мне, заставляя забыть о цифрах в паспорте и о здравом смысле. Я так хотела подарить ему не только свою любовь, но и продолжение его самого — такого же красивого, такого же неистового. Я помню каждый день того ожидания, когда я казалась себе немыслимо всемогущей. И я помню тот страшный, оглушительный момент, когда всё оборвалось. Пустота. Она была такой физической, что я задыхалась.       Это было ужасно страшное время. Тогда мои мечты умерли вместе с моей возможностью иметь ребёнка. Теперь всё. Это конец. Филипп заставил меня тогда поверить в будущее, но я смотрю на него сейчас, и ядовитая мысль снова жалит меня изнутри. Ему ведь нужно другое. Ему нужно видеть свои черты в чьих-то крохотных ладошках. Ему нужна женщина, чьё тело не несёт на себе груз пережитых разочарований, чья весна ещё впереди, а не подходит к своему зениту. Я должна была его отпустить. Ещё тогда, в ту минуту, когда врачи отвели глаза. Отпустить его к той, которая смогла бы довести это счастье до конца. Которая встречала бы с ним рассветы, не считая в уме годы и не боясь, что завтра он проснётся и наконец-то увидит разницу между мной и реальностью. Мой рыцарь заслуживает королевства, в котором никогда не заходит солнце. А я… Я порой чувствую себя лишь хранительницей его покоя, которая прячет в складках своих простыней страх оказаться «недостаточной». Разве нужна ему такая плаксливая бабушка в его молодые годы?       Сколько ещё продержится эта сказка? Сколько ещё он будет боготворить меня, не замечая, что я — лишь человек, который устал бороться с временем? Эта высокая, мучительная любовь, которую он мне принёс, кажется мне порой слишком тяжёлым даром. Я боюсь не оправдать его веры. Боюсь того дня, когда он поймёт, что совершил ошибку, выбрав мой берег. Но в то же время я эгоистично, до боли в пальцах, сжимаю край одеяла. Он... С кем-то... Ну, нет. Не сейчас. Ну, пожалуйста…       Я вижу, как он чуть вздрагивает во сне, и моё сердце совершает кульбит. Как же он похож на большого ребёнка, когда так беззащитно подминает под себя подушку. И в этом смешении чувств — вины, восторга, бессилия и всепоглощающей любви — я тону, не желая спасаться.       Я продолжаю всматриваться в его профиль, и в голове сама собой начинает выстраиваться нелепая, почти детская арифметика. Скинуть бы сейчас… Ну хотя бы лет десять. Вернуться в те мои сорок. Я невольно усмехаюсь, и эта усмешка едва заметной тенью пробегает по моим губам. Сорок лет. Время, когда я была на пике своей холодной, неприступной власти. Я вспоминаю те «Рождественские встречи», его невозможную, бьющую через край наглость, эти горящие глаза и напор, который тогда казался мне верхом беспардонности. Как он меня раздражал! Этот самовлюблённый мальчишка, который посмел ворваться в мой выверенный мир со своими блёстками, розами и абсолютной уверенностью в том, что он — пуп земли. Помню, как с каким-то мстительным удовольствием я выставила его тогда, решив проучить за дерзость. Эти наши «кошки-мышки»… Кто бы мог подумать, что охотник и жертва так причудливо поменяются местами? Что та, кто когда-то захлопнула перед ним дверь, теперь будет лежать на рассвете, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть его сон.       Оправдываю ли я его ожидания? Соответствую ли я тому образу богини, который он сам себе воздвиг и на который молится каждый день? Ведь я вижу, как на него смотрят другие. Я знаю, как мир замирает, когда он входит в зал. И когда он уезжает на гастроли, когда между нами ложатся сотни километров и чужих городов, меня начинает буквально сводить с ума. Я никогда не признаюсь в этом вслух. Но стоит двери за ним закрыться, как моё воображение превращается в моего злейшего врага. Я представляю его там — одного, среди ослепительных декораций, в окружении молодых, звонких, восторженных… Тех, кто смотрит на него так же, как я сейчас. Мои внутренности скручиваются в тугой узел от одной мысли, что кто-то другой может коснуться этой кожи, услышать этот смех, увидеть его таким — беззащитным и настоящим. Этот эгоизм любви — он выжигает меня изнутри, превращая великую женщину в ревнивую девчонку, которая кусает губы от бессилия перед неумолимым временем. Я боюсь… И всё же, несмотря на этот страх, я не могу перестать им тешиться. Я упиваюсь этим моментом обладания, этим коротким «сейчас», которое принадлежит только нам.       В тишине комнаты что-то меняется. Ритм его дыхания, до этого ровный и глубокий, вдруг сбивается. Одеяло, накрывающее его мощное плечо, едва заметно шевелится. Я замираю, ловя это движение каждой частичкой своего тела. Он тяжело вздохнул и, приложив усилие, приподнялся на одном локте. Белое одеяло послушно соскользнуло вниз, открывая его голое туловище. В этом скупом свете завитки тёмных волос на его теле казались ещё чернее, а кожа — горячее. Филипп чуть сощурился, пытаясь рассмотреть моё лицо в полумраке спальни, и на его лбу пролегла знакомая складка — смесь недоумения и обожания.       — Алла?.. — его голос прозвучал не просто хрипло, а надтреснуто, утробно, словно он забыл, как звучат слова. Этот звук был таким низким, что я почувствовала его кожей. — Ты чего... не спишь?       Он произнёс это на выдохе, почти не шевеля губами. Филипп зажмурился на секунду, тряхнул головой, отбрасывая со лба спутавшиеся волосы, и снова посмотрел на меня — теперь уже чуть яснее, но всё равно с тем самым бесконечным сонным недоумением.       — Не спится, — я ответила почти шёпотом, боясь, что нормальный голос разрушит эту хрупкую атмосферу. — Слышишь, как птицы разошлись за окном?       Я чуть заметно кивнула в сторону окна, где за тяжёлыми складками штор угадывалось начало рассвета. Филипп замер, застыв в этой неудобной, полуприподнятой позе. Его веки снова начали тяжелеть, он послушно прислушивался к робкому, прерывистому щебету, который доносился с улицы сквозь двойные стёкла. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем информация дошла до него. Он медленно облизнул пересохшие губы, и их тронула та самая мягкая, понимающая улыбка. Он перевёл взгляд обратно на меня, и в его глазах, наконец, блеснул едва уловимый, сонный, но лукавый огонёк.       — Птицы? — он негромко хмыкнул, и этот звук отозвался во мне приятной вибрацией, исходящей от матраса. — Тебя в десять утра порой танком не разбудить... — он замолчал, подбирая слова и снова прикрывая глаза, словно его накрыло очередной волной сна, — А тут — птицы… Чего ты так рано проснулась?       Он уронил голову обратно на подушку, но не отвернулся, а замер, глядя на меня снизу вверх, ожидая ответа и медленно, по-хозяйски нащупывая мою руку под одеялом.       — Ну, может, и не только из-за птицы, — я наконец сдалась, чувствуя, как под его прямым взглядом осыпается моя привычная кокетливость. — Просто смотрела на тебя. Думала.       Он медленно поднёс мою руку к своим губам и прижался к моим пальцам в долгом, почти благоговейном поцелуе. Я чувствовала тепло его дыхания и колючую, жёсткую щетину, которая едва заметно покалывала мою кожу. Этот контраст — его нежности и этой мужской грубости — заставил моё сердце забиться чаще.       — Думала… — вздохнул он, не выпуская моей ладони и продолжая согревать её своим дыханием. — О чём, мышка?       Это короткое, почти детское «мышка» в его хриплом исполнении ударило куда-то под дых, мгновенно выбивая из меня остатки рациональности. Я почувствовала, как по лицу разливается невольная, беспомощная улыбка, а всё моё нутро вдруг сжалось в крохотный, доверчивый комок. Я не выдержала и осторожно высвободила пальцы, чтобы дотронуться до его лица. Мои кончики пальцев медленно проследили линию его подбородка, замирая на колючей поросли.       — О том, какая ты колючка, — я умилилась этому забавному потерянному виду мужа. — О том, что я не верю, что это реальность. Как ты вообще здесь оказался, мальчик мой? Здесь, со мной… Почему ты до сих пор не сбежал из этой унылости на тёплые острова?       Филипп перехватил мою ладонь у своего лица и с силой прижал её к своей щеке, закрыв глаза. Я чувствовала, как под моей кожей перекатываются его желваки.       — Где мне ещё быть? — прошептал он, не открывая глаз. — Ты же знаешь… я без тебя — как этот туман за окном. Ни формы, ни смысла.       Он открыл глаза, и в них было столько честной, неприкрытой преданности, что все мои ночные страхи о других и молодых вдруг показались мелкими и никчёмными.       — Иди сюда, — скомандовал он тихо, но так веско, что спорить было невозможно. В его голосе снова прорезалась забота, от которой в груди становилось тесно и сладко. — Замёрзла вся…       Одним плавным, собственническим движением он потянул меня на себя. Я не сопротивлялась, я буквально соскользнула в его объятия, как в тёплую гавань. Моё тело моментально отозвалось на его жар. Я уткнулась носом в ту самую ложбинку между ключиц, вдыхая его запах — смесь сна, его парфюма и чего-то бесконечно родного.       — Я тебя очень люблю… — пробормотала я, уже закрывая глаза и чувствуя, как его тяжёлая рука по-хозяйски ложится мне на талию, прижимая к себе.       — Я люблю тебя больше, — сонно отозвался он. Я чувствовала, как его подбородок мягко устроился на моей макушке. Его пальцы начали медленно, ритмично перебирать мои блондинистые пряди. — Больше…       Прямо под моим ухом, в его груди, разгонялся гулкий, мощный ритм. Сердце билось так уверенно, что казалось — оно способно заглушить любой шум мира. Моя ладонь распласталась на его рёбрах, я чувствовала каждое движение его лёгких, каждое биение, которое сейчас принадлежало только мне и никому больше. Оно всегда моё. Он всегда мой.       За окном туман стал ещё гуще. Он окончательно стер очертания домов и деревьев, превращая нашу квартиру в единственный уцелевший остров. Птицы запели чуть громче, но их щебет казался лишь фоном для нашей тишины. Москва медленно просыпалась, но здесь, в этом синем мареве, время замерло. Я закрыла глаза, чувствуя, как его тепло вытесняет последние остатки моей тревоги, и под мерный, усыпляющий стук его сердца я наконец-то начала проваливаться в глубокий, спокойный сон. И, всё-таки, я больше.

Неразлучны мы вдвоём,

В рассветный час, на склоне дня. В этом мире мы живём, Я для тебя, ты для меня.