Исповедь Дайсуке Дзигена

      «Когда мы встретились, мной руководили любопытство и азарт. Ты был не такой, как все, исключительный, кто-то, кто смог улизнуть из моей охоты не просто живым, но победителем, и забрать меня в качестве трофея.       В мире много удивительных вещей, но вот людям удивляться я не умел и не любил. Может поэтому я и смог научиться их убивать, почти не задумываясь.       Ты стал исключением. С первой нашей встречи ты поражал и поражаешь воображение настолько, что перехватывает дух, и я забываю обо всём на свете, когда смотрю на твой силуэт в лучах софитов на сцене размером с весь мир. Оставить твою сторону уже давно кажется полнейшей глупостью. Широкими мазками ярких красок ты рисуешь шедевры, на которые я смотрю из первого ряда и до сих пор не могу даже до конца осознать того восторга, коим они меня наполняют. Там, где люди говорят «невозможно», ты как будто лишь лёгким мановением руки подчиняешь себе саму реальность и делаешь возможным всё.       Поначалу я должен был тебя убить, но ты обошёл меня, однако не убил сам, а предложил место подле себя. Я согласился. Вопреки логике и здравому смыслу, я просто не смог устоять перед той тайной, которую ты из себя представлял. Любопытство переросло в интерес, а интерес — в восхищение. Я сам не заметил, как начал смотреть на тебя неустанно, ловить каждое твоё действие, каждый твой жест и даже задумчиво нахмуренный изгиб бровей.       Ты стал моим божеством, что не убеждало меня в своём могуществе или величии своей религии, а просто бесцеремонно воздвигло храм прямо в моей груди и заявило, что теперь оно здесь — власть.       И я подчинился. Безропотно и послушно. Более того, слушаться тебя стало моим удовольствием, чем-то, что доставляло мне радость. Я начал понимать благих набожных фанатиков, которые светятся счастьем, когда молятся как безумные или исполняют поручения своего эгоцентричного пастора, выдающего своих прихоти за божью волю.       Каждое твоё слово кажется мне истиной, каждое твоё намерение — благим, и я верен и вера моя крепка, сколько бы испытаний ты мне ни слал. В конце концов я так и не убил эту… Эту женщину. Я её невзлюбил сразу и даже не потому, что она была женщиной. Она невыносима, эгоистична, горделива и своенравна. Говоря проще, она — это почти ты, только с грудью и копной рыжих волос, так раздражающих мне сетчатку.       Почти ты, и именно это «почти» разжигает во мне раздражение адским пламенем, застилая глаза: она была и остаётся поверхностной, до невыносимого недальновидной пустышкой, которая не просто думает только о себе — она ничего кроме себя попросту не видит. Она юлит, предаёт и подставляет, стоит только на горизонте замаячить сиюминутной выгоде.       И ты разрешаешь ей это. Разрешаешь ей собой пользоваться, вить из себя верёвки и раскидываться зачастую абсурдно баснословными прихотями, которые ты умудряешься выполнить в связи со своей исключительностью.       Я же тем временем терплю всё это. Терплю её и её ужасные выходки, которые сопровождаются потерей прибыли и даже угрозой твоей жизни, что для меня подобно кощунству. Терплю и тебя, когда ты вдруг превращаешься в раболепного идиота, которым на самом деле не являешься.       Последнее угнетает меня особенно сильно. Я ведь знаю каким ты можешь и должен быть! Однако, пока ты выглядишь счастливым, я не смею жаловаться. Наверное, есть в этой женщине то, за что ты так её превозносишь, ведь, как я уже сказал, я не могу оспорить твой выбор.       Сам же я, впрочем, выносить её отказываюсь и у меня есть тому причина: она раз за разом разбрасывается доверием, как грязью. Ты же раз за разом её прощаешь или даже попросту не придаёшь значения всем её поступкам, а я не могу этого понять. Не могу, потому что моё доверие это не то, что легко заполучить и уж тем более не то, с чем можно играть. Подобное обращение вызывает у меня только отвращение. Она растратила свой кредит доверия с той же скоростью, с какой обычно спускает награбленное на тряпки, но вот ты…       Ты не подорвал его ни разу. Даже более того, ты до этого самого момента хранил моё доверие, как зеницу ока, или по крайней мере я себя в этом убедил. Ты держишь своё слово всегда и это то, что притянуло меня в тебе в первую очередь. Приковал же меня к тебе тот факт, что, несмотря на то, чего ты хотел и за чем гнался, ты никогда не разменивал мою жизнь на свои амбиции, хотя в нашей профессии все только этим и занимаются. Это даже принято, и я этого по началу ожидал, но ты во всём не как все. Почему-то ты не сделал из меня валюты и этим покорил, завоевал и утвердил свою власть в моей голове и моём сердце.       Именно поэтому в один день я понял, что даже если ты в какой-то момент захочешь-таки поставить мою жизнь на кон — я тут же соглашусь. Без промедления, без раздумий, только потому, что ты попросил.       Осознание этого факта, собственно, и подорвало мои нервы окончательно. Чтобы я поставил чью-то жизнь выше своей? Я, хладнокровный убийца, забравший жизни десятков?       Хотя это уже давно не было правдой. Нет, конечно, кровь убитых на моих руках смыть уже нельзя ничем и никогда, но я больше не убиваю. По крайней мере без острой на то необходимости мне больше не хочется обрывать чью-то жизнь и это опять твоя заслуга. Ты за шкирку выдернул меня из мира наёмных убийц и показал, что можно жить иначе. Не делить всех людей на жертв и противников, не прятаться в перерывах между заданиями по самым тёмным углам в параноидальном страхе, что и за тобой обязательно придут, дай только время. Рядом с тобой я чувствую, что возмездие меня не настигнет, что фортуна позволит мне прожить ещё один день, но только если я останусь подле тебя. В конце концов, я начал даже крепче спать, просто зная, что ты спишь со мной под одной крышей.       Однако сейчас мне страшно. Страшно потому, что я внезапно понял: то, что я испытываю, уже давно не азарт, не любопытство и даже не безмерное уважение и восхищение.       Бурбон стал моим утешителем. Он ненадолго притупляет чувства и эмоции, и в пьяном забытьи у меня получается не думать о том, что я к тебе испытываю. Однако не думать о тебе вообще для меня уже попросту невозможно. Твой образ мне снится, разлука с тобой кажется пыткой, а одна твоя улыбка — величайшим благословением.       Я не могу ничего поделать. Мне хочется касаться тебя, слушать твой голос и участвовать в твоих грандиозных планах. Хочется вырвать тебя из лап этой рыжей бестии, что угрожает твоей жизни раз за разом, встать перед тобой на колени и покаяться в своих чувствах, отдав себя тебе на растерзание.       Мне много чего хочется, но я знаю, что не могу себе этого позволить. Рыцарь не может бороться за сердце короля, крестьянин не может бороться за сердце дворянина, а обычный прихожанин не может бороться за сердце бога. Я не могу претендовать на тебя, хотя очень этого хочу, но могу оставаться рядом ровно то время, пока я тебе нужен. Ни на шаг не отступать, наплевав и на эту женщину, и на направленные на нас отовсюду ружья, и даже на сам злой рок судьбы. Это мне под силу и это то, что я буду делать, пока ещё могу дышать. До последней пули. До последнего вздоха.»       Дзиген с отвращением отбросил ручку в сторону и, даже не глядя на только что написанное, разорвал страницы в клочья. Рокс с виски мгновенно оказался в его руке и он осушил его уже даже не морщась, словно выпил не бурбона, а стакан воды. Даже прогорклость спирта не ощущалась: горло было обожжено им столько раз, что почти онемело.       Исповедь самому себе походила на крик отчаяния, к которому Дайсуке сам не захотел прислушаться, затолкав корчащиеся от невысказанности чувства куда подальше.       Так будет лучше.

***

      — Так, господа, — Люпен в предвкушении потёр руки друг о друга, — и дама, — поспешно добавил он, обворожительно улыбнувшись Фудзико, — выход на дело через полчаса. Все готовы?       — Во мне можешь не сомневаться, — горделиво хмыкнула Мине, заправив рыжую прядь волос.       — Можешь рассчитывать на меня, — сдержанно кивнул Гоэмон, поправляя на поясе катану.       — Так точно, — отозвался Дзиген, но его ответ тут же заглушил оглушительный грохот.       Снайперская винтовка со всего размаху ударилась об пол, заставив всех удивлённо обернуться.       Тихо чертыхнувшись, стрелок тут же поднял оружие с пола, натянув на нос шляпу. Арсен пожал плечами и утвердительно кивнул, выглядывая в окно, чтобы ещё раз окинуть взглядом их нынешнюю цель: один из старейших аукционных домов Германии — "Kunstauktionshaus Karl & Faber". Сегодняшний крупный аукцион обещал быть настоящим кушем.       Однако, если внезапная выходка стрелка Люпена никак не взволновала, то вот Гоэмон посмотрел крайне настороженно.       — Не в твоих привычках ронять оружие. Всё в порядке? — аккуратно спросил самурай, подойдя к Дайсуке. Зная, насколько трепетно стрелок обычно относился к своему инструменту, особенно перед крупным делом, подобное событие казалось до боли неестественным.       — Всё в норме, — несколько нервно бросил Дзиген, покрепче сжав длинный нарезной ствол. От внимательного взгляда Гоэмона не укрылось, что смуглые руки слегка подрагивали, а низкий голос прозвучал несколько глуше обычного.       — Ты уверен, что…       — Да, я уверен! — внезапно со всей грубостью отрезал стрелок и достал сигарету.       Пальцы его не слушались. Кремний зажигалки поддался лишь с третьей попытки, но огонь высечь всё же вышло и по комнате потекла тонкая струйка дыма. Дайсуке развернулся и прямо с ружьём на плече ушёл в другую комнату, тихо хлопнув дверью.       — Как скажешь, — покорно кивнул Гоэмон вслед удалившемуся товарищу, по итогу начав тревожиться ещё сильнее.       Поведение Дзигена начинало его нешуточно беспокоить: за последние два месяца он почти стал другим человеком и при этом продолжал всячески всё отрицать. Обычно слегка раздражительный характер стал склочным, взгляд — отрешённым, а поведение и вовсе перестало поддаваться привычной логике. Ну и конечно запах — даже самурай, толком не знакомый с иностранной выпивкой, чувствовал: виски пахло так, что даже ментоловые сигареты уже не справлялись с тем, чтобы этот смрад перебить.       Гоэмон долго и упорно наблюдал за напарником в надежде, что это вскоре пройдёт само собой, но оно не только не проходило, но и становилось хуже. Смотреть, как тот, кого самурай раньше мог с гордостью назвать братом по оружию, превращался в тень самого себя было попросту невыносимо.       Тревога наконец перешла метафорический Рубикон и Ишикава подошёл к главе всей их операции, аккуратно потянув Арсена за рукав пиджака.       — Что такое, Гоэмон? — тут же обернулся вор, и, заметив даже для мечника серьёзный взгляд, сосредоточенно нахмурился брови.       — Ты… Не заметил в Дзигене ничего странного?       — М?       Арсен вопросительно наклонил голову в бок, а после оглядел комнату, в которой обсуждаемой фигуры уже не было. Задумчиво почесав подбородок, он внимательно посмотрел на самурая и отвернулся к стеклу окна.       — Предположим. И?       Гоэмон удивлённо замер на месте и во все глаза уставился на короткостриженный затылок.       И? Твой ближайший товарищ, тот, кого ты зовёшь лучшим другом, ведёт себя чёрт знает, как, а тебе всё равно?! Самурай думал, что, в силу своей беспечности, вор попросту не замечает происходящего, но, видимо, ошибался. В очередной раз он попросту не понимал кто такой на самом деле Арсен Люпен Третий и это обезоруживало. Инстинктивно сжав рукоять катаны, Гоэмон неловко замялся. И что теперь?       — Я ему не доверяю, — внезапно ворвалась в диалог Фудзико, спокойно откинувшись на спинку дивана. Её пристальный взгляд был направлен на беседующих, а в карих глазах плясал нешуточный укор.       — Что ты такое говоришь, милая? — тут же отозвался Арсен, обернувшись к прелестной собеседнице.       — Люпен, он пьян вдрызг последний месяц уже постоянно. В мусорном ведре бутылок бурбона столько, что в пору сдавать на стеклотару. Тебя правда не волнует, что в один прекрасный день Дзиген промахнётся и пристрелит кого-нибудь из нас?       Девушка хмыкнула и поправила лямку майки, впрочем, выглядя вполне серьёзно.       — Дзиген не промахивается, — уверенно заявил Арсен, несколько посуровев.       Два неверующих взгляда копьями недоверия пронзили фигуру вора. Повисла продолжительная пауза, прерываемая лишь тиканьем часов.       — Я вас понял.       Люпен поправил лацканы пиджака и окинул обоих собеседников холодным взглядом.       — Я поговорю с ним, — вор вновь посмотрел через окно на аукционный дом, — но только после дела.

***

      Кража прошла успешно. Заходя на кухню, Арсен имел самое приподнятое из настроений, о чём говорили его широкая улыбка и лёгкая походка. Дзиген мгновенно слабо улыбнулся партнёру, чуть сильнее сжав в руках рокс с виски. Он выпивал уже не первый час, но ведь ничего страшного, верно? Задача выполнена, а значит и никаких претензий и быть не может.       — Уже три часа ночи, дружище. Неужели всё ещё хочется сидеть на кухне?       Вор прошёл мимо небольшого обеденного стола, за которым сидел напарник, и затушил свою сигарету о пепельницу, напоминавшую пирамиду, собранную из бычков. Дайсуке кинул быстрый взгляд в сторону мусорки, с лёгким внутренним стыдом отмечая там уже две пустые пачки сигарет. И это за сегодняшний вечер.       Люпен тем временем с интересом взял в руки полупустую бутылку бурбона и поставил её назад, после тоже подходя к злосчастному мусорному ведру. За последние несколько дней, что они пробыли в убежище для подготовки к ограблению, в ней уже перестали помещаться пустые бутылки.       — Уже третья? — вопросительно бросил Арсен, засунув руки в карманы брюк и кивнув на бутылки, от которых всё ещё явно пахло недавним содержимым, исчезнувшим оттуда за сегодня.       — Да я в порядке… — начал внезапно для самого себя оправдываться Дайсуке, неловко отпив от стакана.       — Дзиген.       — Что?       Ответ прозвучал чуть резче, чем стрелку того хотелось бы, и он тут же стыдливо уставился в дерево столешницы. Алкоголь дурманил жутко, отпустив поводья самообладания уже настолько, что даже с самым обожаемым им человеком он не мог себя в полной мере контролировать.       — Это не нормально, — спокойно, но настойчиво заявил Люпен, опёршись рукой о стол.       — Я в порядке…       — Нет, не в порядке, — отрезал вор, щелкнув пальцами по бутылке, что издала тихий звон. — Не должен ни один нормальный человек быть в сознании после трёх бутылок виски за вечер.       Дайсуке внезапно поднялся и схватил напарника за запястье. Услышанное совершенно неожиданно воспламенило в нём гнев столь бесконтрольный, что руки его толком не слушались, а в ушах зазвенело и совсем не от бутылочного стекла.       — Что ты хочешь этим сказать? — угрожающе бросил стрелок, опираясь второй рукой об стол, чтобы сохранить равновесие. Мир перед глазами предательски плыл, но вот силуэт Люпена оставался болезненно чётким.       «Даже сейчас ты фокусируешься только на нём», — саркастично прошептало подсознание, от чего мужчина нервно стиснул зубы. Твою мать, только не эти мысли! Только не сейчас!       — Дзиген, остановись, — предупреждающе сказал Люпен, постаравшись мягко высвободить свою руку из чужой хватки, но безуспешно. Сделав ещё пару рывков запястьем, он настороженно посмотрел на партнёра.       — В последнее время ты ведёшь себя совсем из ряду вон.       — Интересно с кем же в один ряд ты хочешь меня поставить, — едко усмехнулся стрелок.       — Пока ты в таком состоянии, ты подвергаешь опасности и себя и всех нас, — проигнорировав выпад, продолжил Арсен. — Что если ты дашь осечку в самый ответственный момент?       — Ты в это веришь? — с напором бросил Дайсуке, почувствовав, как от гнева стиснуло хомутом грудь. Сомнения в его профессионализме всегда вызывали у него ярость. Чтобы он и промахнулся? Уму непостижимо.       — Отпусти, — напряжённо бросил Люпен, хмуро сведя брови к переносице и в очередной раз дёрнув рукой.       — С какой стати? — самодовольно спросил пьяный мужчина, хотя и не смог скрыть лёгкой неуверенности в голосе. Даже сквозь алкогольную пелену он почувствовал, как атмосфера в комнате разительно переменилась.       — Это приказ, putain de chien.       Дзиген тут же закусил губу и послушно отпустил зажатое в руке бледное запястье. Сколько бы он не выпил, но прямого приказа ослушаться не смел, будто сама его природа противилась подобному поведению.       — Есть что сказать в своё оправдание? — напористо спросил Арсен, испытующе глядя на партнёра. Он, судя по всему, и в самом деле был готов выслушать объяснения, только вот у стрелка их попросту не было.       — Н-нет… — оробев, пробормотал Дайсуке. Пьяная бравада мгновенно схлынула, уступая место смятению и растерянности.       — На колени.       Стрелок кинул быстрый взгляд на партнёра и послушно подчинился, заведя руки за спину и даже не пытаясь пререкаться. Это не был ни праведный гнев, ни тиранический порыв — вор попросту сделал то, что считал в праве сделать — дал безапелляционный приказ тому, кто был обязан его выполнить. Тому, кто хотел его выполнить.       Арсен сделал пару шагов по тускло освещённой кухне, скрестив руки на груди. Он остановился и смерил напарника таким взглядом, что тот невольно опустил глаза в пол, про себя матеря всё, на чём свет стоит. Допрыгался, называется.       — Собакам алкоголь нельзя, — с каким-то загадочным подтоном проговорил вор, беря со стола бутылку бурбона. В его голосе не сквозила привычная насмешка или почти детская беспечность — сейчас он сочился чем-то тёмным, обволакивающим и почти пугающим своей властностью. Так Люпен Третий говорил с теми, с кем «по-хорошему» было уже никак нельзя. Вместо задорного уличного кота в такие моменты на сцене появлялся тигр из каменных джунглей, от одного взгляда которого большинству хотелось забиться в угол и молиться, что он не сочтёт достойным марать об них когти. Большинству, но не стрелку.       Дзиген тихо вздохнул, чувствуя, как к лицу подступила краска, а во рту предательски пересохло. Самое, чёрт возьми, сложное во всей этой ситуации было то, что подобная манера речи и поведения Дайсуке жуть как возбуждали и он ничего не мог с этим поделать. Стоя на коленях, даже вдрызг пьяным, он стойко ощущал, как внутри всё завязывалось узлом от удовольствия после выполненного приказа.       Арсен тем временем облил одну из ладоней виски, а второй рукой приподнял лицо напарника за подбородок. Мужчина медленно провёл большим пальцем поперёк замерших в трепете губ, оставляя влажную полосу с запахом спирта.       Дайсуке инстинктивно приоткрыл губы, чтобы облизнуть их, но бледная кисть, приподнявшая его подбородок, мягко, но уверенно стиснула свод его челюсти, заставляя замереть на месте. Задумчивость и неспешность, с которыми вор столетия всё это делал, сводили с ума.       — Нет-нет, я же сказал: собакам алкоголь нельзя.       От последовавшей лёгкой ухмылки внутри Дзигена всё оборвалось.       Захотелось поддаться самым постыдным и низменным желаниям и просто припасть к ногам этого мужчины, скуля и ластясь к бледным пальцам рук, которые его истязали даже лёгким прикосновением. Это были дурманящие, распалённые алкоголем мысли, наполнявшие голову стрелка будто против его воли, как если бы нечто потусторонне брало над ним верх и подчиняло чему-то самому тёмному и грешному, сокрытому в нём самом. Это было тем, в чём Дайсуке не хотел себе признаваться. Он считал, что выше этого, но сам подсознательно понимал: стоит ему лишь раз поддаться этому и от его гордости и достоинства ничего не останется. Он не сможет больше прямо и в открытую смотреть в зеркало, зная, что увидит человека, который во всеуслышание заявил: «Я был подчинён. Я стал чьим-то верным псом по собственной воле».       Это звучало настолько неправильно, что Дзиген запихнул эти мысли подальше, вглубь задворок сознания в зону недосягаемости, но само желание никуда не исчезло, а Арсен, его великолепный самопровозглашенный бог, как будто прекрасно об этом знал. Он умел вызывать это желание из недр партнёра с ловкостью опытного хирурга, удаляющего опухоль. Только он эту опухоль не удалял, а просто раскраивал грудную клетку и с видимым наслаждением смотрел, как чужое нутро ликует от одного только его взгляда.       — А теперь поговорим серьёзно, — холодный блеск в тёмных глазах почти обжёг пьяного мужчину, заставив поёжиться. — Мне не нравится то, что творится, Дзиген. Очень не нравится. Что происходит?       Дайсуке неловко замялся, отведя взгляд в сторону и покрепче стиснув зубы. Признаться было попросту невозможно.       — Ничего не происходит…       Звук удара оглушительно прокатился по комнате. Пощёчина. Стрелок с округлившимися от шока глазами уставился на Люпена, чувствуя, как след от ладони алым пятном начинает саднить на щеке.       Его ударили. Не сильно, по сравнению с обычными ранениями, приходившимися на его долю, это было и абсолютно не больно, но стыд в одно мгновение поджёг уши красным, а к горлу подступила какая-то почти детская пьяная обида. Несмотря на испытанный спектр эмоций, прошедшийся по проспиртованному мозгу катком, эффект был достигнут — в голове Дзигена не осталось ни одного заготовленного оправдания и стало непозволительно пусто.       — Понимаешь за что? — почти менторски спросил вор, поправляя соскользнувшую манжету рубашки.       Вместо ответа Дайсуке покорно кивнул. Бездарная ложь была недопустима, когда дело касалось Арсена и он это знал. Смешно ли, но вора злил не сам факт попытки солгать, а то, насколько несостоятельно эта попытка выглядела. В его извращённом понимании ложь была искусством, которое ты либо освоил в совершенстве либо не порочишь неумелыми поползновениями. По крайней мере, в его присутствии.       — Хорошо. И раз ты не хочешь говорить на чистоту, то скажу я.       Люпен опустился на корточки перед партнёром, от чего тот мгновенно устремил взгляд в пол. Они оказались на одном уровне и теперь тёмные, прожигающие насквозь глаза были непозволительно близко. Вор взял в руку спущенный галстук на смуглой шее и задумчиво намотал его на кулак.       — Я не знаю, что творится у тебя в голове, но так продолжаться не может. Я уже сказал какому риску ты подвергаешь всех нас, находясь в таком состоянии, — вор спокойно осмотрел кусок ткани в своей руке, параллельно будто размышлял о чём-то своём. — И если ты не услышал меня с первого раза как человек, то я заставлю тебя услышать меня хотя бы как пса. Подними глаза.       Дзиген сквозь пелену алкогольного опьянения и вместе с тем бушующего в крови адреналина зажмурился. Ему было страшно смотреть в глаза напротив, но отнюдь не из того страха, что обычно обуревал их противников, которым не посчастливилось повстречаться с «тёмной стороной» гениального вора.       Дайсуке опасался не этого, а того, что попросту потеряет остатки рассудка, стоит ему только взглянуть в эти две всепоглощающие бездны в районе чужих глазниц. Раболепие на грани с безумием ему обычно не грозили, но он был так чертовски пьян, что просто не мог отвечать за свои действия в полной мере. Сейчас ему в самом деле стало стыдно от того насколько бурбон в крови сделал его слабым и беспомощным. Обычно он бы встал, прекратил весь этот фарс, да даже смог бы стоически побороть желание подчиниться чужим словам и хотя бы сделать вид, что остаётся с вором на равных, но сейчас…       — Глаза, Дзиген.       От жёсткого приказа по спине пробежали мурашки и стрелок послушно вскинул голову, понимая, что внутренняя какофония из чувств уже сильнее его самого. Он тут же застыл, как вкопанный: чужое бледное лицо оказалось от него всего в десятке сантиметров и арктически холодные глаза пристально вглядывались в его зрачки. Сердце, асинхронно стучавшее в груди, предательски замерло, а в голове остался лишь белый шум. Он больше не мог думать ни о чём, кроме как о мужчине напротив, рентгеном видевшего его насквозь.       — Слушай внимательно, — Арсен сощурился, продолжая прожигать в чужих зрачках дыру, от чего у Дзигена по позвоночнику прошла дрожь, — я не намерен повторяться дважды.       Люпен вздохнул и начал спокойным голосом так, будто бы вёл лекцию в институте:       — Самый лучший служебный пёс знает бесчисленное множество команд и в большинстве случаев даже может обходиться без прямых указаний хозяина. Он действует по ситуации и показывает отличные результаты, иногда даже превосходя самые смелые ожидания, — Люпен слегка свёл тёмные брови к переносице.       — Он может делать поразительные вещи, которым обучен, и тем самым приносить пользу как своему хозяину, так и самому себе. Однако, — Арсен чуть сильнее сжал стиснутый в руке галстук и потянул на себя, сокращая и так мизерное расстояние между лицами до критически малого, — никто не может оставить пса совсем без присмотра. Как бы хорошо не была обучена собака — это зверь, а зверь может натворить глупостей.       Дайсуке нервно сглотнул, не пропуская ни единого слова, хотя кровь в ушах стучала так, что в пору было оглохнуть. Находясь в такой близости от партнёра, он внезапно потерял последние остатки воли к сопротивлению и просто внимал, как если бы оказался на проповеди в церкви своего всем сердцем обожаемого бога.       — Таких, например, как полезть на противника ему не по размеру или… — мужчина посерьезнел ещё сильнее и продолжил, — нажраться какой-то отравы.       Дзиген поёжился от холода, просквозившего в последних словах напарника, и с большим усилием подавил в себе порыв жалобно заскулить. Его так бессовестно отчитывали прямо в лицо, а он только и мог думать, как о том, что сейчас испытывает эйфорию вперемешку со стыдом, напрочь игнорируя чуть ли не прямое оскорбление его достоинства. Хотя о каком достоинстве уже, собственно, могла идти речь?       — Задача же хозяина заключается в том, чтобы не дать псу помереть по собственной глупости. Даже если для этого придётся принять суровые меры.       Арсен устало вздохнул и ослабил хватку на галстуке, немного смягчая взгляд. Свободной рукой заботливо откинув со лба стрелка пару чёрных прядей, он заправил их за чужое ухо. От внезапных тёплых прикосновений по телу Дайсуке прошла мелкая дрожь, чуть ли не сильнее той, которую он испытал от внутреннего напряжения до этого.       — Я не хочу потерять тебя, Дзиген. Особенно по твоей же инициативе. Ты понимаешь?       Стрелок усилием остатков воли смог частично скинуть с себя оцепенение и едва заметно кивнуть, всё ещё неотрывно глядя в глаза напротив. В награду он получил тёплую ладонь, лёгшую ему на голову и едва зарывшуюся пальцами в непослушные чёрные волосы.       — Ну тогда ты должен понять и следующее: я не смогу на заданиях доверять тебе, если буду знать, что ты не мыслишь трезво. Вся наша работа построена исключительно на доверии. Знаешь, что это значит?       Дзиген в тревоге сжал губы и почувствовал, как у него начали неметь руки, а к горлу подступила тошнота. Он понимал, что вскоре услышит, но всё нутро всё равно скрутило в отчаянии от неизбежности. Только не говори этого, ну пожалуйста, только не…       — Если ничего сейчас не изменится, наши пути разойдутся здесь.       Разочарование. Это было оно. Мимолётное, но такое отчётливое, что внутри стрелка всё оборвалось. В один миг захотелось то ли начать рвать на себе волосы, то ли свернуться на полу и разразиться безутешным рыданиями вперемешку с проклятиями в свой адрес. Это было единственное чувство, которое он не хотел видеть в этих так обожаемых им тёмных глазах, но вот оно, неприкрытое ничем, кроме противной толики жалости, делавшей всё только хуже. Нет, нет, нет, так не должно быть! Это неправильно! Как к этому пришло?!       В груди сердце внезапно возобновило ход и начало гулко долбиться о рёбра, каждым ударом вызывая по телу Дайсуке крупную дрожь. Он пристыжено опустил взгляд в пол, не в силах больше смотреть прямо, даже если это нарушит предыдущий приказ. Глаза больно жгло, а губа саднила от того, с какой силой в неё впились зубы, но Дзиген из последних сил старался сдержать рвущийся из него поток неконтролируемых эмоций. Он не хотел позориться ещё сильнее, хотя его гордость уже и так напоминала решето, после беспощадного расстрела всего одной небольшой речью из точно подобранных слов.       — Я сам этого не хочу, но потерять тебя я не хочу ещё сильнее, слышишь?       До этого звучавший холодом, голос вора теперь сквозил теплом и лаской, как ни странно, расшатывая нервы Дзигена ещё сильнее тем, насколько незаслуженной была эта внезапная доброта. Он не достоин всех этих слов и он не достоин этого во всех смыслах удивительного мужчины, чья рука мягко гладила его по голове.       Люпен снисходительно вздохнул и слабо улыбнулся, отпуская наконец сжатый в руке галстук.       — Надеюсь, теперь мы друг друга услышали. Ведь так?       — Т-так точно… — глухо просипел Дайсуке дрожащим голосом.       — Вот и хорошо, — Арсен, напоследок слабо хлопнув партнёра по плечу, как было между ними принято, встал в полный рост и удовлетворённо хмыкнул. Взяв со стола полупустую бутылку бурбона, он внезапно сделал крупный глоток прямо с горла, потом ещё один, а после подошёл к дверному проёму. Остановившись уже в дверях, он кинул взгляд через плечо, добавив: — Людям алкоголь можно. Собакам алкоголь нельзя. Докажи мне, что ты лучше собаки, Дзиген.       С этими словами вор поудобнее перехватил бутылку с виски и скрылся в темноте коридора, плотно закрыв дверь и оставив своего напарника наедине с самим собой.       Дайсуке от услышанного почти задохнулся и со всё растущим отчаянием почувствовал, как по щекам потекли солёные слёзы, обжигая глаза и лицо. Сколько бы он не силился их остановить, они всё продолжали и продолжали капать вниз, со стуком приземляясь на холодный пол.       Это стало последней каплей. Дзиген не выдержал и наконец в отчаянии уткнулся лбом в пол, обхватив руками себя за плечи и разразившись глухими рыданиями. Из его груди рвался жалобный вой, захлёбывавшийся слезами и тщетно приглушаемый прижатой ко рту смуглой рукой.       Он больше не хотел бороться. Он попросту больше не мог этого делать. Отрицание, острыми когтями почти разорвавшее его душу на клочки, только что было убито прозвучавшей в голосе вора надеждой, смешанной с доселе никогда не видимым разочарованием.       Дайсуке капитулировал, сдался, полностью подчинился тому простому факту, что он был готов умереть за Люпена Третьего, не думая ни секунды. Страх лишиться общества Арсена перечеркнул все сомнения и переживания, которые терзали стрелка последние месяцы, оставив лишь вдрызг пьяную оболочку, переполненную отчаянным желанием быть рядом со своим богом до последнего вздоха.       Спустя время безутешные рыдания наконец стихли, а слёзы попросту кончились, от чего Дзиген смог заставить себя встать на негнущихся непослушных ногах. Подойдя к раковине, он плеснул водой в лицо и глянул на своё отражение в зачем-то повешенном на кухне зеркале.       Он выглядел просто ужасно: красные, как от килограмма скуренной анаши, глаза, спутанные немытые волосы и осунувшееся за последние месяцы из-за стресса и алкогольной «диеты» лицо, которое он даже не удосужился нормально выбрить, от чего обычно аккуратная борода превратилась в беспорядочную растительность.       И вот это — он?       От отвращения желудок скрутило узлом и Дайсуке, судорожно вцепившись руками в края кухонной раковины, попрощался с его содержимым. Его тошнило с добрые полминуты, будто вместе с выпитым организм пытался избавить и от всех подавленных доселе переживаний, хлынувших разорвавшейся дамбой после всего одного диалога с Люпеном. Мысль о том, чтобы потерять его в своей жизни, была столь ужасающей, что стрелок уже даже не удивился тому, какую крупную дрожь вызывала только попытка подумать об этом.       Наконец, Дайсуке чуть полегчало и он просто включил холодную воду, подставив под струю голову. Пусть и варварски, но это чуть ослабило пульсирующую головную боль и он смог собраться с мыслями.       Надо было наконец начать что-то делать.

***

      — Вижу, ты смог найти мир в душе.       Гоэмон вышел на балкон, и с облегчением посмотрел на товарища. Дзиген выглядел уже значительно лучше: вернулись и аккуратно подстриженная борода, и выглаженная до последней складки рубашка, а самое главное — ясность ума и отсутствие запаха спиртного.       Дайсуке будто за одну ночь вновь стал самим собой, вернувшись на следующий вечер, и только осунувшееся лицо, синяки под глазами и внезапно появившийся сильный запах больницы говорили о недавней близости к краю пропасти.       — Скорее уж понял, что не смогу выиграть в войне, которую развязал, — ответил стрелок, не глядя на напарника, и выдохнул облако сигаретного дыма, — и капитулировал.       Дзиген неотрывно смотрел на диск луны, утонув в своих мыслях. Он так давно не оставался наедине со своим внутренним «я», что теперь их беседа затянулась на долгие часы, которые он провёл на балконе.       — Мудрость полководца не всегда заключается в победе.       Самурай тоже опёрся руками о перила и посмотрел вдаль. Вид на ночной город, уже давно уснувший, казался умиротворяющим и убаюкивающе спокойным, хотя лес или горы были бы сейчас куда лучше.       — А если я хочу победить? — спустя некоторую паузу спросил стрелок, не отрывая взгляда от серебряного блюдца в небе. Почему-то луна сейчас казалось ему третьей собеседницей их престранной беседы, только не в меру молчаливой.       — Тогда тебе остаётся только выжидать. Удачный момент может представиться только терпеливым.       Гоэмон кинул взгляд на мужчину рядом и, проследив за его взглядом, тоже посмотрел на светило в небе. Какое-то время они оба молчали и тихо созерцали ночь, отдавшись шелесту ветра и отдалённому шуму редко проезжающих машин. Дайсуке задумался так сильно, что когда наконец поднёс к губам сигарету, то с удивлением обнаружил, что она успела затухнуть.       — Говорят, что для влюблённых в разлуке единственное утешение — смотреть на Луну. Она одна и соединяет сердца тем, что где бы вы ни были, ваш взгляд всегда пересечётся на её поверхности.       Самурай посмотрел на собеседника и тот тоже повернулся к нему, наконец оторвав взгляд от неба. Дзиген выглядел несколько растерянно, словно его внезапно поставили перед фактом, что все его мысли и чувства всегда были написаны на лбу.       — К чему ты ведёшь?       — Чувство разлуки бывает разным, даже не взаимным.       Самурай пристально вгляделся в лицо Дайсуке и в своей спокойной манере, пронизанной сейчас однако той формой заботы, которую он знал, добавил:       — Ты слишком часто смотришь на луну, Дзиген. Он не смотрит никогда.       Стрелок на мгновение застыл, как вкопанный, и Гоэмон уже было подумал, что перегнул палку, но тут Дайсуке легко усмехнулся. Его горькая улыбка оказалась очень внезапной, но его следующие слова и вовсе не поддались пониманию самурая:       — Открыл Америку. Я это и так знаю. Только это уже не важно.       Заметив недоумённый взгляд напротив, Дзиген издал ещё один смешок и, сумев по новой зажечь затухшую сигарету, посмотрел на огни города.       — Это больше не имеет значения. Больше не имеет… — тихо пробормотал стрелок.       Его задача сейчас — быть рядом с самым дорогим ему человеком и помогать ему со всем, с чем только он может, положив на это всего себя.       Тот факт, что он любил Арсена Люпена Третьего, никак не должен был этому помешать.

***

      — Люпен, что ты ему сказал?       Фудзико кинула взгляд через плечо на два силуэта на балконе, а после повернулась к вору, собиравшему часть из использованного после кражи оборудования назад по сумкам и чехлам.       — О чём ты? — словно вправду не понимая, что имеет в виду девушка, спросил вор, кладя один из тепловизоров на место.       — Не прикидывайся, — тут же раздражённо фыркнула рыжеволосая воровка.       — Я правда не понимаю о чём речь.       Мине цокнула языком, внимательно наблюдая, как Арсен складывает штатив.       — Не может ни один человек на земле так разительно перемениться буквально за сутки. Ещё вчера его можно было класть в наркодиспансер, а теперь Дзиген выглядит так, словно почти ничего и не было. Как он вообще смог протрезветь так быстро?       — Наверное капельницу поставил, — словно обсуждая прогноз погоды, а не медицинское вмешательство, ответил Люпен, склонившийся над очередной сумкой. — Не зря от него так пахнет больницей.       Фудзико удивлённо изогнула бровь. Её вся эта история настораживала и в каком-то смысле не давала покоя. Люди не должны меняться по щелчку пальцев, это просто противоречило здравому смыслу. Однако вот же доказательство: вчера ночью стрелок опять спивался на кухне, но после всего одного разговора с Арсеном ушёл и вернулся лишь сегодня вечером, но уже совершенно другим человеком. От этого воровке становилось жутко.       — Так ты ответишь на вопрос или нет?       — Милая, что ты хочешь от меня услышать?       Люпен усмехнулся, застегнув очередной чехол и выпрямившись во весь рост. В его движениях сквозила привычная простота и даже некоторая лёгкость, но в то же время Фудзико нутром чувствовала, что что-то не так. Толком не было шуток, яркого смеха и даже банально привычных приставаний к ней. Не только Дзиген претерпел за ночь метаморфозы, а может и не только за ночь. Что вообще между ними происходит?       — Я хочу услышать каким образом ты смог за один разговор заставить его поменяться.       Мине пристально посмотрела на вора, но, как только его взгляд встретился с её, она невольно вздрогнула. Холод, обжигающий арктической бездной, на одно неуловимое мгновение скользнул в тёмных глазах, а после испарился, словно ничего там никогда и не было. Такой Люпен начинал нешуточно её пугать.       — Я просто приказал и он послушался. Мы обсудили профессиональную этику и пришли к взаимопониманию. Проблема решена, это я могу гарантировать, так не всё ли равно как?       Последнее предложение показалось Мине фальшивым. Было что-то неестественно прагматичное в таком подходе от человека, иногда по безрассудности не отличавшегося от дошкольника.       — Почему тебя это вообще так тревожит, дорогая?       Фудзико впервые неловко отвела взгляд, обняв руками плечи. Сознаваться не хотелось, но ей попросту было страшно. Власть человека над другим не должна быть безграничной. Подобные же перемены и просто от «приказа»… А если следующей станет она? Неужели этот человек способен жестоко сломить волю и подчинить себе одними только словами?       — Просто беспокоюсь, как бы это не оказалось лишь временным решением до очередного его срыва, — по итогу солгала девушка, высокомерно фыркнув.       — Как я уже сказал: я могу гарантировать, что ничего такого больше не случится. В крайнем же случае…       Арсен глянул на балкон за панорамным окном, на котором продолжали беседовать двое мужчин. Его взгляд невольно скользнул по фигуре с сигаретой в руках и Мине заметила, как холод на мгновение треснул и в чужих зрачках искрой сверкнуло беспокойство смешанное с чем-то неуловимым.       — Луна сегодня красивая, правда? — вдруг ни с того ни с сего спросил Люпен, загадочно улыбнувшись одними уголками губ.