Подарившая Свет

      Военный лагерь раскинулся на внешнем кольце строящегося Нью-Эриду так, как обычно раскидываются все временные вещи — с полным намерением остаться навсегда.       Здесь пахло иначе, чем в Эриду. Резко, тяжело, без всяких претензий. Мазут и выхлоп дизельных генераторов пропитали воздух настолько основательно, что казалось — если закурить, можно спалить все эти земли. Вдоль периметра лагеря рядами стояли нетфикачки: массивные нефтяные установки с жёлтыми предупредительными полосами на проржавевших корпусах, простые и настолько же надёжные, как всё, на чём держалось внешнее кольцо. Здесь с эфиром не умели работать. Здесь его не понимали и, кажется, боялись больше, чем жители Эриду. Здесь умели только одно — тащить из земли то, что горит, и двигаться дальше. На этом фоне чёрный геоид каверны Папаго, зияющий за колючей заградительной стеной, выглядел как вопрос, который никто из местных не хотел слышать.       Комбатанты суетились: короткие команды по рации, гул генераторов, сварочный треск на краю площадки. Всё это движение резко стихло, когда над лагерем разрезал воздух слишком плавный, слишком чистый гул корпоративных винтов — звук из другого мира, где умели делать вещи тихими намеренно. На вертолётную площадку опустился чёрный вертолёт «Марсель». Его обводы были избыточно элегантны для военной зоны — как дорогая ручка в кармане рабочей спецовки. Когда створки распахнулись, тишина стала почти ощутимой.              Госпожа Рассвет вышла первой.       Длинный плащ почти не двигался — ни намёка на спешку, ни намёка на то, что её вызвали экстренно. Подошва глухо звенела по металлическому настилу — ровно, без ускорения. Она шла так, словно весь этот лагерь, каверна и недостроенный вдалеке НьюЭриду были частью схемы, которую ктото другой недостаточно хорошо реализовал. Несколько солдат у края площадки невольно обернулись. Ктото поправил форму, хотя в этом не было никакой нужды.       У наблюдательного пункта, сооружённого прямо напротив Папаго, кучковалась группа людей в оранжевобелых куртках — исследовательская команда Академии «Гелиос». Они бросились к ней наперебой, как только она сошла с площадки.              — Госпожа Рассвет, что вы…              — Кто ответственный за сектор Папаго? — перебила она.       Несколько взглядов синхронно метнулись к высокой женщине лет тридцати в очках с тонкой оправой. Та выпрямилась — не повоенному, а скорее так, как выпрямляется человек, которому некуда отступать.              — Я, — выдохнула она. — Куратор полевых исследований, доктор Линь.       — Доктор Линь. — Госпожа Рассвет произнесла имя так, словно фиксировала его в памяти навсегда. — Почему информация о том, что Джойес спускается в Божественный Лабиринт, дошла до меня постфактум? Не до, как принято в цивилизованных структурах.              — Протоколы передачи данных… — начала та и сразу запнулась. — Решение принимала гильдия. Формально мы не обязаны…              — Есть информация о том, что происходит внутри сейчас?              Линь снова опустила взгляд в планшет.       — Структура нестабильна, — торопливо заговорила другая исследовательница, помоложе. — Карту составить невозможно. Топология не закрепляется, слои смещаются, локальные коллапсы…              — Значит, вы не знаете ничего, — тихо сказала Госпожа Рассвет.              Это прозвучало хуже, чем крик. Злость поднялась резко, как давление в перегретом котле. Она почти не понимала, как можно было допустить это — отпустить человека в одну из самых непредсказуемых каверн сектора, одного, без охраны, без подстраховки, с тем лишь пожатием плечами, мол, он понимал риски. Её рука рванулась вперёд раньше, чем она успела осознать. На столе стоял сканер амплитуды колебаний эфира. Его экран мигал неровной зелёной линией — чуждое каждому сердцебиение.              Рука остановилась в сантиметре от корпуса. Пальцы задрожали.       Джойес ушёл в Лабиринт с оборудованием её корпорации. Сам. Не предупредив. Злость упёрлась в эту паузу и начала медленно остывать во чтото более холодное и более опасное. Она разжала пальцы. Выдохнула — коротко, едва заметно.              — Госпожа Рассвет, — окликнул ктото за спиной.       Голос был тяжёлым, выученновластным — голос человека, привыкшего, что его слушаются. Она обернулась.       К ней подходил офицер в форме вооружённых сил — звёздочки на погонах, каменное лицо. Взгляд задержался на ней ровно на долю секунды дольше устава: он знал, кто перед ним. И именно поэтому шёл.       — Несмотря на ваш статус Охотника Каверн, — произнёс он ровно, — вы не имеете права вмешиваться в дела гильдии исследователей и, тем более, в оперативную деятельность вооружённых сил в зоне чрезвычайного режима.       Она смотрела на него с полным пониманием. И с горькой усмешкой. Потом резко расправила плащ.              Из тёмных складок выкатился банбу. Протобу — мелкий шарик, с кроличьими ушами, с чёрным экраномлицом, на котором горели два мягких голубых круга. Он сделал пару быстрых шагов вперёд, встал рядом с ней и поднял голову на офицера. У существа без привычного лица какимто непостижимым образом читалось пристальное внимание. На лице офицера ровным счётом ничего не изменилось. Только по шее, под воротником, медленно выступила тонкая полоска холодного пота. Рядом ктото из солдат тихо переступил с ноги на ногу.              — Скажите, — мягко произнесла она, и в этой мягкости было куда больше угрозы, чем в прежнем гневе, — вы знаете, что это за робот?              Офицер открыл рот. Пауза. Он покосился на банбу — на его логотип.              — Это… — начал он, и в голосе дрогнуло ровно столько, чтобы они оба это заметили.              — Конечно, знаете, — не дала она ему договорить. — Вы бы не решились на это подобие операции, не зная что это.              Она опустилась и положила ладонь на голову Протобу. Тот пискнул коротко — подтверждающе.       — Экспериментальный образец эвакуационной платформы. Разработка моей компании. — Её голос стал корпоративноровным, почти скучным, как у человека, зачитывающего юридический документ наизусть. — Поскольку модель официально не вышла на рынок, она остаётся нашей собственностью. Я, как её разработчик и владелец, имею полное право наблюдать за тем, как проходит операция, в ходе которой используется моя техника.              Она сделала шаг к нему. Оказалось, что она на голову выше. Он, кажется, только сейчас это обнаружил.              — И раз уж мы говорим о правах, — продолжила она, — у меня есть законный интерес узнать, почему в неразведанную каверну отправили гражданского исследователя. Без охраны. Без подстраховки. С оборудованием моей корпорации.       — Решение согласовано с гильдией и мэрией, — выговорил офицер, стиснув зубы. — Джойес понимал риски.       Она не стала на это отвечать. Протобу вдруг подал голос — не просто писк, а целая быстрая последовательность тонов, рваная, как сообщение, отправленное в спешке. Его экран вспыхнул серией символов. Её пальцы рефлекторно пробежались по браслету на запястье, и там загорелись графики, зеркалящие то, что передавал банбу.              — Аномальный сигнал, — сказала она вполголоса, скорее себе. — Не фоновый шум каверны. Целенаправленная модуляция.       Она опустилась ещё раз перед Протобу.       — Это сигнал бедствия?              Банбу замотал лапками так яростно, что уши хлестнули по воздуху. Глаза вспыхнули резким красным, потом медленно вернулись к спокойному голубому. Не бедствие. Он ещё работает. Сигнал — значит, жив, ещё есть время. Её рука — та самая, что только что дрожала над прибором — секунду сжимала браслет на запястье. Крепко, как будто удерживая чтото внутри. Потом разжалась. Она поднялась.       — Приготовьте барак. Я остаюсь и буду формировать план.       — Это не…              — Не просьба, — сказала она спокойно. — Я уверена, что у нас ещё есть время. Потратьте его с умом.              Она обернулась к «Гелиосу». Линь под её взглядом инстинктивно выпрямилась.       — Академия. Подробный отчёт по Папаго за весь период наблюдений. Все сканы, все аномалии — включая то, что вы не посчитали нужным официально регистрировать. Через час.              И ушла, не дожидаясь ответа. Протобу поспешил следом, и его маленькие шаги звенели по металлическим плитам, как отсчёт времени.              Прошло пять часов.       За это время грузовой вертолёт «Марсель» успел разгрузиться и улететь, оставив после себя несколько плотно запечатанных ящиков и много вопросов у штабного персонала. Формально корпорация действовала под протекторатом мэрии. Но никто здесь не любил, когда ктото чужой начинал чувствовать себя хозяином.              — Рядовой Хан, — сказал офицер, глядя кудато мимо. — И Линь. Проверьте, чем она там занята. И напомните, что здесь военный режим.              Рядовой Хан — свежие шевроны, усталое лицо человека, который пробыл здесь достаточно долго, чтобы перестать удивляться — переглянулся с доктором Линь. Та молча поправила очки. Отказываться было нельзя.       Барак стоял чуть в стороне от основных построек. На двери — безличный номер, никаких имён. Изнутри долетали звуки, совершенно не похожие на армейский быт: короткие электронные сигналы, шорох бумаги, быстрый металлический перезвон.       Хан постучал.       Тишина.       Он толкнул дверь.       По комнате бегали банбу.       Их было не меньше десятка — разные оттенки корпуса, разные маркировки ушей, одинаковые чёрные экранылица со светящимися глазамикругами. Одни стояли у развёрнутых планшетов, быстро просматривая отчёты, — их лапы перебирали данные с такой скоростью, словно читали на родном языке. Другие сортировали кабели и расставляли переносные сканеры с точностью, которой Хан не встречал даже в лучших технических ротах. Пара банбу у дальней стены складывала одежду: чёрные плащи, тактические ремни — всё аккуратно, всё по местам.       Доктор Линь остановилась в дверях. Посмотрела на стопку отчётов Академии в руках одного из банбу — тот уже успел их рассортировать, расставить закладки и разложить по схеме, которую её группа не смогла составить за несколько дней. Она ничего не сказала. Просто смотрела. Госпожи Рассвет нигде не было.       — Ээ, — выдохнул Хан.       Один из банбу тут же радостно пискнул и замахал руками. Протобу, сидевший у голографической схемы в углу, поднял голову — его глаза мигнули узнающим жёлтым. Он коротко переговорил с остальными, и часть банбу расступилась, открывая проход к ширме в глубине барака.              Ширма шевельнулась.       Госпожа Рассвет вышла так, словно это был её собственный дом. На ней было чёрное нижнее бельё и тонкие бедренные фиксаторы, к которым крепились части протезов. Серебристые волосы собраны небрежным узлом, несколько прядей выбились и падали на шею. Лампа под потолком давала жёсткий прямой свет, и в нём тело выглядело хрупким — неожиданно, почти неправдоподобно хрупким для человека, чьё имя произносили так, как произносят названия природных явлений.              Хан смотрел — и не мог перестать. Не на протезы ног, которые он заметил сразу. И не на спину, где под кожей угадывалась незнакомая геометрия сегментированных пластин, смещающихся при каждом движении с точностью механизма, — хотя это тоже бросалось в глаза. Его взгляд задержался на шрамах.       У основания металлических рогов, там, где они уходили в кожу, тянулись тонкие линии — бледные, старые, почти стёртые временем. Имплантационные швы, аккуратные следы работы, которую делали однажды и навсегда. Серебристые волосы обычно их скрывали. Сейчас — нет.       Хан не знал, сколько людей видело это. И вдруг понял — совершенно неожиданно для себя, посреди армейского барака на краю каверны — что на эти шрамы почемуто больнее смотреть, чем на протезы ног. Протезы были выбором инженера. А это — чтото другое. Чтото, чего не отменишь и не снимешь. Он быстро отвёл взгляд.       Рассвет не замечала ни того, ни другого. Она чтото быстро говорила Протобу, водя пальцем по голографической схеме. Тот согласно кивал, его глаза меняли цвета, синхронизируясь с линиями.              — Чтото случилось? — спросила она, не оборачиваясь.       — Нас послали узнать, чем вы заняты, — сказал Хан.              — И напомнить, — добавила доктор Линь голосом человека, выполняющего задание вопреки очевидной его бессмысленности, — что здесь военный режим и нестандартизированные операции требуют согласования.       — Хорошо сказано, — с усмешкой сказала Рассвет.              Один из банбу подал ей рубашку. Другой — жилет. Она стала одеваться прямо при них, привычно продевая фиксаторы в специальные разъёмы ткани. Чисто техническое действие. Никакого смущения — как у человека, давно перешагнувшего черту, за которой тело перестаёт быть чемто личным и становится просто инструментом. Хан поймал себя на мысли, что именно это — не протезы, не шрамы, а вот эта привычная отстранённость — давило сильнее всего.              — Что вы планируете, госпожа Рассвет? — спросил он.       Она застегнула последний ремень. Поправила воротник. Протобу занял позицию у её ноги и чтото деловито пискнул.              — Спасти Джойеса, — сказала она просто.       Тихо. Без интонации. Без пафоса. Просто следующий пункт в списке дел — с той же интонацией, с которой другие люди говорят «сходить за продуктами» или «дописать отчёт». Может быть, именно это и было страшнее всего. В бараке стало тихо. Протобу коротко, очень уверенно пискнул. И это прозвучало убедительнее любого штабного приказа.

***

      Уведомление пришло без предисловий.       Три подписи. Один документ. Рядовой Хан стоял у стола офицера и смотрел на экран так, как смотрят на вещи, которые не вписываются ни в один известный тебе порядок. Мэрия. Вооружённые силы. ТОПы. Картбланш — полный, без оговорок, без временных рамок. Госпожа Рассвет располагает подразделением по своему усмотрению.       Хан прочитал дважды. Потом ещё раз — на случай, если он чтото понял неправильно. Нет. Всё правильно. Человек, получивший подобный документ, действительно может сделать что угодно. Эта мысль пришла быстро и осела внутри, как нефтяной осадок на дне цистерны. Офицер сидел за столом. Ладони сжимали виски с такой силой, что руки покрылись жилами.       Хан не сразу понял, что слышит. Это был не гнев. Не расчёт. Чтото тише и опаснее — то, что живёт в человеке после того, как он уже видел нечто и не смог это забыть.              — Это катастрофа, — сказал офицер.       — Господин?       — Её статус. Её репутация. — Он медленно провёл ладонями по лицу, как будто стирал чтото. — О ней ходят слухи, рядовой. Не самые добрые.              — Слухи ходят о многих.       — Я видел её в работе. — Офицер смотрел не на Хана — кудато за него, туда, где хранятся вещи, которые стоило бы похоронить. — В Нулевой. Она бросала пилотируемые мехи в самые горячие точки без секунды колебаний. Солдаты шли. Потому что она говорила — надо. Потому что она так смотрела, что казалось — иначе нельзя.              Он умолк. Начал снова — тише.       — Тогда её рога ещё не были металлическими, а глаза имели блеск. Но уже тогда… — Пауза. Долгая. — Непонятно было, что она видит своими глазами. Видит ли она людей рядом с собой — или только задачи, которые можно этими людьми решить.              Хан ждал.       — Она готова пожертвовать всем ради миссии, рядовой. — Офицер наконец поднял взгляд. — Всем — это значит всем. Она дьявол. Я не метафорично говорю.       — Господин, она всё же…              — Человек, отринувший человечность, — перебил офицер, и в голосе появилась усталость старой раны, — не поймёт простых желаний таких, как мы. И мы не поймём, чего она на самом деле хочет. Это пропасть, рядовой. А в пропастях люди гибнут молча, и никто даже не знает почему.              В бараке гудел генератор. Снаружи пахло соляркой и горячим металлом — запах внешнего кольца, тяжёлый и постоянный, как само это место.              — При малейшем признаке того, что в её план входят человеческие ресурсы, — произнёс офицер ровно, — саботируй. Любым доступным способом.              Хан смотрел на него секунду дольше, чем требовал устав. Потом отдал честь. И вышел, держа приказ, как незнакомый предмет, для которого не нашлось кармана.       Снаружи лагерь уже жил своим утренним ритмом — запах горячего припоя и нефтяной смазки тянулся от технического навеса, где двое механиковсолдат стояли на коленях перед рядом банбу.       Работа шла полным ходом. Антенны — небольшие, с чёткой маркировкой «Марсель» на корпусе — нужно было закрепить точно: чуть в сторону, и сигнал уйдёт в никуда. Первый механик, сосредоточенно прикусив язык, подтягивал крепёж у основания уха одного из банбу. Тот стоял терпеливо, но его оранжевые глазакруги с нескрываемым любопытством следили за каждым движением рук. Когда механик потянулся за следующим болтом — банбу потянулся тоже, явно намереваясь помочь.       — Стой, стой, стой. — Механик мягко, но твёрдо перехватил маленькую руку. — Я сам.              Банбу пискнул. Интонация была однозначной.       — Вот именно, — серьёзно согласился механик. — Именно так и думал.       Второй солдат калибровал передатчик на спине другого банбу — прижав планшет к боку, сверяясь с показаниями одним глазом. Антенна поймала частоту и коротко свистнула. Банбу вздрогнул всем телом — мелкая, смешная дрожь — и с удивлением уставился на собственное плечо.       — Работает. — Механик похлопал его по макушке. — Молодец.              Банбу расправил плечи. Пискнул гордо. Хан остановился чуть поодаль, наблюдая. Солдаты разговаривали с роботами без малейшей неловкости — как с коллегами, которым досталась неудобная задача. Те отвечали, помогали, мешали, мирились с тем, что им не давали мешать. Это не укладывалось ни в одну его картину мира.       Он двинулся дальше — и почти сразу увидел её. Она ходила по лагерю так, будто лагерь давно был частью её рабочей схемы.              Останавливалась у каждой группы — передавала данные с браслета на чужие планшеты, говорила коротко и точно, без вводных слов. За ней неизменно семенили банбу: тыкали в приборы, пищали ей и друг другу, и она отвечала им на их же языке — не прерываясь, не замедляясь, одновременно с человеческим разговором. Несколько потоков сразу. Как будто у неё было несколько голов.       У палатки исследователей «Гелиоса» она задержалась дольше. Один из банбу поднял небольшой прибор с мерцающим экраном — покрутил в руках, пискнул чтото, направил на доктора Линь. Та непроизвольно отступила на шаг. Рассвет взяла прибор, провела пальцем по шкале, заговорила. Исследователи слушали — сначала настороженно, потом всё плотнее придвигаясь к схемам. По их лицам было видно — не вежливое согласие, а настоящее понимание. То, которое появляется, когда тебе наконец объясняют то, о чём ты давно догадывался, но не мог сформулировать.       Молодые солдаты при её появлении тянулись в струнку. Салютовали. Глаза у них горели так, как горят у людей, когда история из учебника вдруг оказывается живой и стоит в двух шагах.       Она улыбнулась комуто из них — мимолётно, на ходу, почти случайно. Улыбка была лёгкой. Заразительной. Из тех, что не обещают ничего конкретного, но отчегото сразу кажется — выйдет. Обязательно выйдет.       Дьявол и правда искусителен, — подумал Хан.       Он не заметил, как она оказалась перед ним. Просто в один момент её высокая фигура встала напротив — и солнце исчезло за её плечом. Хан отшатнулся на полшага, прежде чем успел себя остановить. Инстинкт. Раздражающий, непрошеный инстинкт.       Она смотрела на него без улыбки. Без той теплоты, что только что отдавала другим — как будто для него включили другой режим. Предельная серьёзность, ровная и холодная, как металл.              — Мне нужно перетащить несколько ящиков со снаряжением, — сказала она.       В бараке она подвела его к дальней стене и показала ящик. Один, конкретный. Больше ничего не сказала — просто показала и отошла.              Хан поднял крышку.       Снаряжение он узнал по форме сразу: исследовательские комплекты для работы в аномальных зонах, облегчённые костюмы, дыхательные фильтры, маячки. Но материал был другим — легче стандартного, плотнее, с мелкой текстурой, которой у армейских аналогов не было. И никакой маркировки «Гелиоса». Только едва заметное тиснение на внутренней стороне крышки: логотип «Марсель».              Он держал ящик. Смотрел на снаряжение.              Вот так это и начинается. Сначала снаряжение. Потом люди, которые его наденут. Потом приказ — и они пойдут, потому что она улыбнулась им так, что показалось — иначе нельзя. А он стоит здесь и держит ящик, и он, возможно, единственный, кто ещё может…              — Не делай глупостей.       Голос Рассвет прозвучал негромко — без нажима, без угрозы, как произносят очевидное. Хан повернул голову.       Она стояла в двух шагах, не глядя на него — разворачивала голографическую схему на браслете. Пальцы двигались привычно, быстро. Но слова были адресованы именно ему.              У её ноги стоял банбу. Не такой, как те, что возились под навесом. Вместо кроличьих ушей — рога. Тупые, тёмные, с кончиками, светящимися раскалённым оранжевым — не ярко, а так, как светится то, что просто горячее и всегда готово. Экранлицо был сделан из другого материала — плотнее, без мягкого свечения. Взгляд, что на нём отображался, был нечитаемым и от этого неприятным. Не злым — хуже. Спокойным.              — Этот малыш, — произнесла Рассвет всё так же ровно, — прожжёт насквозь. Поэтому стой.       Пара банбу подбежала к Хану быстро и деловито — как будто только этого и ждали. Ящик мягко, но уверенно вытащили из рук. Он даже не успел вздохнуть. Рогатый банбу смотрел на него снизу вверх. Молча. Кончики рогов едва заметно пульсировали.              — Я знаю Видека, — сказала Рассвет. Она свернула схему и наконец посмотрела на Хана — прямо. — Твоего офицера. Мы пересекались на одной миссии. Тогда он тоже хотел спасти всех. Никем не пожертвовав.              Она произнесла это без усмешки. Просто как факт.       — Мы столкнулись. — Короткая пауза. — Точнее — я просто не обратила на него внимания. Это задело его сильнее, чем прямой спор.              Её разноцветные глаза смотрели иначе, чем на других — янтарный считывал, синий проверял, и вместе они давали ощущение, что от неё не спрячешь ни одну деталь.       — Солдат, который выполняет приказы старшего даже тогда, когда они явно продиктованы не уставом, а чемто личным, — произнесла она медленно, — делает это не просто из повиновения. — Пауза. — Семейные узы, предположу.              Хан не ответил. Ему не нужно было.       — Ваше желание похвально, — сказала она. Ни снисхождения, ни мягкости — просто констатация. — Я разделяю его. Но вы сейчас не понимаете, что именно происходит. — Она взяла один из ящиков сама, легко, одной рукой. — Завтра я приведу план в исполнение. У тебя есть ночь остыть.       Она направилась к выходу. Банбу засеменили следом — все, кроме одного. Рогатый остался. Сел прямо на пол и уставился на Хана с тем же нечитаемым выражением. Кончики рогов светились в сгущающихся сумерках тихим оранжевым — как угли, которые не собираются гаснуть.       Ночь тянулась, как смола. Хан не спал. За стенами барака нетфикачки гудели своим тяжёлым, нескончаемым гулом, запах солярки и горячего металла просачивался даже сквозь парусину. Рогатый банбу сидел напротив. Не двигался. Просто смотрел. Хан смотрел на него в ответ, и они провели так несколько часов в полном молчании — если не считать гула снаружи и редкого потрескивания раскалённых кончиков рогов.       На рассвете небо начало бледнеть. Снаружи зашумело — голоса, команды, металлический перестук ящиков. Приготовления, которые Хан слышал сквозь стены и ещё не видел, но уже понимал: это началось. Банбу чуть повернул голову в сторону звука.       Одна секунда. Может, меньше.       Хан схватил ящик — пустой, деревянный, стоявший у стены — и накрыл им банбу сверху одним движением. Снизу немедленно раздался такой пронзительный возмущённый писк, что у него заложило оба уха. По дереву пошёл дымок — раскалённые кончики рогов работали даже под крышкой.              Он выскочил наружу — и застыл.       К мосту, перекинутому через узкий провал между лагерем и каверной, шла процессия.       Военные добровольцы в том самом снаряжении из ящиков — облегчённые костюмы сидели на них плотно, маячки мигали зелёным на рукавах. Рядом — исследователи «Гелиоса», несущие приборы так, как несут чтото ценное и тяжёлое одновременно. За ними — дюжина банбу с антеннами, уже вращающимися, уже сканирующими. Они шли единым потоком — люди и банбу, будто одно существо с разными частями.              Впереди шла она.              Хан рванул.       Двое своих перехватили его раньше, чем он преодолел пять шагов. Он рвался, кричал — что она обрекает их, что они идут вслепую, что…              Процессия остановилась.       Все обернулись разом.       Солдаты и исследователи в масках — лиц не видно, только глаза за стёклами. Он не мог прочесть ничего. А её глаза он видел отчётливо. В них не было сомнений. Ни тени их. Только понимание — спокойное, абсолютное, как у человека, который давно просчитал цену и заплатил её заранее, в одиночку, без свидетелей. И чтото ещё — то, для чего у Хана не нашлось слова. Чтото похожее на принятие. Не смирение — принятие. Разница, которую он почувствовал, но не смог бы объяснить.       Она отвернулась.              Процессия тронулась ко входу — и втянулась в темноту каверны, как нитка в иголку.       На наблюдательном пункте банбу с антеннами вошли в каверну вместе с командами. Они рассыпались по тоннелям быстро и точно: каждый знал, куда идти, не спрашивая. Их сигналы начали заполнять мониторы один за другим — маленькие пульсирующие точки на чёрном фоне, прокладывающие маршруты там, где карты не было.       Рассвет стояла снаружи у наблюдательного пункта. Руки подняты перед собой — на уровне груди, пальцы чуть расставлены. Она двигала ими в воздухе медленно и точно, как будто касалась чегото невидимого остальным — натянутых нитей, паутины сигналов, которую только она умела читать пальцами. На экранах банбу вспыхнула строка: ручное управление.       Она заговорила на их языке — непрерывно, негромко, как думают вслух в одиночестве. На мониторах начали появляться контуры. Сначала робкие — отдельные линии высот и провалов, — потом всё уверенней, плотнее, обретая форму. Сотрудники «Гелиоса» переговаривались, не отрываясь от экранов: гравитационные аномалии в правом секторе, пониженное эфирное давление у центрального тоннеля, нестабильная зона у северной стены. Карта росла.       Спустя время команды вышли из каверны — без банбу. Те остались внутри, держали сеть, маяковали. Люди прошли через мост обратно и встали вдоль линии — молча, поделовому, как встают перед тем, от чего уже не отступают.       — Артиллерия, — произнесла Рассвет.       Мехи выстроились перед мостом в два ряда. Их стволы смотрели на чёрный зев каверны. В тишине перед выстрелом был слышен только ветер, гуляющий по округе.              Она скомандовала.       Канонада ударила разом — тяжело, плотно, с отдачей, которую Хан почувствовал не ушами, а грудью. Дождь капсул с эфирным топливом обрушился на сферу каверны: взрывы шли один за другим, короткими вспышками синеватого огня, почти красивыми на контрасте с серым небом. Амплитуда на приборах резко ползла вверх. На карте — только что составленной, ещё мерцающей — появилось плотное неровное пятно.       — Божественный лабиринт явился, — сказала Рассвет.       В её голосе было удовлетворение. Тихое. Настоящее.       — Мехи — вперёд. По карте.       Они двинулись.       Амплитуда дёрнулась. Резко.       Приборы завыли разом. Небо над каверной — буквально небо, воздух над провалом — сжалось на долю секунды, и Хан почувствовал это кожей раньше, чем услышал.              Удар.       Электромагнитный импульс прошёл волной — невидимой, беззвучной и абсолютной. Техника в лагере погасла разом. Мониторы. Генераторы. Мехи — прямо на ходу, замерев в нелепых позах. В наступившей мёртвой тишине снова завыл ветер — и один короткий звук, как выключенный рубильник.              Госпожа Рассвет упала на землю.       Без звука. Без попытки удержаться — просто упала, как падает то, чему внезапно отключили питание. Её серебристые волосы рассыпались по земле.       К ней бросились сразу несколько человек. Ктото опустился рядом на колени, ктото звал по имени, ктото уже тянулся к аптечке. Она лежала и не отвечала. На экране банбу — того, что стоял у самого моста и уцелел от импульса — вспыхнула строка.       Сеть зафиксировала сигнал SOS.       Двое из тех, кто только что вышел из каверны, увидели это одновременно. Переглянулись — один короткий взгляд, в котором уместилось всё, что нужно — и рванули назад через мост, не говоря ни слова. Никто не успел их остановить. Хан, которого двое солдат держали за локти, рванулся — воспользовавшись их секундой замешательства. Вырвался. Побежал за ними, туда, в темноту.              Рассвет пришла в себя через пару минут.       Открыла глаза. Секунда — просто лежала и смотрела в серое небо, пока реальность собиралась обратно по кускам. Потом отстранила чужие руки — без злости, просто движением, каким убирают то, что мешает работать. Встала. Банбу, что остались снаружи тут же обступили её плотным кольцом.              Она увидела строку на их экранах.       Всё внутри сжалось — на долю секунды, не дольше.       — Красную нить, — сказала она. — На глазной имплант.       И побежала.       За ней пятном бежала дюжина банбу.              Каверна встретила её пустошью. Песчаная пыль неслась по всему пространству горизонтально, создавая иллюзию бури — но в самой буре всё застыло, повисло, как взвесь в мёртвой воде. Тишина, в которой двигались только они. Никаких теней. Никаких ориентиров. Только пыль, эфир и красная нить на дисплее импланта, тянущаяся вперёд.              Она бежала по ней.       Дыхание сбивалось и выравнивалось, сбивалось снова. Каждый шаг металлических протезов отдавался скрипом — сухим, напряжённым, каким скрипит механизм, работающий на пределе. Эфир давил на всё тело равномерно и тупо, как будто воздух стал гуще и тяжелее, как будто пространство само пыталось остановить её.       Нить исчезла.       Просто перестала быть. Не погасла — исчезла, как если бы её не существовало. Она остановилась. Обернулась. Дюжины банбу за спиной не было. Ни одного.       Пыль. Пустошь. Тишина без дна.              Она стояла одна.       Слёзы пришли раньше, чем пришло решение — и она позволила им прийти на те несколько секунд, пока понимание складывалось в полную картину. Каверна работала с тем, что видела она. Красная нить — сигнал импланта. Имплант — её глаза. Пока она видит, каверна знает, что она ищет. И отбирает шанс.       Тогда она сорвалась на крик.       Он ушёл в пыль и не вернулся — пустошь поглотила его так же равнодушно, как поглощала всё остальное. Она кричала в это равнодушие, и оно не дрогнуло. Это было хуже любого ответа.              Она замолчала.       Рука нашла нож внутри плаща.              В момент, когда свет погас, тишина оказалась не тихой. Она оказалась полной: тихое потрескивание эфира вокруг — будто ктото сминает тонкую фольгу вдалеке. Скрип собственных протезов при каждом вдохе, который она раньше не слышала. Собственное дыхание — громкое, слишком близкое. Темнота пришла со звуком. Этого она не ожидала. Слёзы смешались с кровью. Она не кричала больше.       Она щёлкнула пальцами.       Нейроинтерфейс развернулся где-то там, но увидеть его она не могла, но помнила каждую команду, каждый жест, каждую последовательность, отработанную до автоматизма. Голосовой ввод. Запрос координат. Ответ пришёл немедленно.       Банбу были за её спиной. Все двенадцать — стояли, молчали, передавали данные. Они не исчезали. Они просто стояли тихо, потому что не знали, что она их не слышит, и маяковали местоположение тех, кто отправил сигнал. Рядом, совсем рядом. Она просто не слышала их шагов.              Она обернулась в темноту.       — Малыши, — сказала она. Тихо. — Ведите меня.              Опустилась на колено — медленно, осторожно, нащупывая землю ладонью. Нашла маленькую лапу — металлическую, тёплую. Банбу пискнул совсем рядом, она его не услышала, но ощутила: ладонь подалась навстречу, её рука сжалась, а потом её потянули. Уверенно. Без колебаний. Она встала. И пошла.       По пути из темноты к ней выходили другие банбу — те, что разворачивали сеть в тоннелях. Один за другим, тихо, как будто ждали. Пристраивались рядом. К тому моменту, когда впереди послышались голоса — человеческие, живые — их стало вдвое больше.              Процессия остановилась.       Рассвет подняла голову так, как поднимают, когда ждут, что там чтото окажется. Выпрямилась. Чужая рука взяла её ладонь. Не маленькая. Не металлическая. Тёплая иначе.       Пальцы скользнули по её ладони — и задержались там, где начинались шрамы. Чужие пальцы остановились на них не из любопытства и не из жалости — просто остановились, как останавливаются на чёмто, что важно не упустить. Потом она услышала голос. Такой знакомый, что на долю секунды всё показалось выдумкой.       — Спасибо.       Голос Джойеса. И будто бы этот голос взял её за плечо и вернул разом всё — шум эфира, треск сигналов банбу, запах металла и пыли, ощущение собственного тела в пространстве. Реальность вернулась вся и сразу, как воздух после глубокого погружения.              Она молчала секунду.       — Сколько с тобой?       — Трое. — Его голос был ровным, но она слышала под этой ровностью то, что он не говорил вслух. Напряжение, которое бывает, когда долго держишься, но не знаешь, когда руки отпустят надежду. — Все живые. Но сами не пойдут — совсем выбиты из колеи.              — Нательная камера. — Она не ответила на то, что было под его словами. Пока не могла позволить себе на это отвечать. — С любого из них.              Пауза.       — Ты в порядке? — спросил он тихо.       — Камера, Джойес.       Молчание — короткое, но она слышала в нём всё, что он решил не говорить вслух. Потом его пальцы нашли её воротник. Щёлк — небольшой, чёткий. Он закрепил камеру быстро и аккуратно, несвойственно для его авантюристической натуры. Она подключила камеру к нейроинтерфейсу.       Зрение вернулось. Чужое, плоское, в оттенках серого — без глубины, без цвета — но зрение. Каверна. Пыль. Контуры стен. Джойес рядом — выше, чем она ожидала. Трое солдат чуть поодаль, один из них смотрит в стену. Банбу кольцом. Красная нить легла перед ней снова и прицепилась к маячку на воротнике Джойеса.              — Идём, — сказала она.       Банбу вели их всех — слаженно, точно, как единый организм. Останавливались там, где путь был нестабильным — без слов, просто тянули назад. Ускорялись там, где можно было ускориться.       Джойес шёл за ней, ведя за собой троих солдат. Держал их за плечи, за рукава, иногда просто толкал в нужную сторону — один всё норовил остановиться и смотреть в стену с таким видом, будто там было чтото важное.       Они шли молча какоето время. Потом Джойес произнёс — негромко, почти в сторону:              — Прости, что утащил одного из твоих. — Кивок в сторону банбу, что шёл впереди всех — уверенно, не оглядываясь. — Очень уверенный малый оказался. Я не устоял.       — Потом объяснишь всё, — сказала она. — Вместе с хотпотом.       — Что?       — Когда выйдем. Хотпот. Самый дорогие ингредиенты, какие найдёшь. И ящик ципуро сверху.              Пауза.       — Ящик, — повторил он медленно.       — Ящик.       — Рассвет. — В его голосе появилась осторожная интонация человека, который понимает, что разговор ведётся не только про еду. — Ты сейчас без глаз — и ты торгуешься за ципуро?              — Протезам нужно много энергии, — сказала она. — Ципуро помогает.       — Это вообще как связано?       — Очень непосредственно.              Молчание — другое. Тёплое. Такое, в котором умещается чтото большее, чем слова.              — Договорились, — сказал он наконец. Тихо. Без иронии.       Впереди посветлело. Не ярко — просто пыль стала чуть прозрачнее, и в этой прозрачности угадывался выход.       Джойес обернулся — и среагировал раньше, чем осознал. Схватил её за плечо, другой рукой — ближайшего солдата, дёрнул вниз, и они упали почти одновременно, тяжело, на жёсткий каменистый пол.              Над ними просвистело. Острое. Лёгкое. Эфирный кристалл — похожий на меч, длиной с руку — ударился в стену над их головами и рассыпался брызгами холодного синеватого света, которые таяли в воздухе, не успевая упасть.              Из пыли за их спинами вышел Дюллахан. Высокий. Вместо правой руки — чтото похожее на щит: плоское, широкое, с неровными краями из застывшего эфира. Вокруг него шипело — тихо, как вода на раскалённой сковороде — и в воздухе появился запах, который нельзя было описать словами. Горячий. Чужой. Как будто само пространство рядом с ним было немного другим. Он не двигался. Просто стоял. И от этой неподвижности становилось холоднее, чем если бы он атаковал. Банбу бросились на него волной.       Налетали со всех сторон одновременно — пищали резко, уворачивались в последнюю долю секунды, снова налетали. Слишком маленькие, чтобы причинить вред. Слишком быстрые, чтобы поймать. Дюллахан бил — и промахивался. Его движения становились всё менее точными.              — Выводи людей, — сказал Джойес.       Рассвет уже поднималась.              Через камеру на воротнике она видела — рядовой Хан стоял в стороне от всех. Бормотал чтото себе под нос, глядя в никуда. Ноги на месте, глаза пустые.              Дюллахан увидел его тоже. Переключился. Рассвет побежала.       Нейроинтерфейс ударил предупреждением — красным: дальнейшие нагрузки влекут отключение протезов. Рекомендован немедленная останов…       Она прочитала, но продолжала бежать.              Встала перед Ханом.       Дюллахан несся на неё — и в эту секунду она слышала, как скрипят протезы, как нейроинтерфейс продолжает методично выводить предупреждения, как в металле начинается та вибрация, которая бывает перед отказом.              Она ударила.       Протезированная нога вошла в щит — и взрыв ударил в обе стороны разом. Дюллахана откинуло назад. Её развернуло и бросило в сторону, она упала на одно колено, металл протеза взвизгнул.              Нейроинтерфейс сообщил спокойно: эфирная коррозия перешла в активную фазу. Начинается формирование ядра.              Джойес уже был рядом. Его рука нашла её локоть — крепко, без лишних слов. Другой рукой он тянул Хана. Они двинулись к свету — быстро, почти бегом. Он схватил ещё одного солдата, а другого схватила рассвет.       Они вышли.       На площадке за мостом их встретили солдаты.       Дотащили всех до края площадки, усадили. Принесли воду, аптечки. Ктото уже кричал в сторону лагеря, требуя носилки. Протобу протиснулся через всех — мелкий, неостановимый — и встал у ноги Рассвет. Его глаза горели решительным красным. Он оглянулся на других банбу и отдал короткую, чёткую последовательность команд. Те сорвались с места немедленно.              — Отсоедини протезы, — сказала она Джойесу.       Он опустился рядом на колено и осмотрел крепления — не торопясь, потому что делать это надо было правильно, а не быстро. Отщёлкнул первое крепление. Второе. Снял металлическую опору с левой ноги — аккуратно, придерживая снизу. Потом правую. Под ними кожа была горячей — не просто тёплой, а горячей, как поверхность, которую слишком долго нагревали изнутри. Он не сказал ничего. Только чуть сжал пальцы у её лодыжки перед тем, как убрать руку.       Банбу вернулись — несли тёмную шкатулку вдвоём, покачиваясь под её весом, упрямо и деловито. Поставили перед ней. Протобу пискнул чтото, открыл крышку и отступил.       — Раствор, — сказала она. — Введи мне.       Джойес взял флакон. Иглу. Не стал читать инструкцию — просто сделал. Его движения были точными и тихими. Когда раствор пошёл, она выдохнула — долго, с облегчением, которое бывает только когда чтото очень сильное наконец отпускает.       — Рассвет, — сказал Джойес негромко.       — Всё будет в порядке, — ответила она раньше, чем он договорил.       — Я не об этом.       Она молчала секунду.       — Знаю, — сказала она. — Знаю, не об этом.       В небе над лагерем появился вертолёт. Чёрный, плавный — корпоративные обводы, слишком элегантные для военной зоны. Снижался без суеты, как будто всё это время просто ждал. Работники вышли с носилками и специальной подставкой для протезов. Работали слаженно, молча — явно не впервые.              Джойес погрузил её сам.       Она нашла его руку — нашла в темноте, по памяти. Пальцы сжались — не крепко, просто чтобы было.              — Приходи через неделю, — сказала она. Голос был ровным. Не успокоительным.       — Приду.       — Хотпот. Ящик ципуро. — Уголки её губ чуть дёрнулись. — Не забывай, Джойес.              Он не ответил сразу. Потом — тихо, без иронии:       — Я тоже помню.       Носилки поднялись. Протобу запрыгнул на борт последним — точным, привычным движением — и пристроился у её изголовья. Положил маленькую ладонь на её запястье. Его глаза светились ровным, спокойным синим.       Вертолёт взлетел. Джойес стоял на площадке и смотрел ему вслед — пока чёрный корпус не растворился за горизонтом, над рядами нетфикачек и бледным небом НьюЭриду. Потом ещё немного, когда растворился уже и след.              Рядом встал рядовой Хан. Держался за плечо соседнего солдата — ноги ещё не до конца слушались, в голове ещё плавал туман каверны. Смотрел туда же. Он думал об офицере, который сказал дьявол — и о том, что видел сам. О солдатах, которым она улыбнулась так, что загорелись глаза. О снаряжении в ящиках, сделанном лучше армейского. О банбу, которых она в темноте, без зрения, назвала малышами. О том, как встала перед ним и Дюллаханом — уже зная цену, уже слыша, что говорит нейроинтерфейс. О том, как сжимала руку Джойеса — тихо, почеловечески.       Дьявол или ангел?       Рядовой Хан так и не нашёл ответа. Но, пожалуй, правда была в другом: вопрос был поставлен неправильно с самого начала. Те, кто несёт на себе слишком много — кто видит дальше, чем может вынести одно человеческое сердце, и платит за это чемто, что не отрастает обратно — не вмещаются ни в одно из этих слов. Они просто идут. Туда, куда другие не могут. И оставляют после себя вопросы, с которыми приходится жить тем, кто смотрел им вслед.              Гдето снизу чихнул и запустился один из уцелевших генераторов. Хан почувствовал его ногами раньше, чем услышал — вибрация прошла сквозь землю, сквозь металл настила, сквозь подошвы сапог. Тихая. Ровная. Упрямая. Как напоминание о том, что мир продолжил ход, что бы ни случилось и кто бы ни ушёл.       Он убрал руку с плеча соседнего солдата. Встал сам.

***

      Джойес простоял у входа в головной офис «Марсель» почти двадцать минут.       Он и сам не смог бы объяснить, что именно его удерживало. Вход выглядел так же, как и всегда — стеклянные двери, охранник за стойкой, логотип корпорации на фасаде, отполированный до такого блеска, что в нём отражалось бледно голубое небо Эриду. Ничего пугающего. И всё же он ходил по тротуару взадвперёд, и в руках держал букет. Белые цветы, плотные соцветия — он не знал, как они называются, просто взял те, что показались подходящими. А теперь стоял с ними и понимал, что дело не в букете. Дело в том, что наверху — она. И что он пришёл не с докладом и не по делу. Просто так. Просто потому что хотел. Это, как выяснилось, было примерно схоже с тем, что он чувствовал, когда заходил в Папаго. Посмотрел на букет. На вход. Снова на букет. И положил его рядом с урной на брусчатку. Быстро, пока не передумал.       Дальше всё пошло понятнее — у конкретных задач не было этой неприятной свойственности зависать в воздухе. Он обошёл три магазина в радиусе двух кварталов. Говяжья грудинка — есть. Тофу — есть. Ягнёнок, нарезанный тонко. Грибы с непроизносимым названием — взял как ему велела удача. Лапша трёх сортов, потому что он не знал, какую она предпочитает, и решил, что проще взять все три. Обычно она ела лапшу быстрого приготовления. В алкогольном долго стоял перед полкой с ципуро, поднимал ящик, опускал, поднимал снова.              Она сказала ящик. Значит, ящик.       Он вернулся к входу, нагруженный так, что пакеты врезались в ладони. Постоял ещё секунду. Вошёл. В холле «Марсель» было шумно порабочему.       Сотрудники двигались быстро — планшеты под мышкой, кофе в руках, разговоры на ходу, не останавливаясь. Между ними сновали банбу: деловито, уверенно, как будто всегда здесь жили. Один нёс стопку папок почти до кончиков ушей и смотрел с таким сосредоточенным видом, что Джойес непроизвольно посторонился. Другой стоял у стойки рядом с охранником и чтото ему объяснял — тот кивал с выражением человека, давно привыкшего к подобным консультациям.              Джойес огляделся.       Странно было не то, что банбу здесь были. Странно было, как естественно это выглядело — как будто не недели прошли, а годы, и никто уже не помнил, как было без них.       Он двинулся к лифту — и у панели увидел женщину. Заметил её не сразу, потому что она стояла совершенно неподвижно, и эта неподвижность выделяла её в общем потоке холла так же, как выделяет камень в текущей воде. Белые волосы — не седые, именно белые, цвета свежего снега — убраны безупречно. Алые глаза. Элегантная форма горничной, тоже белая, с такой выправкой, что было понятно: это не просто одежда.       Она увидела его — и сделала плавный реверанс, совершенно естественный, как будто лифтовый холл главного офиса корпорации был вполне подходящим местом для подобного.              — Пенелопа Себастьян. — Голос — мягкий и точный одновременно. — Добро пожаловать, господин Джойес. Вас ждут.       — Ого, не знал, что у нас тут средневековый замок. Вас наняли...       — Совет директоров, — подтвердила она. — Пока госпожа Рассвет восстанавливается. — Взгляд скользнул по пакетам и ящику в его руках. — Позвольте, господин Джойес. Это тяжело.              Он чуть поколебался — и передал ей и пакеты, и ящик.       Пенелопа взяла всё разом, не изменившись в лице. Только пальцы чуть крепче сжали ручки — ящик ципуро весил достаточно, чтобы человек с хорошей мускулатурой использовал его для подходов на бицепс. Она это ощутила. Но профессиональное лицо осталось профессиональным лицом, и Джойес почти восхитился. Они вошли в лифт. Двери закрылись.       Несколько секунд ехали молча. Потом Пенелопа произнесла — ровно, как сообщают прогноз погоды:              — Простите за прямоту, господин Джойес. Ваш статус скоро изменится. Подобные визиты могут вызвать... определённые слухи.       Джойес посмотрел на неё изза плеча.       — Уже ползут, — сказал он. — Всякие.       — Я не о вашей репутации. — Она смотрела прямо на двери лифта. — Семья Себастьян вращается в определённых кругах. Информация — тоже форма власти. Я не предупреждаю, господин Джойес. Я хочу, чтобы вы понимали, как нужна надёжная опора для неё.              Короткая пауза.       — Понял, — сказал Джойес. — Спасибо.       Она чуть склонила голову. Ровно настолько, насколько нужно. Лифт остановился — и двери открылись в пентхаус. Джойес увидел её.       И, не подумав, шагнул к Пенелопе и забрал обратно всё — и пакеты, и ящик — одним движением, как будто это было само собой разумеющимся. Пенелопа посмотрела на него с коротким, искренним недоумением — совершенно живым, нисколько не профессиональным, — но почти сразу взгляд её переключился вперёд. И маска вернулась на место.       Они вышли из лифта. Навстречу им из глубины пентхауса уже двигался Протобу — деловито, без церемоний. Протиснулся между ними, помахал коротко и уехал вниз.       За вином и лапшой, — автоматически подумал Джойес.       Рассвет стояла у панорамного окна. Свободный халат белого цвета делал её похожей на пациентку. Серебристые волосы распущены. Металлические рога без привычной острой готовности. А протезы для ног — другие: не те громоздкие боевые конструкции, что он видел постоянно, а простые, почти человеческие по форме, с плавными линиями. Из-за них она убавила в росте, но всё равно смотрела на него прямо, без усилия.              В её взгляде не было тепла. Холодное, точное наблюдение — глаза, которые он сразу заметил. Новые импланты. Другой материал. Другое качество взгляда — более широкое, что ли, как будто она видела чуть больше, чем раньше, и это «больше» ей совсем не подходило. Потом она улыбнулась. Совсем немного — уголки губ лишь искривились. Но этого хватило, чтобы чтото внутри Джойеса отпустило.       — Ты принёс ящик, — сказала она.       — Как договаривались.              — Целый ящик.       — Ты сказала ящик, — повторил он терпеливо.              Она смотрела на него секунду — с тем выражением, которое он не умел читать, но которое, кажется, означало чтото вроде «ты серьёзный человек в странном смысле этого слова» — и кивнула в сторону террасы.              — Тогда выпьем, — сказала она.       — И поедим, — добавил он.              —И поедим, — согласилась она без паузы.       На террасе запахло свежим бульоном.       Пенелопа стояла у переносной плиты с таким видом, как будто готовить хотпот на открытой террасе пентхауса в прохладный вечер было совершенно естественной частью её работы. Движения — точные, без суеты. Она закладывала специи, пробовала, добавляла — и снова пробовала, слегка наклонив голову, как пробуют чтото, что должно быть правильным, а не просто съедобным.       Джойес и Рассвет сидели по обе стороны стола. Между ними — два стакана, бутылка ципуро, уже откупоренная. Только начинавшийся закат над Эриду окрашивал всё в особенный яркомедовый цвет, который бывает только здесь — смешение огней города с последним светом дня.              — Как новые глаза? — спросил Джойес.       Рассвет на секунду оторвала взгляд от горизонта.       — Улучшила. — Она поставила стакан. — Сделала из того же материала, что и банбу. Люмкерамит даёт другое разрешение сигнала — шире, меньше мёртвых зон. Правда, придётся уменьшить его концентрацию в банбу. Я понимаю, что он потенциально токсичен при длительном контакте с людьми, и удорожит производство — если планируется интеграция в повседневную жизнь, а не только в боевое применение, то нужно думать о масштабе, значит надо оптимизировать состав, иначе…              — Рассвет.       Она остановилась.       Джойес отпил из стакана — сморщился непроизвольно, ципуро было крепким как удар по лицу — и поставил обратно.              — Я спросил, как ты себя чувствуешь, — сказал он. — Ты же на больничном, а всё о работе.              Рассвет взяла свой стакан. Поднесла к губам. И остановилась. Она смотрела на него с таким выражением, с каким смотрят на задачу, в условии которой, кажется, чегото не хватает. Он произнёс слова на знакомом языке, но в порядке, который не складывается в смысл.       — Ты спросил о состоянии имплантов, — сказала она осторожно.       — Потому что это был способ спросить о тебе.       Ещё секунда молчания. К столу подошла Пенелопа. Поставила между ними миниатюрную плитку, на неё — кастрюлю с исходящим паром бульоном, рядом расставила тарелки с ингредиентами: тонкие ломтики мяса с розоватыми краями, горки грибов, тофу, лапша трёх сортов.       — Господин Джойес спросил о вашем самочувствии, — произнесла Пенелопа. Без интонации. — Так он проявляет заботу.              Рассвет переводила взгляд с Пенелопы на Джойеса. Потом на стакан в своей руке. Как будто ища в этой последовательности предметов дополнительное объяснение. Отпила. Не скривилась.              — Я чувствую себя превосходно, — сказала она наконец. Тихо, не отчитываясь. — Рада, что скоро вернусь к работе. — Пауза. Она повернулась к горизонту — к Эриду, который простирался до края мира. И улыбнулась — не уголками губ, как раньше. Понастоящему, тихо, без адресата. — И рада, что скоро ты станешь моим коллегой. Добро пожаловать заранее.       — Тогда наливай, — сказал он, откашлявшись.       Они ели до позднего вечера.       Бульон становился гуще, ингредиенты убывали, ципуро медленно таяло. Небо над Эриду переходило из медового в синий, из синего в почти чёрное — и огни внизу становились всё ярче.       Они говорили — о каверне, о банбу, о том, как вёл себя один из исследователей «Гелиоса», когда на мониторах появилась первая линия карты. Рассвет описала это одним предложением, и Джойес смеялся дольше, чем собирался. Говорили о том, что будет после. О Папаго. Обо всём что только можно.              — Ты сказала, что я скоро стану коллегой, — сказал Джойес, накладывая себе лапшу. — Это ты меня так мягко предупреждаешь, что работы будет много?              — Это я тебя честно предупреждаю, что работы будет много, — поправила Рассвет. — Между мягко и честно — большая разница.              — И на сколько много?              Она чуть склонила голову — в том жесте, который, Джойес уже знал, и он означал «я знаю ответ, но сейчас решаю, говорить ли его полностью.»              — Достаточно, — сказала она.       — Исчерпывающе.              Он отпил ципуро — снова сморщился, потом решил, что это уже дело принципа, и отпил ещё. Она наблюдала за этим с тем же нечитаемым выражением.       — Как ты вообще это спокойно пьёшь? — спросил он.       — Привычка.       — Стоит пересмотреть привычки с выпивкой? — Джойес поставил стакан и посмотрел на неё — долго, без особой причины.              — Рад, что ты в порядке, — сказал он просто.       Рассвет посмотрела на него. Не с непониманием, как раньше — подругому. Чтото в её взгляде стало мягче.       — Я знаю, — сказала она. — Ты уже сказал это. Другими словами.       — Говорю ещё раз. Прямыми.              Пауза.       Когда небо стало окончательно тёмным, Джойес полез во внутренний карман куртки. Достал дискету — небольшую, потёртую по краям, с едва заметными царапинами на корпусе, которые бывают у вещей, которые долго носят при себе. Положил на стол перед Рассвет. Она посмотрела на неё. Потом на него.       — Что это?       — Благодаря этому я выбрался из лабиринта, — сказал он. Без гордости — осторожно, как говорят, о чёмто, что стоило «дорого». — Алгоритм построения маршрута. Я составлял его там, внутри. Всё время, пока был один.       Рассвет взяла дискету. Повертела в пальцах — внимательно, как берут незнакомый инструмент.       — Сеть банбу уже строит маршруты при сканировании, — произнесла она. — Функция реализована, есть ограничения по глубине, но в целом…              — Папаго — лишь одна каверна, — перебил Джойес. — Вы даже близко не дошли до центра. — Он смотрел на неё прямо. — Я провёл там много времени, Рассвет. Достаточно, чтобы понять — лабиринт не сканируется. Его нельзя считать сигналом. Его нужно запоминать. Чувствовать. В нём своя геометрия, и она живая. — Пауза. — Только благодаря этому алгоритму я добрался до места, где мы встретились.              Она смотрела на дискету.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Я разберусь.       — Я назвал его «Морковка».       Рассвет медленно подняла взгляд.       — Банбу — зайцы, — пояснил Джойес с абсолютно серьёзным видом. — Маршрут, за которым они идут. Морковка.              Секунда тишины.       И она засмеялась.       Не громко — сдержанно, коротко, с лёгким удивлением, как будто смех застал её врасплох. Тёплый, живой, совершенно не сочетавшийся с холодным наблюдательным взглядом и безупречной выправкой. Он просто — вышел. Сам по себе.              Джойес смотрел на неё. Потом сказал — тихо:       — Ещё раз.       Она посмотрела на него.       — Что?       — Посмейся ещё раз. — Он не улыбался. Просто говорил. — Я давно не слышал твоего смеха.              Рассвет открыла рот. Закрыла. Чтото мелькнуло в её взгляде — чтото, что она не прятала, но и показывать не хотела.              — Господин Джойес, — произнесла Пенелопа изза его плеча — возникла бесшумно, как обычно.              — Я ещё…       — Позвольте провожу вас.       — Пенелопа…              Она взяла его за плечо и начала настойчиво двигать в сторону лифта — без агрессии, но с такой профессиональной непреклонностью, что сопротивляться было както неловко. Он оглядывался на Рассвет.       — Ещё раз, — повторял он. — Просто один. Рассвет, один раз…       — Вот кнопка, господин Джойес.       — Я вижу кнопку, я говорю ей…       — Вот кнопка, — повторила Пенелопа.              Двери закрылись.       Джойес стоял в лифте. Смотрел на своё отражение в полированных дверях. Потом — на Пенелопу, стоявшую рядом, прямо и невозмутимо, как памятник профессионализму.       Он выдохнул. Прислонился к стене. Както сразу стало спокойнее. Смешнее, что ли. Он усмехнулся сам себе. Несколько секунд они ехали молча. Потом Пенелопа произнесла — без вступлений, ровно:              — Могу я задать вопрос личного характера?       Джойес посмотрел на неё.       — Да.       — Почему вы согласились стать Охотником Каверн? — Пауза. — Госпожа Рассвет говорила о вас. Она сказала, что у вас нет геройского сердца. Что вы добрый человек, но не герой. Авантюрист.              Джойес помолчал секунду.       — Она права, — сказал он. — Никогда не хотел быть героем. Это не моё.       — Тогда почему?       Он смотрел на двери. На своё размытое отражение в металле.       — Лабиринт, — начал он. — Я... говорю о нём не как о достижении. — Слова шли медленнее, чем обычно — он искал их прямо сейчас, на ходу. — Это была травма. Честно. Я провёл там достаточно, чтобы понять, что такое — когда нет выхода. Когда ты один, и пространство работает против тебя, и всё, что у тебя есть — голова и привычка не останавливаться. — Пауза. — И я понял, что нужен каждый. Не только герои.              Пенелопа слушала. Не перебивала.       — Она — герой, — продолжил он тише. — Настоящий. Не по статусу. По тому, как она устроена внутри. Она берёт на себя невыносимые массивы ответственности — и не замечает этого, потому что иначе не умеет. Она... добрая, хотя это не видно. Наивная — и это не видно. Готова пожертвовать собой, не думая — вот это очень даже видно.              Лифт почти достиг нижнего уровня.       — Для меня она ангел, — сказал он. — И я хочу быть её крылом. Просто крылом — чтобы она не упала. — Голос стал ещё тише. — Чтобы не стала тем, кем её называют.              Пенелопа стояла прямо, как всегда. Смотрела на двери, как всегда. Но пальцы, сложенные перед ней, чуть сжались — совсем немного, на секунду — и разжались.              Двери открылись.       — Спокойной ночи, господин Джойес, — сказала она.       — Спокойной ночи, Пенелопа Себастьян.       Он вышел. Ночной воздух Эриду встретил его прохладой и небольшим гулом ветра, что гулял среди городских массивов. Он постоял секунду на тротуаре, глядя на огни. Потом пошёл.       Пенелопа вернулась в пентхаус — и остановилась в дверях. Протобу стоял посреди гостиной. В руках — букет. Белые цветы, немного примятые, с лёгкими следами пребывания в не очень подходящем месте, но живые. Он смотрел на Пенелопу с таким видом, как смотрит существо, нашедшее нечто потенциально важное и ждущее авторитетного мнения. Пенелопа подошла. Взяла букет. Осмотрела.       — Поставим в вазу, — обратилась она — ни к кому конкретно.              Рассвет, сидевшая на террасе, продолжала глядеть вдаль.              Пенелопа прошла на кухню. Нашла вазу — высокую, простую, из прозрачного стекла. Налила воды. Поставила цветы, поправила стебли — один чуть левее, один чуть выше — так, как ставят то, что заслуживает стоять правильно. Взяла вазу и вернулась на террасу. Поставила перед Рассвет.       — Гелиотропы, — сказала она.       Рассвет посмотрела на цветы.       Гелиотропы были белыми — плотными, с мелкими соцветиями, собранными в тугие кисти. На вид простыми. Они пахли умиротворяюще и тепло — не навязчиво, чуть сладко, как чтото ностальгическое. И назывались так, потому что всю жизнь поворачиваются вслед за солнцем. Туда, где светло. Даже если оно уходит.       Рассвет смотрела на них долго.       На её лице — на том лице, которое умело быть закрытым и холодным, которое принимало цену и не показывало, как дорого это стоит — медленно появился румянец.       Пенелопа сделала шаг назад. Сложила руки. Не спрашивала ничего. Рассвет сидела со стаканом ципуро, которого она уже почти не касалась. С вазой гелиотропов перед собой — цветов, которые ктото выкинул, а потом ктото поднял.       И молчала. Ведь большего не было нужно.