Клятва

Золотистое поле колыхалось под мягким летним ветром, словно бескрайнее море. Высокая трава щекотала коленки, а воздух был пропитан запахом нагретой земли и полевых цветов. Двое мальчишек стояли в самом центре этого безмятежного мира, и казалось, что время для них просто остановилось. Семилетний Лололошка, с растрепанными каштановыми волосами и глазами, в которых отражалось всё небо, изо всех сил обнимал своего лучшего друга. Он прижимался так крепко, будто пытался срастись с ним, не давая ни единому шансу на разлуку. — Дилан, я клянусь! — звонкий голос мальчика дрожал от детской искренности. — Что бы ни случилось, куда бы нас ни увезли родители... я тебя никогда-никогда не забуду! Слышишь? Мы всегда будем вместе! Дилан, который уже тогда старался казаться старше и серьезнее, стоял, неловко опустив руки. Его щеки залил румянец, и он недовольно поморщился, хотя и не пытался отстраниться. — Хватит уже, Ло... — проворчал он себе под нос, стараясь скрыть, как сильно у него колотится сердце. — Душно же. И вообще, мы просто переходим в разные школы в следующем году, а не на Луну улетаем. Прекрати нести чепуху, дурак... Но, несмотря на ворчание, Дилан всё же на секунду прижал Ло к себе в ответ. Коротко, почти незаметно. Клятва была дана. И поле стало её единственным свидетелем. ****** Щелчок. Мерный, раздражающий звук капающей воды где-то в конце коридора. Дилан сидел на жестком пластиковом стуле, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. Вместо золотистого поля перед его глазами теперь была выцветшая линолеумная плитка. Вместо запаха цветов — удушливый, стерильный аромат антисептика и лекарств, который, казалось, пропитал его одежду насквозь. Прошло десять лет. Им было по семнадцать. И всё должно было быть иначе. Вчера они смеялись, обсуждая планы на лето. Сегодня Дилан стоял у края дороги, глядя на искореженный металл и мигающие синие огни скорой помощи. Он помнил, как звал его. Помнил, как кричал имя, которое застряло в горле горьким комом. Дверь реанимации была закрыта уже несколько часов. Дилан был здесь один. Родители Ло были в другом городе и отчаянно пытались добраться до больницы, но сейчас единственным человеком, который разделял эту тишину с Лололошкой, был он. Дилан поднял голову и посмотрел на свои руки. На них еще остались следы вчерашней пыли, а в голове эхом проносились слова десятилетней давности: «Я тебя никогда-никогда не забуду...» — Ты обещал, Ло, — прошептал Дилан в пустоту коридора. Его голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип. — Ты обещал не забывать. Так почему ты сейчас там, где я не могу до тебя дотянуться? Он ненавидел больницы. Ненавидел это бессилие. Он был готов отдать все свои знания и все деньги мира, лишь бы снова оказаться в том поле. Лишь бы снова услышать то глупое, детское обещание. Где-то за дверью запищал прибор, и Дилан вздрогнул, впиваясь взглядом в матовое стекло. — Не смей умирать, — прошипел он, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая, обжигающая слеза. — Слышишь? Я не разрешал тебе забывать. Мир вокруг продолжал жить своей жизнью, врачи проходили мимо, не глядя на бледного подростка в углу. Дилан оставался единственным стражем у этой невидимой границы между жизнью и смертью. Он ждал. Потому что больше ничего не оставалось. Потому что клятвы, данные в поле, не имеют срока годности. Тишина коридора была нарушена тяжелым скрежетом открывающейся двери. Дилан вскочил так резко, что стул под ним едва не перевернулся. Из реанимационного блока вышел врач — немолодой мужчина с усталыми глазами, который на ходу снимал одноразовую маску. Его лицо не выражало ни радости, ни горя, лишь бесконечную профессиональную измотанность. — Вы... родственник? — негромко спросил доктор, изучая бледного до синевы подростка. — Друг. Я его лучший друг, — голос Дилана дрогнул. — Что с ним? Он жив? Врач вздохнул и подошел ближе, положив руку на папку с историей болезни. — Физически он стабилизировался. Кризис миновал, жизни больше ничего не угрожает. Мы зашили раны, внутренние кровотечения остановлены. Он крепкий парень, раз выжил в такой мясорубке. Дилан почувствовал, как огромный камень, давивший на грудь всё это время, сдвинулся на миллиметр. Он привалился к стене, чувствуя, как слабеют ноги. — Слава богу... можно к нему? — Погодите, — доктор остановил его жестом. В его взгляде появилось нечто, заставившее Дилана снова напрячься. — Есть осложнения. Черепно-мозговая травма была очень серьезной. Удар пришелся на отделы, отвечающие за долговременную память. Мир вокруг Дилана снова начал вращаться. — Осложнения? О чём вы? — Амнезия, молодой человек. Причем почти полная. Он пришел в себя десять минут назад. Он не знает, как его зовут. Не узнает имена родителей, которые мы ему назвали. Он не помнит, где учился, где живет... для него мир сейчас — это чистый лист. Полная пустота. Дилан почувствовал, как холод пробирается под кожу. «Никогда-никогда не забуду». Детский голос в голове прозвучал как издевка судьбы. — То есть... он совсем ничего не помнит? — прошептал он. — Ни детства? Ни того, что было вчера? — Почти ничего, — врач сделал паузу, и на его лице промелькнуло недоумение. — Но есть одна странность. Случай крайне редкий. Несмотря на то, что он забыл собственное имя, он всё время повторяет одно и то же слово. Имя. Дилан замер, боясь дышать. — Он зовет Дилана, — продолжил доктор. — Когда мы спросили, кто это, он смог объяснить. И это имя — единственная нить, которая связывает его с реальностью. Похоже, ваше присутствие в его сознании отпечаталось глубже, чем его собственная личность. Он помнит только вас. В ушах у Дилана зашумело. Та самая клятва, над которой он ворчал в поле... Она оказалась сильнее смерти, сильнее законов медицины и сильнее самого времени. Лололошка забыл весь мир. Забыл солнце, поле и самого себя. Но он не забыл его. — Я могу войти? — голос Дилана был едва слышным, но в нем звучала сталь. Врач кивнул и отступил в сторону. — Идите. Возможно, вы — единственный человек, который сможет вернуть его из этого тумана. Дилан медленно подошел к двери палаты. Его рука задрожала на дверной ручке. Он всю жизнь считал себя скептиком, не верил в судьбу и магию слов, но сейчас, стоя на пороге, он понял: Ло сдержал свое обещание. Даже когда его разум разбился на осколки, самый главный из них — с именем «Дилан» — остался цел. Он толкнул дверь. В палате было полутемно, пахло лекарствами. На кровати, опутанный проводами и датчиками, лежал Лололошка. Его голова была забинтована, а лицо — пугающе бледным. Услышав звук шагов, он медленно повернул голову. Его взгляд, прежде всегда ясный и живой, теперь был затуманенным и потерянным. Он смотрел на Дилана несколько секунд, мучительно пытаясь осознать, кто перед ним. А потом... его губы дрогнули. — Дилан? — голос Ло был слабым, как шелест листвы. — Ты... пришёл? В этот момент Дилан понял, что готов нести этот груз. Даже если Ло больше никогда не вспомнит ничего другого, Дилан будет помнить за двоих. Он подошёл к кровати и крепко, но осторожно сжал холодные пальцы друга. — Я здесь, Ло. Я здесь. И я тебя тоже никогда не забуду. Дилан на неслушающихся ногах подошёл к кровати и тяжело опустился на стоящий рядом стул. Силы, которые всё это время подпитывали его — адреналин, страх, злость на несправедливость — вдруг разом иссякли, оставив после себя лишь звенящую, серую пустоту. Ло смотрел на него. В этих глазах не было привычного озорства, не было общих шуток или воспоминаний о вчерашнем дне. Там было только узнавание самого образа, имени, которое застряло в его израненном сознании как последний выживший маяк после кораблекрушения. — Дилан... — снова прошептал Ло, неуверенно пошевелив пальцами в руке друга. — Ты... почему ты плачешь? Этот вопрос стал последней каплей. Дилан, который всегда гордился своим ледяным спокойствием, который ворчал на Ло за излишнюю эмоциональность, вдруг почувствовал, как в груди что-то с оглушительным треском лопнуло. Он резко наклонился вперед, упираясь локтями в колени и пряча лицо в ладонях. Сначала вырвался только судорожный, рваный вздох, а затем его плечи начали мелко дрожать. И через секунду палата наполнилась звуком, который Ло никогда не слышал от него — надрывным, отчаянным плачем. Дилан ревел. Взахлеб, некрасиво, по-настоящему. Он плакал от дикого ужаса, который пережил на той обочине. От невыносимой боли за своего друга, чей мир в одно мгновение превратился в пепел. И от этой проклятой клятвы, которую этот дурак умудрился сдержать даже ценой собственной памяти. — Ты... ты идиот, Ло, — выдавил Дилан сквозь рыдания, его голос превратился в надтреснутый хрип. — Какой же ты идиот... Зачем ты всё забыл? Как ты мог... Слёзы обжигали лицо, капали на больничное одеяло. Дилану было плевать, что его могут услышать врачи, плевать, что он выглядит слабым. В этот момент он оплакивал их общее детство, их шутки, их планы на жизнь — всё то, что Ло стер из себя в момент удара. Ло, не понимая причины этой истерики, но чувствуя невыносимую печаль, исходящую от человека перед ним, медленно, с трудом поднял руку. Его пальцы, всё ещё обклеенные датчиками, неуклюже легли на растрепанные волосы Дилана. — Не плачь, — тихо сказал Ло. В его голосе не было памяти, но была та самая инстинктивная нежность, которую нельзя убить никакой аварией. — Дилан, пожалуйста. Я же здесь. Я тебя помню. Дилан поймал его руку и прижал её к своему лицу, содрогаясь от нового приступа рыданий. Он чувствовал биение пульса Ло под своей ладонью. — Ты помнишь только меня... — прошептал Дилан, захлебываясь слезами. — Но я... я буду помнить за нас двоих. Я всё тебе верну, слышишь? Я не дам тебе потеряться в этой пустоте. Он сидел там, согнувшись пополам, сжимая руку единственного человека, который забыл всё на свете, кроме его имени. И в этом стерильном полумраке больничной палаты их старая клятва из далекого солнечного поля зазвучала с новой, сокрушительной силой. Дилан больше не ворчал. Теперь он сам давал обещание, которое не имел права нарушить. Когда Дилан вышел из дверей больницы, ночной воздух — колючий и резкий — ударил ему в лицо, заставляя перехватить дыхание. Огни города расплывались в нечеткие пятна. Дилан шёл по пустому тротуару, не разбирая дороги, а слезы всё еще застилали глаза, обжигая щеки и капая на куртку. Он не вытирал их. В этом не было смысла. Всё, что он так долго строил внутри себя — стены, холодность, логику — рухнуло, превратившись в руины под тяжестью одного-единственного шепота: «Дилан?». Каждый шаг давался с трудом. Мысли роились в голове, как встревоженные насекомые. Доктор сказал, что Ло — «чистый лист». Это означало, что когда его выпишут, он вернется в мир, где всё будет ему враждебным. Своя комната покажется ему чужой коробкой. Собственные родители — незнакомцами. Даже его любимые вещи будут просто грудой бессмысленного пластика и ткани. Дилан остановился под тусклым светом фонаря и закрыл глаза, сжимая кулаки. «Он боится», — подумал Дилан, и эта мысль отозвалась резкой болью в сердце. — «Он не помнит себя, но он помнит меня. Я — его единственный якорь. Если я оставлю его одного в том доме, который он не узнает, он окончательно потеряется». Именно тогда, среди пустой улицы и холодного ветра, в голове Дилана созрело решение. Оно не было логичным или рациональным. Оно было единственно возможным. — Я не отдам тебя им, — прошептал он в темноту, и его голос, сорванный от плача, прозвучал пугающе твердо. — Я не оставлю тебя среди чужих людей, даже если они называют себя твоей семьей. Дилан представил, как Ло сидит на больничной койке, напуганный и одинокий. И понял: он не допустит, чтобы Ло когда-либо снова чувствовал этот страх. «Я заберу его к себе», — эта мысль вспыхнула, как сигнальный огонь. — «Моя квартира, моя жизнь — теперь это и его жизнь. Я сам буду его памятью. Я буду рассказывать ему, кто он такой, пока он снова не найдет себя. Я создам для него мир, где нет этой пустоты». Он знал, что будет сложно. Что родители Ло могут быть против, что врачи будут говорить о «реабилитационных центрах». Но Дилану было плевать. Клятва, данная в детстве, только что обрела свою окончательную форму. Ло сдержал слово и не забыл Дилана. Теперь Дилан сделает всё, чтобы Ло никогда не пожалел об этом. Дилан вытер слезы рукавом и ускорил шаг. Дома он первым делом начнет освобождать место. Он уберет лишние вещи, подготовит комнату, купит всё самое необходимое. Он станет для Ло всем: памятью, защитой, целым миром. Пустота больше не пугала его. Потому что теперь у него была цель. Дилан шел домой, и с каждым шагом его решимость крепла. Он больше не был тем ворчливым мальчиком из поля. Он был человеком, который собирался вернуть другу жизнь, даже если для этого придется переписать всю вселенную заново. Колокольчик над дверью небольшого уютного кафе звякнул, извещая о позднем посетителе. За стойкой, протирая бокалы, стоял Ричард. Услышав звук, он привычно поднял голову, готовый выдать дежурную улыбку, но та мгновенно застыла у него на губах. В дверях стоял Дилан. Растрепанный, с покрасневшими глазами и бледным лицом, на котором всё ещё поблёскивали дорожки от слез. Он выглядел так, будто только что прошел через ад и не до конца из него выбрался. — Дилан? — Ричард отложил полотенце и быстро вышел из-за стойки. — Эй, что случилось? Ты сам не свой. На тебе лица нет. Дилан не ответил сразу. Он дошел до бара и тяжело рухнул на высокий стул, закрыв лицо руками. Его плечи снова начали мелко вздрагивать. Ричард, понимая, что другу сейчас не до меню, просто налил ему стакан воды и молча пододвинул поближе. — Он... он очнулся, Рич, — наконец выдавил Дилан. Его голос был сиплым и надтреснутым. — Это же хорошо! — Ричард облегченно выдохнул. — Ты же этого и ждал! Значит, Ло поправится? Дилан поднял голову, и Ричард содрогнулся от боли, застывшей в его взгляде. — Он не поправится, — Дилан ударил кулаком по столешнице, но не со злости, а от бессилия. — Физически — да. Но его памяти больше нет. Доктор сказал, что это полная амнезия. Он не знает своего имени, не знает родителей, не знает, как держать ложку... Он — чистый лист, понимаешь? Всё, что мы прожили, всё, что он любил — всё стёрто этим чёртовым ударом! Ричард замер, не зная, что сказать. Стерильная тишина кафе стала давить на уши. — Но самое страшное не это, — Дилан схватил стакан воды, но так и не отпил, просто сжимая его до побеления костяшек. — Он помнит одно. Одно-единственное имя во всей этой пустоте. Моё. Он звал меня, Рич. Он забыл себя, но не забыл меня. Та клятва в детстве... он её сдержал. Даже когда мозг отключился, его сердце оставило меня внутри. Ричард прислонился к полкам с напитками, глядя на друга с глубоким сочувствием. — И что ты теперь собираешься делать? Родители Ло... они же заберут его домой. — Нет! — Дилан резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул фанатичный, решительный огонь. — Я не отдам его. Как они могут быть его родителями, если для него они — незнакомцы с улицы? Представь, каково это — проснуться в мире, где тебя все трогают, все называют «сыном», а ты не чувствуешь к ним ничего! Я — единственный, кого он узнал. Единственный, кто дает ему покой. Дилан подался вперед, вглядываясь в Ричарда, словно ища поддержки. — Я заберу его к себе, Рич. Я уже всё решил. Как только его выпишут, он поедет ко мне. Я переоборудую комнату, я буду с ним двадцать четыре часа в сутки. Я сам стану его памятью. Я буду рассказывать ему про нас, про него самого... шаг за шагом. Я вытащу его из этого тумана. — Дилан, это огромная ответственность, — тихо заметил Ричард. — Тебе всего семнадцать. Ты понимаешь, на что подписываешься? Это не просто уход, это... вся твоя жизнь теперь будет принадлежать ему. — Она и так ему принадлежит, — отрезал Дилан. — С того самого момента, как я увидел его на той дороге. Если я его оставлю — я предам его. А он меня не предал. Он сохранил мое имя, когда всё остальное исчезло. Дилан наконец отпил воды, и его руки перестали дрожать. Решение, высказанное вслух, окончательно превратилось в гранитную плиту. — Мне плевать, что скажут органы опеки или врачи. Я его не брошу. Он вернется ко мне, Ричард. И мы начнем всё заново. С первого слова, с первой прогулки. Я верну ему его жизнь, даже если мне придется для этого разорвать свою в клочья. Ричард смотрел на друга и понимал: спорить бесполезно. В Дилане проснулась такая сила, которая сворачивает горы. Бармен кивнул и положил руку на плечо друга. — Значит, будем возвращать Ло вместе, — просто сказал Ричард. — Если тебе что-то понадобится — любая помощь, деньги, место — ты знаешь, где я. Дилан впервые за вечер благодарно кивнул. Он допил воду и встал. Впереди была долгая подготовка и тяжелая борьба, но он больше не чувствовал себя потерянным. Он знал, что делает. Он шел спасать свою единственную память. Ночной холод уже не казался Дилану враждебным. Напротив, он помогал сосредоточиться, выветривая остатки паники и слез. Каждый шаг в сторону дома теперь был частью четкого алгоритма. Если Дилан что-то и умел делать безупречно, так это структурировать хаос. А жизнь Лололошки сейчас была самым большим хаосом во вселенной. Дилан шёл по знакомым улицам, но его взгляд был направлен внутрь себя. Перед мысленным взором уже разворачивался план его небольшой квартиры. «Так, гостиная», — рассуждал он, прокручивая варианты. — «Там слишком много моих железок. Провода, системники, запчасти... Всё это нужно убрать. Ло может запутаться или споткнуться, а ему сейчас нельзя падать. Всё лишнее — в кладовку или на балкон». Он представил свою спальню. Она была типично «дилоновской»: темные шторы, минимум мебели, функциональность превыше всего. «Слишком мрачно», — Дилан нахмурился. — «Доктор сказал, что ему нужны положительные стимулы. Нужно больше света. И цвета. Ло всегда любил... что он любил? Голубой. Отражение неба. Нужно купить новые шторы. И плед. Мягкий, чтобы ему было уютно». Дилан остановился у витрины закрытого мебельного магазина, вглядываясь в образцы интерьеров, но видел лишь пустую комнату, которую ему предстояло наполнить смыслом. «Его вещи. Я заберу их из его дома. Его любимую толстовку, его книги... даже если он их не помнит, запахи и текстуры могут помочь мозгу восстановиться. Я поставлю его стол рядом со своим. Чтобы, когда он просыпался, первым делом видел меня». Дилан начал составлять в уме список покупок: 1. Увлажнитель воздуха (в больнице слишком сухо, Ло будет тяжело дышать). 2. Ночник с мягким светом (он может испугаться темноты в незнакомом месте). 3. Альбомы для фотографий. Много пустых альбомов. «Мы будем заполнять их вместе», — подумал Дилан, и на сердце стало на мгновение легче. — «Старые фото — чтобы вспоминать. Новые — чтобы строить будущее. Я распечатаю все наши лучшие снимки и развешу по стенам. Пусть они будут его дорожной картой». Он вспомнил кухню. Нужно купить продукты. Не те, что ел сам Дилан (энергетики и лапша быстрого приготовления), а что-то полезное. Фрукты, йогурты, супы. Ло нужно восстанавливать силы. «И гитара», — Дилан вспомнил, как Ло любил слушать, когда он играет. — «Я поставлю её на видное место. Звук — это тоже память. Я буду играть ему те мелодии, которые он знал раньше». К моменту, когда Дилан подошел к своему подъезду, его квартира в его воображении уже превратилась из «берлоги айтишника» в тихую, безопасную гавань. Он понимал, что Ло может не сразу почувствовать себя здесь как дома. Что он может бояться, замыкаться или плакать. «Но я буду рядом», — Дилан открыл дверь подъезда. — «Я создам для него идеальную среду. Без острых углов. Без лишнего шума. Только тишина, свет и я. Я стану его персональной операционной системой. Буду фильтровать весь внешний мир, пока он не научится справляться с ним сам». Поднимаясь по лестнице, Дилан уже не чувствовал усталости. В его голове гудела работа. Он знал, что сегодня не уснет — нужно начать перестановку прямо сейчас. Каждая минута была на счету. Ведь где-то там, в белой палате, человек, забывший мир, ждал своего единственного друга. И этот друг должен был подготовить для него самое лучшее место на земле. * Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в пылающие оттенки оранжевого и розового. Двенадцатилетние Дилан и Лололошка сидели на той самой поляне, где когда-то давали свои детские клятвы. Сейчас им было по двенадцать, и мир вокруг казался гораздо сложнее, но их дружба оставалась такой же нерушимой. Дилан, как всегда, что-то бурчал себе под нос, копаясь в старом, расстроенном пианино, которое они каким-то чудом притащили на поляну. У него появилась новая одержимость – музыка. Он хотел научиться играть. Но родители, занятые вечными проблемами, не могли себе позволить оплатить уроки. — Да чтоб его! — вырвалось у Дилана, когда очередная клавиша издала жалобный, дребезжащий звук. — Всё не то! Я хочу, чтобы звучало как у тех парней в группе, которую я вчера слышал! А не как будто кот наступил на расстроенные струны. Лололошка, сидевший рядом, внимательно слушал, задумчиво хмуря брови. Он видел, как Дилан горит этим, как старается, но как расстраивается от каждого неудачного звука. Деньги у них всегда были в обрез – карманные траты, на которые хватало только на конфеты и старые комиксы. — А сколько стоят уроки? — спросил Ло, его взгляд упал на потёртый край своего кошелька, где лежали последние деньги, которые он копил на новую видеоигру. — Да кто ж их знает, — махнул рукой Дилан. — Там, наверное, целое состояние. Да и мне некогда. Надо помогать маме после работы. А ещё… Ло молчал. Он смотрел на Дилана, на его горящие глаза, в которых так явно читалось желание, и что-то внутри него тихонько щёлкнуло. В то время как Дилан погрузился в очередные мучения с пианино, Ло тихонько встал и отошёл в сторону. Через полчаса, когда Дилан уже почти сдался и решил, что музыка – это не его, Ло вернулся. В руках он держал неприметный, но аккуратный блокнот с чистыми страницами и карандаш. — Вот, — протянул он Дилану. — Я не знаю, сколько стоят уроки, но, может, ты сам попробуешь? Я видел, как кто-то на улице играл на гитаре. Он сказал, что главное – это слушать. И чувствовать. А если ты чувствуешь, то у тебя получится. Дилан недоуменно уставился на блокнот. — Сам? Как это «сам»? Я же не знаю нот, никаких аккордов… — Научишься, — Ло протянул ему карандаш. — Там в интернете полно всего. И я тебе помогу. Будем слушать вместе. И я буду записывать все, что ты придумаешь. Или что найдёшь. Это почти как уроки, только бесплатные. Дилан взял блокнот и карандаш. Он почувствовал их вес в руке. Он посмотрел на Лололошку. Улыбка на его лице была такой искренней и полной веры, что Дилан не мог не поддаться. — Ты... ты потратил свои на игру? — спросил Дилан, взглянув на пустой кошелёк Ло, который тот неосторожно выложил на траву. — Мне не нужна новая игра, — Ло пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботно. — А ты — важнее. И потом, эта гитара, которую я видел... она стоила намного больше. Так что ты будешь играть. Для нас обоих. Дилан молчал. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна. Волна чего-то очень похожего на ту самую клятву, которую они дали в поле. И он знал, что эта клятва – и эта музыка – теперь навсегда останутся с ним. * Теперь, стоя возле двери, Дилан вспоминал тот летний вечер. Вспоминал, как Ло, тогда ещё совсем мальчишка, отдал последние деньги, чтобы он мог заниматься музыкой. Вспоминал его безграничную веру. И от этого воспоминания становилось еще больнее, потому что сейчас Ло не помнил ничего. Ни своих клятв, ни своих жертв. «Я сыграю для тебя, Ло», — подумал Дилан, сжимая в руке ключи от квартиры, где теперь будет новая жизнь. — «Я напишу тебе песню. Ту самую, про наше поле. А потом... потом я научу тебя всему заново. Сначала — как держать гитару. А потом... всё остальное».