Дырявый лёд

      — Что ты здесь делаешь? Вечером выступать.       Голос раздаётся неожиданно, из ниоткуда, эхом отражается над льдом. Но Юра всё равно не пугается. Глаза ещё слипаются, хотя он проснулся час назад и выпил уже пару стаканчиков кофе. Наверное, ему нужно литра три, чтобы не засыпать на ходу в шесть утра. После всех перелётов последнего месяца он хочет спать просто постоянно — грёбаная смена часовых поясов вынимает из него душу.       Но это, конечно, не отменяет необходимость тренировки. Выспаться он успеет, межсезонье не за горами. Он молодой, не растает же, не сахарный. Сегодня важный день, не до лишнего отдыха уж точно.       — Знаю, — Юра коротко скептически хмыкает, врезаясь раскрытыми ладонями в жёсткий край борта. — Специально пораньше пришёл, чтобы закончить до обеда.       Он думает, Барановская им довольна, но с ней никогда не поймёшь. Эта женщина настолько непроницаема и сдержанна, что по ней в принципе невозможно определить, что именно она чувствует на самом деле. Он не помнит, чтобы она вообще хоть раз улыбалась. Всегда ходит с каменным выражением лица.       Хотя для своих лет она красотка. Тёткой её точно не назовёшь, язык не повернётся. Юра бы даже так не рискнул, не только из-за вежливости. Это определение настолько не вяжется с её обликом, что даже Юра, который в общении с другими может позволить себе вольности, не рискует. А то как треснет тростью… Ладно-ладно, его останавливает не какой-то там мнимый страх или нежелание показаться невежливым невоспитанным мальчишкой (которым она его и так регулярно называет). Тут более весомые аргументы. Барановская та ещё богема, он как восхищался ей в пятнадцать, так до сих пор и восхищается. Перенял от неё много, и это уже другим давно заметно. Не зря же его на втором году взрослой лиги стали звать «ледяным принцем», а не «феей».       Уж если он принц, Барановская герцогиня как минимум. А может и вся королева — только не льда, а паркета. Юра даже жалеет, что не застал её молодость. Но к советам всё равно редко прислушивается, даже несмотря на всё своё восхищение. Они с Яковом уж слишком любят почитать ему мораль.       Вот и сейчас Барановская поднимает свои идеально очерченные брови и начинает с низкой ноты:       — Во время соревнований важна не только функциональная подготовка, но и психологический настрой. Одного желания победить недостаточно. В день соревнований не проводят тренировки со значительными нагрузками. Нужно экономить энергию! — голос её всегда становится немного визгливым, когда она кого-то отчитывает. За три года их сотрудничества они поладили, и Юра привык слушать — и пропускать мимо ушей — её нотации. — Важно настроиться на программу, Плисецкий, а не поддаваться мальчишеским порывам. Что я говорила тебе о перетренировке? Ты хочешь окончательно измотать себя перед произвольной? Выйдешь на лёд пустым, без сил. На короткой ты уже был на пределе!       И показал лучшие результаты. Никто не угнался за ним по очкам. Если это в понимании Барановской «плохая подготовка к программе», Юра хочет готовиться очень плохо. После короткой ему уже ничего не страшно. Чтобы спихнуть его с пьедестала, японцам нужно как минимум чудо. А остальные им в этом сезоне подмётки не годятся. Юра даже скучает по Беке в такие моменты — друга не хватает ещё и как отличного соперника. Вот уж с кем бы он знатно пободался…       — У меня всё под контролем, — успокаивает он, перешагивая порог и оказываясь перед женщиной.       Барановская поджимает губы и подхватывает сумочку. Собирается уйти, обиделась, не иначе.       — Надеюсь, всё пройдёт гладко, — бросает напоследок недовольнее обычного.       — Если вы сомневаетесь, то я — нет! — выкрикивает ей вслед Юра. — Золото уже почти моё.

***

      — Давай, Юра!       Трибуны гудят.       — Порадуй стариков, — требует Яков. Больно хлопает по плечу.       — Не обобщай. Старик здесь только ты, — поправляет Барановская и, хотя она всё ещё ведёт себя отстранённо после их утренней ссоры, всё же кивает Юре. — Мы болеем за тебя.       Ему не за что просить у неё прощения, ведь он прав, но, как и всегда с Барановской, извинения вертятся на языке.       Юра кивает в ответ, отворачивается. Медленно выдыхает и шагает на лёд.       Больше нет японца, нет Никифорова. Есть только он, Юра, лёд и его золото. Ничто не отвлечёт его. Он готовился слишком долго, тренировался наизнос. Он выжал из себя все соки, чтобы оказаться здесь. И сегодня он поднимется на пьедестал. Там его место.       Всё идеально. Идеальный город, идеальный отель, идеальное жюри, идеальная программа и идеальный лёд. Пять четвертных.       Трибуны замирают. Юра останавливается посередине и прикрывает глаза. Ждёт музыку. На несколько секунд повисает звенящая тишина. Это тишина предвкушения. Все знают, что его ждёт победа, все готовятся к его триумфу вместе с ним. Сегодня он сильнейший. Он больше не сравнивает себя с Никифоровым, потому что это звучит смешно. Он давно обошёл бывшего недо-тренера на сто шагов. Прыгнул выше своей головы и выше его.       Первый элемент проходит чисто и красиво, это можно смело называть идеальным исполнением. Раздаются пронзительные, полные восторга и радости визги восхищённых зрительниц. Юра чувствует, как лезвия коньков рассекают лёд, и ему хочется смеяться. Хочется дышать полной грудью. Он именно там, где должен быть. Там, где быть заслуживает.       Он дышит льдом, и лёд охотно заполняет давно разросшуюся внутри пустоту усталости. Он прошёл уже достаточно, он вывернулся наизнанку, чтобы быть здесь. Он рвал себя в лоскуты. А это всегда вознаграждается. Ему осталось всего ничего, последний прокат, последняя программа. Она уже ничего не решает, золото и так уже почти лежит у него в ладони. И все стенания Барановской — полная чушь. Юра возьмёт первое место, даже не напрягаясь.       Второй прыжок выходит мощно и технично, как и планировалось. Идеальное натяжение мышц, точная группировка и безупречное приземление. На трибунах, среди множества людей, проносится единый порывистый вздох — зрители охают, впечатлённые тем, насколько виртуозно и дерзко их «принц» сегодня забирает своё.       Так же проходит и третий, а потом Юра чередует привычные, плёвые элементы, на которые уже давно не обращает внимания. Всё идёт замечательно, а впереди его коронный номер, его любимый четвертной, который в прошлом году надел на него корону и медаль. Сегодня это его лёд, и всем это совершенно очевидно.       Он шёл к этому чёртову вечность, он готовился и он готов. На все сто.       Сначала боль ошпаривает левое бедро. Потом в уши бьёт странный гул, волной сходящий из зала. И только потом, уже отталкиваясь от поверхности льда ладонями, чтобы подняться, Юра понимает — упал. Приземлился на твёрдую ногу, а свалился легче сломанной куклы. Даже не заметил толком.       Ноги сами несут по льду. Юра хлопает глазами не в силах осознать произошедшее. Ошеломлённо оглядывает лёд и оказавшийся слишком близко борт и только потом вспоминает, что нужно продолжать программу.       Да. Да, нужно продолжать. Он и с парой ошибок порвёт их всех. Золото уже почти у него в кармане. Одно падение ничего не изменит, главное продолжать!       Он вскидывает руки и только тогда замечает, как сильно колотится сердце. Оно всегда колотится, но обычно он на льду даже не обращает на это внимание, настолько сосредоточен. Всякий раз, проживая программу, он не видит и не чувствует ничего постороннего, пока не выходит со льда. Только музыка и движения, только он и шорох коньков. Сейчас вдруг всё бросается в глаза. Юру слепят яркие лампы, Юра слышит отголоски шепотков и гул с трибун. Юра, всегда сливающийся с собственным катанием, сейчас вдруг понимает, что продумывает каждый следующий шаг. Прокручивает в голове нужные движения. Пытается сосредоточиться, войти в знакомый транс снова, но ничего не выходит.       Юра вдруг думает о том, сколько шагов ещё сделать и как не сбиться с ритма. Собственные движения кажутся ему угловатыми. Он раскидывает руки, и на трибунах снова слышатся вопли восторга. Да, они любят его. Да, они ждут его победу не меньше его самого. Одно падение ничего не решает. Так почему же не получается вернутся в колею, откуда в голове вдруг так много мыслей? он не проиграет, он пришёл сюда за чёртовым золотом. Он порвёт этот дырявый лёд на части даже без навязанной Яковом привычки действовать не думая, сосредотачиваясь только на каткé.       С этими мыслями Юра заставляет себя взлететь в воздух снова, напружинивает всё тело. Мышцы ноют от напряжения, и он контролирует каждый свой мускул. Одно падение — не страшно. Он не проиграет. Следующие элементы должны быть идеальными. Никто в мире не прыгает четвертные так, как он. Никому не обойти его.       Два удачных приземления озаряют лицо вспышкой радости. Юра чувствует, как губы кривятся в улыбке, и прикусывает щёку. Никаких улыбок под эту грёбаную грустную музыку, он два месяца репетировал страдальческое выражение, чтобы атмосфера казалась ещё более глубокой. Тем более ничего сверхъестественного не произошло, он всего лишь прыгнул так, как должен был. Он уже представляет, как будет уверять Якова, что одну единственную ошибку сделал специально, для пущего драматизма…       А потом колено подкашивается прямо на глазах. Юра видит собственную ногу будто в замедленной съёмке. Видит, как лёд стремительно приближается, чувствует, как костюм цепляет зазубрины. Юра падает на зад. Плашмя. Проезжается по льду ладонями так, что пальцы вспыхивают болью вместе с ушибленными ногами. Обычно он не чувствует боли в мышцах или связках, когда катается, но сейчас тело вдруг делается невыносимо тяжёлым и ноющим, будто один большой налитый кровью синяк. Перед глазами у Юры плывёт.       Нет.       Нет, он не упал. Не второй раз.       Нет.       Но боль есть — как и холод льда, она вполне реальна. Он упал. Действительно упал. Снова.       Юра тяжело дышит открытым ртом, заставляет дрожащие руки двигаться. Трибуны расплываются, и он смотрит только на лёд — однородно белое пространство спасает от головокружения.       Программа всплывает в голове как раскалённое клеймо, уже когда Юра будто в трансе приземляется после чистого акселя. Перепутал. Он перепутал? Нет, не мог! Что он делает? Где он, что происходит? Как это случилось?       Юра заставляет себя слушать музыку, заставляет вернуться в центр и исполнить несколько элементов совершенно механически. Он больше не следит за лицом, больше не сдерживает дрожь в руках. В мыслях бьётся только одно: как он мог совершить три ошибки?       Ему нужно забыть об этом и продолжить, нужно закончить программу чисто, выполнить идеально хотя бы оставшееся. Но вместо того, чтобы сосредоточиться на продолжении, он не может отлепить от себя навязчивую горечь. Клокочущее сердце комом встаёт в горле.       Как?       Как?       Он сбивается с шага, опускается на лёд. Боль прошивает от колена до макушки, и Юра кривится, скрежещет зубами. Встаёт, чтобы продолжить. Удачно, что почти вся оставшаяся программа — вращения, потому что он уже совершенно ничего не видит перед собой. Кажется, его вот-вот вырвет, но тело натренировано настолько, что продолжает само по себе.       От лица отливает кровь, Юра не чувствует пальцев, когда вместо выхода закрывает лицо руками. Три года назад он сделал так же, а потом получил своё первое взрослое золото. Сейчас золото ему не светит. Он провалился.       Ладони сами собой зарываются в волосы. Юра тянет с силой, но всё равно ничего не чувствует. Тело немеет окончательно. Руки падают вниз, кончики пальцев и колени колет будто сотнями игл.       Из трёх заявленных четвертных он ошибся в двух. Один тройной проворонил. Единственное, что он должен сделать сейчас — это уйти со льда. Не дать себе упасть прямо здесь. Не в третий раз. Он проиграл. Он провалился. Это конец.       Трибуны ревут, но Юра даже не может отличить тон — то ли радуются, то ли возмущены, чёрт их знает. Он прощается и уходит, будто во сне. Было бы славно. Вдруг он сейчас моргнёт, откроет глаза, а всё это не с ним? Не он падал, не он лишился золота. Не он лишился всего.       Но это не сон.       Чьи-то руки натягивают ему на плечи куртку, он слышит голос Барановской и нарастающий шум. Перед глазами плывут мушки, но он идёт, делает шаг за шагом. Ноги кажутся такими тяжёлыми, будто и они обледенели тоже. Кто-то пытается тормошить его, но Юра больше ничего не слышит. Ничего не различает. Ничего не чувствует. Будто умер. Даже ноющая боль и тяжесть тела оказываются где-то далеко. Он садится рядом с Яковом, едва различает его горячую ладонь у себя на плече.       Говорят, раньше считалось, что прыгать четвертные невозможно, потому что кровь отливает от глаз от скорости вращения и человек теряет сознание. Может, поэтому Юра ничего не видит? А ног он, видимо, не чувствует, потому что при приземлении нагрузка на колено в шесть или десять раз больше веса тела. Он был помешан на этом, выел Якову весь мозг год назад. Хотел прыгать, как никто другой, победить чёртову физику.       Смог. Победил. Чтобы сейчас упасть на прыжке втрое проще.       После короткой все только и говорили, с каким большим отрывом он пойдёт на золото, обзывали парадоксом. А теперь… Что ж, парадокса не случится.       — Сейчас они накинутся, нам надо выдержать, — бормочет Барановская.       Звуки врываются в Юру, он слышит вой трибун, приветствующих следующего фигуриста, и смотрит на женщину с удивлением. Она уже здесь? Откуда только взялась… Второе его удивление сменяет первое. Он был уверен, она сразу же скажет «А я говорила». Хотя, может, она и сказала, просто он прослушал.       Барановская суёт ему бутылку, Яков хлопает по плечу.       — Прорвёмся, — отвечает то ли ей, то ли Юре.       И Юра заставляет себя сделать глоток воды, прежде чем поднять глаза на турнирную таблицу. Он уже примерно представляет, что там увидит и что о нём будут говорить в ближайший год. Но, может, Яков и прав. Может, они прорвутся. В ушах звенит, и он снова глохнет — сознание спасает его от навалившегося со всех сторон окружающего мира. Он «принц», он должен сохранить корону. Даже падая. Они должны прорваться.       Но как же Юра ненавидит, когда Барановская оказывается права.