Invisible

Гао Ту был весьма незаметным омегой — из тех, на кого редко задерживается взгляд и чьё присутствие словно растворяется в общем шуме коридоров, улиц и аудиторий. Не то чтобы в нём не было ничего примечательного. Напротив, его запах - тонкий, сдержанный аромат шалфея - был по-настоящему хорош: мягкий, чистый, с едва уловимой терпкостью. В нём не было приторной сладости или навязчивой густоты, свойственной многим омегам. Он не был примитивным, не бил в нос, не требовал внимания - он раскрывался постепенно, если подойти ближе. Но Гао Ту предпочитал, чтобы к нему не подходили слишком близко. У него была, как считал его лучший друг — причём альфа, — прекрасная фигура. Шэнь Шаою не раз говорил об этом с искренним недоумением, словно не понимал, почему сам Гао Ту упрямо этого не замечает. Линия талии, аккуратные бёдра, стройные ноги — всё в нём было гармоничным. Только вот плечи были чуть шире, чем принято ожидать от омеги, и именно это казалось ему самому почти трагическим изъяном. В зеркале он видел не гармонию, а несуразность, не мягкость, а угловатость. Ему казалось, что эта деталь разрушает весь образ, делает его каким-то неправильным, выбивающимся из шаблона. Впрочем, всё, что у него было, он считал обычным. Обычные черты лица, обычный рост, обычный голос. Ничего, что заставило бы оборачиваться. И, если быть честным, его это устраивало. Даже больше — он сознательно к этому стремился. Потому что быть омегой — это всегда значит выделяться. А выделяться — значит привлекать внимание. А внимание часто оборачивается не восхищением, а давлением, ожиданиями, насмешками или навязчивостью. В их мире омег замечали слишком быстро и слишком пристально. Поэтому Гао Ту выбрал для себя иную стратегию — растворяться. Он носил серые, бесформенные свитера, скрывающие линии тела; обычные джинсы, не подчёркивающие ни бёдер, ни ног; очки с простой серой оправой, которые делали его ещё менее запоминающимся. Никаких ярких аксессуаров, никаких акцентов. Его одежда словно говорила за него: «Я здесь, но меня можно не замечать». Он не хотел быть звездой — звёзды светят ярко, но их легко погасить. Он предпочитал быть фоном, тихой тенью среди множества других. Так безопаснее. Так спокойнее. Так легче дышать. Единственным, что по-настоящему выделялось в его жизни, был тот самый друг, о котором невозможно было говорить без особого, почти трепетного оттенка в голосе. Лучший друг. Единственный. Постоянный. Обычно омеги дружат с такими же омегами — это проще, понятнее, безопаснее. В крайнем случае — с бетами, с теми, в чьём присутствии не нужно постоянно ощущать разницу в природе, в запахах, в инстинктах. Так устроено общество, так негласно принято: границы должны сохраняться, роли — соблюдаться, расстояния — выдерживаться. Дружба омеги и альфы всегда вызывала вопросы, косые взгляды, недоверчивые улыбки. Слишком разная у них природа, слишком велика пропасть между ними — небо и земля, огонь и туман. Но Гао Ту словно везло вопреки всем этим негласным правилам. Или, быть может, это была не удача, а судьба, тихо вплетённая в его жизнь так естественно, что он даже не заметил, в какой момент всё началось. Он и сам не мог вспомнить, как именно подружился с этим альфой. Не было яркого события, не было громкого повода — всё произошло будто само собой. Однажды они просто оказались рядом, а потом это «рядом» стало постоянным. Шэн Шаою. Имя, которое в университете знали почти все. Грациозный в каждом движении, словно его тело подчинялось особой, внутренней музыке. Светлый — не только внешне, но и по своей энергии: он будто притягивал к себе взгляды, как солнце притягивает всё живое. В его осанке чувствовалась сталь — спокойная, уверенная, надёжная. Он не повышал голос, не требовал внимания, но внимание само тянулось к нему. Популярный, уважаемый, окружённый людьми, которые хотели быть ближе к его теплу. Он выделялся одним только своим существованием. Стоило ему войти в помещение — пространство менялось. Люди выпрямлялись, улыбки становились шире, разговоры оживлялись. И на этом фоне Гао Ту казался ещё тише, ещё незаметнее. Небо и земля. Иногда Гао Ту ловил себя на мысли, что их дружба выглядит почти абсурдной со стороны. Яркий альфа и тихий омега, который предпочитает держаться в тени. Они действительно были противоположностями — по темпераменту, по манере говорить, по тому, как воспринимали мир. Но именно в этой разнице и скрывалась их особенная связь. Гао Ту понимал одну простую и страшную вещь: без Шаою он, возможно, не выжил бы — не физически, нет. Он бы не выдержал внутренне. Последние четыре года своей жизни он не мог вспомнить без участия Шаою. Ни один важный момент, ни одно падение, ни один маленький успех не обходились без него. Шаою всегда был рядом — словно невидимый каркас, на котором держится хрупкая конструкция. Когда Гао Ту терялся в себе, Шаою умел вернуть его на землю одной короткой фразой. Когда омега застревал в тревожных мыслях, альфа шутил — легко, ненавязчиво, так, что губы сами начинали тянуться в улыбке. Когда становилось по-настоящему тяжело, он не задавал лишних вопросов — просто садился рядом. Иногда этого было достаточно. Он выручал в любую секунду. Без раздражения, без упрёка. Будто это было естественно — откликаться на каждое тихое «можешь?..» Он слушал его бесконечное нытьё — терпеливо, внимательно, будто это были не жалобы, а что-то действительно важное. И Гао Ту всегда поражался: почему? Почему альфа, у которого сотни возможностей и людей вокруг, выбирает тратить своё время на него? Но самое трогательное было даже не в громких жестах поддержки. А в простых, почти бытовых мелочах. Шаою всегда находил время, чтобы поесть вместе с ним. Даже если был занят. Даже если расписание трещало по швам. Он писал короткое сообщение: «Ты ел?» — и если ответа не следовало, появлялся сам. Забирал его с библиотеки, тянул за рукав, усаживал за столик в шумной столовой и следил, чтобы Гао Ту действительно доел. Для кого-то это пустяк. Для Гао Ту — забота, от которой в груди становилось теплее. В его серой, размеренной, почти бесцветной жизни Шэнь Шаою был светлым лучом. Не ослепляющим, не обжигающим — а тёплым, устойчивым, постоянным. Тем светом, к которому можно было повернуться лицом, когда становилось холодно. Жизнь проходила. Она текла своим привычным ритмом, медленно и одновременно стремительно, словно река, уносящая с собой дни и недели, оставляя за спиной лишь слабые всплески воспоминаний. Всё вокруг было пронизано любовью. Спонтанные поцелуи на углу коридора, мимолётные прикосновения, которые оставляли после себя лёгкое тепло, коридоры, полные пар, движущихся вместе, переплетающихся рук и смешавшихся ароматов — запахи духов, кожи, шалфея, сладкого кофе. Разговоры о первом разе, о том, как это было, о том, что волнует и пугает одновременно. Лёгкие ухаживания, подарки, шёпоты и смех — всё это словно течением протекало мимо него, не задевая, не трогая, оставляя Гао Ту в стороне, словно он был прозрачным, незримым элементом этого мира. Сначала его это даже устраивало. Быть незаметным казалось безопасным и удобным: не надо было сталкиваться с чужими ожиданиями, не приходилось отвечать на чей-то интерес. Он мог спокойно жить своей тихой жизнью, растворяясь в серых джинсах и бесформенных свитерах, наблюдать, но не быть вовлечённым. И это чувство давало иллюзию контроля. Но со временем всё стало меняться. Течки становились всё болезненнее, всё ярче ощущались внутренние потребности, которые не находили выхода. Грусть постепенно разъедала его изнутри, оставляя в груди пустоту, тихий холод, который невозможно было скрыть. Он начинал задаваться мучительными вопросами: «Неужели я действительно настолько непривлекателен? Почему никто не замечает меня? Почему я остаюсь один?» Хотелось хоть немного нежности, хоть крошечное проявление заботы, лёгкое прикосновение, которое согрело бы его душу, позволило бы почувствовать, что он существует не только для себя самого. Даже у Шаою была крепкая спина и опора, свой собственный человек, свой энигма — Хуа Юн, про которого он трещал, говорил без устали, делился каждым пережитым мгновением, радостью и заботой. Это, возможно, и было основой их крепкой дружбы. Оказалось они оба пассивны. Очередной праздник любви стал для него пределом. Всё вокруг — атмосфера нежности, повсюду парные объятия, шёпоты, смех, аромат духов и феромонов, легкая дрожь чужих тел — лишь усиливало внутреннее напряжение. Приближающаяся течка добивала его, как невидимый, неумолимый груз. Он чувствовал, как желание, долгие месяцы скрываемое и подавляемое, рвётся наружу. Оно стало невыносимым, охватывающим разум, затмевающим рассудок. Сильное, непреодолимое желание хотя бы на одну ночь испытать то, что другие ощущают постоянно: страсть, близость, любовь. Пора было лишиться позорного звания девственника, которое тяготило его душу, как камень в груди. Трезвый, осторожный мозг пытался весь день остудить эту мысль, отгонять её логикой и рассудком. Он метался между выбором, между страхом и желанием, искал повод отложить, отговорку, объяснение. Но вечер наступил, и Шэнь Шаою, как будто угадав его состояние, оказался у него в комнате. Взгляд альфы был привычно уверенным, но в этот раз в нем Гао Ту увидел нечто большее — ожидание, готовность выслушать. Он понял, что медлить больше нельзя. — Я устал, Шаою. Хочу хоть разок почувствовать себя омегой. Провести течку с альфой. Хочу свой первый раз, — слова вырвались наружу, дрожащие, но решительные. Альфа вздрогнул, потом рассмеялся, но смех был коротким и осторожным: — Эй, эй, эй, стой, Туту. У меня уже есть свой член в жопе. И я предпочитаю такое. Тебе не могу помочь, даже при нашей дружбе. Но тишина, которая последовала, и решительный взгляд Гао Ту дали понять всю серьёзность его намерений. Шутки закончились. Всё стало предельно ясно — это не каприз, не мимолётное желание, а настоящая потребность, которую невозможно игнорировать. Альфа посмотрел на него внимательно, будто оценивая глубину его решимости, потом слегка кивнул: — Хмм… Гао Ту, ты умеешь удивлять. Хорошо, ладно. — Что мне делать? Ты поможешь мне найти альфу? — глаза Гао Ту, увеличенные линзами очков, блестели надеждой, почти умоляли. — Куда я сбегу? Конечно, Туту, — ответил Шаою, его улыбка стала мягче, поддержка чувствовалась во всём. — Спасибо, спасибо, спасибо, Шаою, — слова вырвались нескончаемым потоком, а сердце Гао Ту билось с облегчением и радостью. В этот момент он понял, что рядом с ним есть человек, готовый понять, поддержать и стать опорой, когда она так нужна. — Сперва меняем стиль. Тебе нужно одеться по-особенному, Гао Ту. Я взглянул на друга с мольбой, сердце колотилось быстрее обычного, ладони слегка потели: — Это обязательно? Мне будет некомфортно… — Ты всё ещё хочешь провести свой первый раз? — последовал вопрос, полный лёгкой насмешки, но с глубокой серьёзностью в глазах. Я кивнул, без слов подтверждая. — Тогда обязательно. Это же клуб, бро. В твоих свитерах туда не пустят. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как смешиваются страх и возбуждение. Перерыл весь шкаф, перебирая вещи одну за другой, ощущая, как каждая ткань и каждая складка напоминает мне о том, что этот момент неизбежен. Я подвинулся к самому верху, к полке, где хранились почти забытые вещи. Да уж… отчаянные времена требовали отчаянных решений. Я знал, что меня там ждёт, что впереди будет что-то новое, незнакомое, заставляющее сердце биться сильнее. Но стыд перекрывал разум, создавал тяжёлую преграду между мной и действием. Шаою смотрел на меня скептически, слегка покачивая головой, будто предугадывал каждое моё колебание. Из тёмного пакета вывалилась бордовая рубашка с длинными завязками и объёмными рукавами, ткань мягко струилась и переливалась при слабом свете комнаты. Лицо моё покраснело, даже щеки горели от внезапного смущения. Шаою присвистнул, едва сдерживая восхищение: покупка, сделанная во время течки, была абсолютно спонтанной, но идеально подходила моменту. — Надень быстро, — наставлял он, слегка раздражённо, но с лёгкой улыбкой. — Нам ещё тебя красить. Мысленно я уже проклинал всю эту затею, прокручивал тысячу оправданий, почему это плохая идея, почему я не готов. Но выбора не было. Медленно, с осторожностью, я надел рубашку, чувствуя, как ткань мягко облегает тело, завязки переплетаются между пальцами, а широкие рукава колышутся при каждом движении. — Гао Ту, — Шаою не скрывал восхищения, — я же говорил, что фигура у тебя просто отпад. Это невероятно. Боже, все альфы твои. Я посмотрел в зеркало, и сердце ёкнуло. Бордовая атласная рубашка при свете лампы переливалась, создавая мягкие, теплые блики. Рукава вились, завязки подчёркивали тонкую талию, открывая взгляд на крепкие ягодицы, на линию, которая раньше казалась мне слишком неприметной. Всё это смотрелось… весьма привлекательно, почти опасно красиво, как будто отражение в зеркале стало отдельным существом, готовым заворожить. Лёгкий макияж дополнял образ, гармонично сочетаясь с оттенком рубашки, подчёркивая глаза и губы. Но очки я оставил, несмотря на все уговоры Энигмы и Шаою. Они давали мне чувство привычного контроля, опору в этом новом образе. Всю дорогу я взволнованно тер края рубашки, едва справляясь с дрожью пальцев и волнением, которое бурлило внутри. Каждое движение казалось важным, каждая деталь — значимой. Это был момент, который я давно ждал и одновременно боялся, и рубашка, отражение в зеркале, лёгкий макияж — всё это делало его ещё более реальным и одновременно пугающе интимным. Громкая музыка грохотала так, что казалось, вибрации проникали в саму кость. Разноцветные световые эффекты рассеивались по всему клубу, сменяя друг друга с бешеной скоростью, отражались в стеклянных поверхностях и переливались на мокрых от пота телах. Алкоголь, феромоны, сигареты — всё это смешалось в воздухе, создавая почти убийственный запах, который давил на голову и одновременно возбуждал чувства. Каждый вдох отдавался лёгким головокружением, сердце билось быстрее, а лёгкие словно пели от насыщенности атмосферы. Взгляды сковывали и напрягали, как будто каждый посетитель клуба наблюдал за ним, оценивал его, искал слабые места. Он уже пожалел о том, что пришёл, не один раз, а сотню. Но было поздно: шаги возвращаться назад не существовало, поток людей утащил его в самую гущу. Третий алкогольный коктейль медленно действовал, смягчая внутренние сомнения, разгоняя робость, слегка размывая границы привычного. Тело разогревалось, кожа ощущала жар, будто в комнате царила собственная маленькая печь. Открытые ключи рубашки, о которых он сначала стеснялся и переживал, постепенно перестали казаться проблемой. Они стали пустяком, мелкой деталью в этом вихре музыки, света и тел. С каждым шагом, с каждым движением появлялось всё больше желания избавиться от стеснения, снять и выбросить рубашку, позволить себе раствориться в ритме, в танце, в ощущении свободы. Танцпол манил его словно магнит, приглашающий к безумной, опасной, но невероятно притягательной близости движения. Ища взглядом официанта, чтобы заказать очередной коктейль или просто найти точку опоры в этом хаосе, он вдруг наткнулся на глаза с хищным разрезом. Незнакомый альфа, взгляд которого был проницателен и цепкий, буквально поглощал его, не отпуская ни на секунду. Этот взгляд не был дружелюбным или нейтральным — он был плотным, тёплым, опасным и притягательным одновременно, и в тот момент Гао Ту почувствовал, как кровь стынет и одновременно бурлит в венах. В клубе, среди огней, запахов и музыки, этот взгляд стал центром его внимания, притягивая всё тело и разум к тому, что он ещё не до конца понимал, но уже не мог игнорировать. Танцпол казался бездонной пропастью света и тел, и Гао Ту шагнул в неё, словно растворяясь в ритме музыки. Музыка била в грудь, заставляя кровь пульсировать сильнее, а разноцветные огни обвивали тело, подчёркивая каждое движение. Он чувствовал, как взгляд незнакомого альфы не отпускает его, как будто тянет за собой невидимыми нитями. Сначала это было странно — ощущение, что кто-то следит за тобой так пристально, почти проникает внутрь мыслей. Но постепенно в этом появилось что-то манящее, возбуждающее. Его тело отзывалось на каждое движение, на каждый отблеск света, на легкую вибрацию музыки. Он позволил себе забыть о скованности, о стыде, о рубашке, которая теперь уже казалась частью игры, частью маски. Альфа шагнул навстречу, без слов, плавно, уверенно, словно не нарушая ритм музыки, но при этом приковывая внимание Гао Ту к каждому своему движению. И тут в его сознании что-то щёлкнуло — чувство, которое долгое время было спрятано за страхом и стеснением, взорвалось. Горячая волна желания и любопытства прокатилась по всему телу, от головы до кончиков пальцев. Гао Ту почувствовал, как границы между ним и чужим телом начинают стираться: лёгкое прикосновение руки альфы к его плечу вызвало дрожь, запахи смешались, дыхания ускорились. Всё вокруг стало фоном — клуб, свет, музыка — всё исчезло, остался только взгляд, касание, дыхание. Держась за руку, они пробирались через плотную, шумную толпу людей, которая, казалось, двигалась против них, но всё же расступалась, уступая путь их решимости. Сердце Гао Ту билось безудержно, так, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Каждое касание, каждый лёгкий толчок тела другого человека отдавался у него в ушах и по спине, вызывая одновременно тревогу и возбуждение. Они шли сквозь клуб, где свет мигал, музыка гремела, запахи смешивались — алкоголь, феромоны, сигаретный дым, пот — всё это кружило вокруг, но для Гао Ту существовал только один центр, одно дыхание, одно прикосновение — его альфа. Всю дорогу они не отпускали друг друга. Гао Ту ощущал, как пальцы его сжимают руку альфы, а взгляд упорно ищет поддержки, а альфа отвечал тем же, не отводя глаз, крепко удерживая, словно обещая, что всё будет безопасно. Их поцелуи продолжались беспрерывно: Гао Ту неумело, неуверенно, почти робко, пробуя новые ощущения, а альфа с запахом ириса — насыщенным, сладковато-тёплым, диким и притягательным — неистово, страстно, оставляя после себя пылающее тепло и возбуждение, которое разгорало внутри Гао Ту. Каждое прикосновение губ, каждое лёгкое скольжение языка казалось взрывом, огнём, и он терялся в этом, забывая обо всём вокруг, кроме их дыхания и пульса. Когда они добрались до лифта, пространство стало пустым, замкнутым, защищённым от посторонних глаз и шума. Там, среди приглушённых звуков двигателя и мягкого света ламп, поцелуй продолжился с ещё большей интенсивностью. Руки Альфы скользили по спине Гао Ту, слегка дрожащие пальцы сжимали его талию, а сердце Гао Ту колотилось так, что казалось, что оно слышно всем этажом. Лифт дошёл до нужного этажа, и пустой коридор открыл перед ними дверь квартиры. Еле дрожащими руками альфа открыл её и сразу же, не раздумывая, набросился на Гао Ту. Нежность, страсть, желание — всё это накрыло их с головой, слилось в один вихрь эмоций, в котором больше не было места страху или сомнениям. Гао Ту терялся в этой волне, позволяя себе быть ведомым, впервые полностью доверившись другому. Они стояли в прихожей, дыша друг другу в лицо, губы всё ещё переплетались, руки скользили по одежде, по волосам, по телу. Мир за дверью квартиры перестал существовать; осталась только эта мгновенная, непрерывная близость. И в глубине сознания Гао Ту пробежала лёгкая дрожь — дрожь от предвкушения, от тепла, от того, что сейчас всё будет впервые, впервые для него по-настоящему, впервые так, как он сам этого хотел. В этот момент он понял: больше нет пути назад. Всё, что было раньше — страхи, сомнения, застенчивость — осталось в клубе. Здесь, среди их поцелуев и дыхания, он стал настоящим, свободным и живым. И где-то глубоко внутри зародилось ощущ ение, что эта ночь станет началом чего-то большего, чего-то, что перевернёт его представление о себе и о мире. Утро. Свет мягко, но настойчиво падал в глаза, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы. Гао Ту медленно проснулся, ощущая, как сознание возвращается к нему вместе с теплом, которое окутывало всё тело. Первым, что он почувствовал, были тяжёлые руки, покоящиеся на его талии — крепкие, уверенные, словно удерживающие даже во сне. Это ощущение оказалось неожиданно приятным и в то же время смущающим. При солнечном свете разглядеть альфу было легче, чем в мерцающем клубном полумраке. Теперь его черты были чёткими, почти резкими: острые линии лица, хищный разрез глаз, нос с лёгкой горбинкой, придающий профилю особую выразительность, тонкие розовые губы. Очень мягкие, пронеслось в голове у Гао Ту, и от этой мысли он смутился ещё сильнее. Воспоминания о ночи вспыхивали короткими, яркими кадрами — прикосновения, поцелуи, горячее дыхание, сбивчивый шёпот. С каждым всплывающим образом лицо омеги краснело всё больше и больше, и он упрямо уткнулся взглядом в подушку, словно это могло скрыть его мысли. Запах шалфея, смешавшийся с ирисом, всё ещё витал в воздухе, окутывая их мягким облаком. Это сочетание казалось странно гармоничным — терпкая свежесть и сладковатая глубина. Аромат приятно грел душу, создавая ощущение уюта, почти домашнего тепла. Он смотрел и смотрел на альфу, не в силах отвести взгляд. Красивый. Без сомнений, красивый. Даже сейчас, во сне, с чуть растрёпанными волосами и расслабленным выражением лица, он выглядел уверенно и притягательно. И всё же в груди Гао Ту шевельнулась тихая, болезненная мысль: это всего лишь одна ночь. Он понимал это с самого начала. Ему понравилась лишь маска — тот образ, который он придумал и создал накануне. Бордовая рубашка, лёгкий макияж, уверенный взгляд, которого на самом деле в нём не было. Его обычный, неприметный вид в серых свитерах и очках вряд ли привлёк бы такого альфу. Эта мысль слегка кольнула, но не разрушила момента. Уходить не хотелось. Тело не желало покидать это тепло, эти объятия, этот покой. Зверь в груди, который обычно тревожно ворочался, сейчас ощущал редкий комфорт. Он будто притих, устроился поудобнее, наслаждаясь безопасностью и близостью. Лёжа в этих объятиях, Гао Ту неожиданно поймал себя на странном ощущении — он чувствовал себя дома. Не в комнате, не в квартире, а именно в этих руках, в этом смешанном запахе, в тишине утра после бурной ночи. И от осознания этого стало одновременно тепло и страшно. Нужно уходить сейчас. Эта мысль вспыхнула резко и болезненно. Чем дольше он останется, тем тяжелее будет потом. Он это понимал слишком хорошо. Осторожно, стараясь не разбудить, Гао Ту попытался убрать тяжёлую руку со своей талии. Это оказалось не так сложно, как ощутить холод комнаты в тот момент, когда объятия исчезли. Тепло мгновенно сменилось пустотой, и омега тихо, едва слышно заскулил, сам того не заметив. Матрас тихо скрипнул, когда он сел. И тут же поясницу и задний проход пронзило током боли — резкой, тянущей, напоминающей о прошедшей ночи. Тело отзывалось на каждое движение, и воспоминания вспыхнули вместе с этим ощущением. Он закусил губу, собираясь встать, но не успел. Его поймали за руку. Сильные пальцы сжали запястье и резко, но не грубо, потянули обратно. В следующее мгновение его снова прижали к тёплому телу. — Гао Ту, не пытайся сбежать. Дай насладиться моментом. Сердце забилось так сильно, что он испугался — как это? Омега растерянно взглянул на альфу. Тот всё ещё лежал с закрытыми глазами, будто говорил во сне, но хватка была уверенной. — Разве мы знакомы? — голос Гао Ту прозвучал тише, чем он ожидал. — Нет. Совсем нет. Позволь себя представить, — альфа открыл глаза, и тёмные омуты взгляда будто прожгли его насквозь. — Шэнь Вэнлань. — А… А я… — он не успел закончить фразу, потому что его нагло поцеловали. Но поцелуй оказался не требовательным, а нежным, мягким, почти трепетным. Когда альфа отстранился, на его лице появилась улыбка, сглаживающая всю резкость черт, делая их теплее. — А ты Гао Ту. Прекрасный омега. Самый прекрасный из всех, что я видел. Щёки омеги вспыхнули. — Ты меня ведь не знаешь. Ты влюбился только в мою внешность. А обычно я выгляжу… не так красиво. Альфа тихо усмехнулся, но без насмешки. — Гао Ту, ты и в своих серых свитерах самый лучший для меня. Вчера отличалась только уверенность. Одна рубашка не меняет человека до неузнаваемости. Ты самый прекрасный омега в этом мире. Твои большие глаза — лучшее, что я видел. Твои губы — самое вкусное, что я пробовал. Твоя улыбка — причина, по которой я просыпаюсь каждый день. Ты прекрасен и внешне, и внутри. — Откуда ты… — Три года назад. Библиотека. Я был убит сессией, сидел, уткнувшись в конспекты. Все проходили мимо, кто-то жалел, кто-то смеялся. Ты ничего не сказал. Просто мягко улыбнулся и оставил мне белый чай. Память дрогнула. Смутный силуэт, чашка, неловкая улыбка… — Я влюбился тогда. Сразу. Ты был таким нежным и закрытым. И этот Шэнь Шаою — гадина — всё время ходил с тобой. Я думал, вы встречаетесь. Но в этом году узнал, что он любит энигма, а не омег, и решил действовать. Он говорил спокойно, будто давно готовил эту речь. — Я оставлял шоколадки на твоём столе. Ты их не замечал. Пытался подойти — ты исчезал. Всегда ускользал. А вчера… я пришёл к другу в клуб, чтобы пропить и проныть о том, что никогда не решусь подойти к тебе. И тут ты вошёл. Уверенный. В бордовой рубашке. Вэнлань улыбнулся чуть шире. — Я влюбился ещё сильнее. А запах шалфея… Боже. Я просто не смог сдержаться. Он осторожно провёл пальцами по щеке Гао Ту, уже без напора, почти бережно. — Так что теперь ты мой омега, Гао Ту. Слова повисли в воздухе. Но в них не было приказа — только уверенность и тепло. Гао Ту замер. В груди что-то дрогнуло, разлилось мягким теплом. Всё, что казалось случайностью, вдруг обрело смысл. О боги.