Длинноногая нимфа

В гримёрке висел тот особый, ни с чем не сравнимый запах, который въедается в кожу и память каждого, кто хоть раз стоял по ту сторону объектива. Смесь лака для волос, остывшего кофе в стаканчике, пудры и чьих-то духов, осевших на спинках кресел ещё с прошлой недели. Флинс мерил шагами этот тесный аквариум, и каждый его шаг отдавался глухим стуком в висках. От одного зеркального столика до другого — всего пять шагов, но он проходил эту дистанцию снова и снова, как загнанный зверь в клетке. Зеркала напротив множили его силуэт, разбивали на десятки отражений. Длинноволосый брюнет смотрел на него со всех сторон — чуть растерянный, нервный, красивый той зыбкой, не до конца проявленной красотой, которая только ищет свою форму. Копна тёмных, почти чёрных волос спадала на плечи тяжёлыми волнами, касалась лопаток, прятала шею. Волосы достались ему от матери — она гордилась ими, а он иногда ненавидел, потому что с ними вечно путали. Помощница опаздывала. Милая блондинка с россыпью веснушек на носу и руками, которые двигались с хирургической точностью, всегда появлялась раньше него. Он привык извиняться и ловить её спокойный, чуть укоризненный взгляд в зеркале, когда она колдовала над его лицом, превращая обычные черты в товар. Сегодня роли поменялись, и от этого воздух стал гуще, словно перед грозой. Он остановился напротив большого напольного зеркала в тяжёлой раме и замер. Посмотрел на себя не оценивающе, а как на чужого. Высокий, длинноногий, тонкие щиколотки, узкие бёдра. И плечи. Эти чёртовы плечи. Чуть покатые, узковатые, они придавали его фигуре какую-то незащищённость, почти девичью хрупкость. Со спины, когда волосы распущены, его принимали за девушку. Он знал это, и это знание жило в нём занозой — то приносило деньги, то будило по ночам глухую тревогу. Отражение смотрело на него, и в его глазах уже маячило то, что случилось давным-давно. Запах в том коридоре был другим — холодный кондиционированный воздух, и нервный пот сотни таких же, как он. Они стояли в очереди, мальчики и девочки с одинаковыми надеждами в глазах, и каждый надеялся, что заметят именно его. Когда подошла его очередь, он вышел на подиум, прошёл привычным шагом, развернулся, замер на секунду. И почувствовал на себе взгляд — тяжёлый, липкий, как патока. Женщина в первом ряду смотрела не в глаза, не на лицо, а под своим собственным углом, который что-то выискивал. Она улыбнулась уголками губ, и в этом было что-то такое, от чего внутри всё сжалось. Серьги качнулись, она подняла руку с тяжёлым перстнем и поманила пальцем — без слов, как подзывают не человека, а вещь. Или как приглашают в танец, от которого уже не откажешься. Он пошёл за ней, цокание её каблуков по мрамору отдавалось в позвоночнике. Коридор, ещё коридор, дверь, обитая кожей, и кабинет, от которого перехватило дыхание. Там было светло до стерильности. Белые стены, чёрная кожа кресел, стеклянный стол, на котором не лежало ничего лишнего — только контракт. И двое людей. Мужчина в костюме, сшитом так, что каждый шов дышал деньгами. Женщина с идеальной укладкой и улыбкой, от которой веяло фарфором и холодом. Их зубы казались неестественно белыми, будто светились изнутри. Женщина с серьгами уселась в кресло, закинула ногу на ногу, и тишина стала плотной, осязаемой. Флинс стоял посреди этого великолепия и чувствовал себя голым, хотя был одет. — Милый юноша, — начала та, что с фарфоровой улыбкой. Голос у неё оказался низким, с хрипотцой, такой голос мог принадлежать либо заядлой курильщице, либо привыкшей, что её слушают, затаив дыхание. — Ты главное не пори горячку на почве молодости. Она сделала паузу, давая словам осесть в воздухе, впитаться в кожу. — Мода всегда была самым опасным местом. — Она чуть наклонила голову, и свет лампы скользнул по её скулам. — Удержаться очень трудно. Конкуренция будет всегда, а с каждым годом выдерживать её всё труднее. Он слушал и внутри кивал. Горькая правда. Он не был мальчиком, приехавшим с чемоданом иллюзий. Он видел, как после двадцати пяти агентства начинали смотреть сквозь тебя, как лица на обложках сменялись новыми, свежими, ничего не стоящими. Он варился в этом котле достаточно, чтобы понимать цену каждому слову. И эта цена была высока. — Понимаешь, — она чуть подалась вперёд, и воздух между ними стал тоньше, — мы хотим предложить тебе сниматься не только в классическом варианте. Но и для нескольких изданий... для определённых кругов. Ценителей, скажем так. Последние слова она выделила голосом, провела по ним языком, будто пробуя на вкус. Флинс сглотнул. В горле пересохло. — Такие съёмки будут редкими. — Она говорила теперь медленнее, смакуя. — И в них входят образы... в женской одежде. Эротическое нижнее бельё. Платья. Юбки. Колготки. Если тебя ничего не смущает, то мы с радостью примем тебя как звезду. Продвинем повыше. Денежкой и графиком не обидим. Она замолчала. В кабинете стало слышно, как тикают часы — настольные, с позолотой. Тик-так. Тик-так. Время утекало сквозь пальцы. Флинс смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё замирает, зависает в невесомости. Мысли заметались, как мотыльки под потолком, бьющиеся о стекло. Колготки. Юбки. Нижнее бельё. Он представил себя в этом. Чулки, обтягивающие его длинные ноги. Кружево на тонкой талии. Шёлк, скользящий по плечам. По коже пробежал холодок — не отвращение, нет. Что-то другое. Страх? Или возбуждение от запретного? За стеклом окна шумел город, но здесь, в этой стерильной коробке, время словно остановилось. Он видел своё отражение в чёрном зеркале выключенного монитора — глаза смотрели растерянно, но в их глубине уже загорался огонёк. Хищный, голодный. Звезда. Продвижение. Деньги. Эти слова били точно в цель. Они пахли возможностями. Комплекс, сидевший под кожей занозой, вдруг перестал быть просто комплексом. Кто-то готов был платить за то, за что он сам себя иногда ненавидел. Превращать его уязвимость в валюту. Это пугало и манило одновременно. Унизительно? Да. Но унижение за большие деньги перестаёт быть унижением, превращаясь в эпатаж, в фишку, в искусство. В товар. А он и был товаром. Все они здесь были товаром. — Колготки, значит... — выдохнул он одними губами. Голос прозвучал хрипло, чужо. Их улыбки стали ещё шире. Ещё белоснежнее. Женщина с фарфоровыми зубами протянула ему ручку — тяжёлую, прохладную, с золотым пером. Страницы контракта лежали перед ним, буквы плясали, сливались в сплошные строки, но он уже не читал. Он смотрел на чистую графу внизу, где должна была появиться его подпись. Пальцы сжали ручку. Металл холодил кожу. Он поднёс её к бумаге и замер на секунду, которая растянулась в вечность. В этой секунде поместилось всё: его детство, где его дразнили за длинные волосы; его первое портфолио, снятое на телефон знакомым фотографом; его первые деньги, полученные за съёмку; его ночные страхи, что он недостаточно мужественный; его утренняя решимость, что он будет тем, кем захочет. Ручка коснулась бумаги. Скрип пера прозвучал оглушительно громко, как выстрел. Подпись легла ровно, уверенно, без дрожи. Он поднял глаза. Женщины переглянулись. Мужчина встал, одёрнул пиджак и протянул руку. Ладонь была сухой, тёплой, крепкой. Рукопожатие деловое, без эмоций. Потом к нему потянулась и она — её пальцы, унизанные кольцами, сомкнулись на его кисти, и кольца больно впились в кожу, будто скрепляя сделку не только чернилами, но и этим мимолётным уколом. — Добро пожаловать в семью, Флинс, — пропела она. Голос её лился патокой. Семья. От этого слова вдруг стало жарко, хотя в кабинете работал кондиционер, и воздух был прохладным, как в операционной. Он улыбнулся в ответ — профессиональной улыбкой, которой научился за эти годы. Улыбкой, за которой ничего не видно. Они жали ему руки, хлопали по плечу, говорили что-то ещё, но слова уже тонули в вате. Он смотрел на своё отражение в зеркальной стене и видел мальчика, который только что продал что-то важное. Или купил что-то новое. Он ещё не знал, что именно. Знать ему предстояло позже. Ночами, в гримёрках и перед объективами камер. В тишине собственной квартиры, когда он будет смотреть на себя в зеркало и пытаться понять, кто же на него смотрит. С того дня прошло много времени. Достаточно, чтобы контракт покрылся пылью в ящике стола, чтобы снимки разлетелись по закрытым галереям и дорогим журналам, чтобы имя обрасло нужными связями и нежелательными тайнами, но недостаточно, чтобы принять. Флинс так и не смог до конца переварить этот факт внутри себя. Он научился с ним жить — как живут с хронической болью в спине или с шрамом, который не видно под одеждой. Он метался в душе, то убеждал себя, что в этом нет ничего постыдного — искусство требует жертв, эстетика не имеет пола, а его фотографии висят в коллекциях людей, чьи имена никто никогда не узнает. То проваливался в чёрную яму отвращения к себе, сдирая с себя кожу под горячим душем, будто мог смыть ту версию себя, которая заламывала руки в кадре, как умирающая лебедь. Но снаружи всё было нормально и хорошо. Он научился носить эту маску так же профессионально, как учился носить женское бельё перед камерой. И в этой бесконечной внутренней войне, в этом раздвоении, когда одна его часть ненавидела то, чем занимается, а другая — считала деньги и строила карьеру, он умудрился выйти замуж. Забавно, но это правда. Варка появился в его жизни случайно — на какой-то вечеринке, куда брюнет пришёл с друзьями, уставший после съёмок, с не сходящей с лица маской светской улыбки. Блондин с ясными глазами и улыбкой, от которой внутри что-то переворачивалось. Он не был частью его мира — владелец строительной фирмы. И под порывом души, Флинс строил ему такие глазки, что в моменте достроился. Они поженились через год. Тихо, без пафоса, в узком кругу. Варка надел белый костюм и выглядел как ангел, сошедший с витража. А он смотрел на него и думал: — Если он узнает — я умру. И улыбался в ответ на комплименты. Варка был прекрасным мужем. Тем, кто встречает после долгих съёмок с горячим ужином, кто не задаёт лишних вопросов, когда Флинс возвращается за полночь с красными глазами. Грел своим телом в кровати и никогда не требует отчёта. И юноша ложился, прижимался к его широкой спине и чувствовал, как тайна разъедает его изнутри, будто кислота. Он никогда не посвящал его в детали своей работы. На все вопросы отвечал обтекаемо: «Обычные съёмки, реклама, иногда показы». В интернете можно было найти ровно то, что разрешено показывать всем — классические фото, где он в костюмах, в пальто, с серьёзным лицом и холодным взглядом. Чистый образ, под который подстроено всё. Блондин листал эти фото вечерами, сидя на диване с чашкой чая, и говорил: — Ты просто невероятный. Посмотри на эту линию скул, на эти глаза... Ты создан для объектива. И Флинс улыбался, кивал, а внутри него всё обрывалось и падало в бездонную пропасть. Потому что в этот самый момент он вспоминал, как стоял в студии, залитой холодным светом, в платье на тонких бретельках молочного цвета. Ткань струилась по его телу, облегала бёдра, сползала с плеча. А он выгибал спину, запрокидывал голову, и фотограф щёлкала затвором, приговаривая: — Да, детка, ещё, прожмись, как кошка, шикарно, божественно... Божественно. То самое слово. Его муж говорил его, глядя на фото в строгом костюме. А Флинс слышал в этом слове эхо другого голоса, другой комнаты, другого себя. Иногда по ночам, когда тот засыпал, уткнувшись носом ему в плечо, Флинс лежал без сна и смотрел в потолок. Тени от уличных фонарей ползли по стенам, и в их танце ему мерещились силуэты в женских платьях, кружевах, на высоких каблуках. Он думал о том, сколько ещё сможет держать эту стену между собой и любимым человеком. И о том, что будет, если стена однажды рухнет. Он никогда не говорил ему правду. Ни разу. Потому что признаться — значило бы признать, что вся его жизнь — это театр. Что тот Флинс, которого Варка любит, целует по утрам и называет милашкой, — это только половина. Вторая половина прячется в тени в приторно-сладких улыбках заказчиков, которые смотрят на него не как на мужчину. И эта вторая половина кричала внутри него каждую ночь, но Флинс научился её заглушать. Если не алкоголем, то объятиями мужа, в которых можно было спрятаться от всего мира. — Ты сегодня сам не свой, — иногда говорили, поглаживая его по голове. — Что случилось? — Ничего, просто устал. Съёмка была тяжёлая. Варка кивал, верил. потому что не знать правды — это тоже счастье. А Флинс смотрел на его светлые волосы, разметавшиеся по подушке, и думал о том, что однажды этот человек все обязательно узнает. И тогда рухнет всё. А пока — пока можно было прижиматься к нему, вдыхать запах его кожи и делать вид, что жизнь — это просто жизнь. Что работа — это просто работа и у каждого она разная. Флинс потряс головой, смахивая наваждение, — и прекрасные локоны послушно дрогнули, тяжёлой волной скользнув по спине, касаясь лопаток, запутываясь в тонких бретельках того, что уже было на нём надето. Тени от волос метнулись по зеркалам, и на секунду показалось, что в отражении мелькнул кто-то другой — тот, кого он ещё не до конца принял, но уже научился выпускать наружу. Он выдохнул. Длинно, шумно, будто перед прыжком в воду. И подошёл вплотную к зеркалу. Сегодня он в роли прекрасной нимфы. Наряд, который он увидел в отражении, заставил сердце на секунду замереть, а потом забиться чаще — от той странной, почти запретной гордости, которая всегда приходила в такие моменты. Бордовый? глубокий, тёмный, как переспелая вишня, как дорогое вино на просвете. Ткань струилась по телу, жила своей жизнью, дышала. Верх был соткан из нескольких слоёв невесомой органзы, которая то скрывала, то вдруг открывала то, что под ней. В вырезе, там, где ткань расходилась, угадывались очертания лифа — тонкого, почти невесомого, но держащего форму, как доспех, только шёлковый. Сквозь полупрозрачную дымку проступала кожа, линия ключиц, начало груди — намёк, обещание, тайна, которую хотелось разгадывать бесконечно. Ниже ткань менялась. Становилась плотнее, облегала талию так, что можно было пересчитать рёбра под тонкой кожей. Каждый изгиб, каждый переход тела был подчёркнут, выставлен напоказ, но без вульгарности — с той величественной грацией, с какой античные статуи являют миру свою наготу. Бёдра утопали в ворохе складок — там бордовое перетекало в почти чёрное, ткань спадала свободными волнами, создавая иллюзию движения даже в полной неподвижности. И всё это играло на свету. Матовые участки сменялись почти глянцевыми, глубокий бордовый отливал то золотом, то медью, то вдруг становился почти алым в складках. Казалось, сам наряд дышит. Взгляд Флинса скользнул ниже и упал на ноги, где были каблуки. Они были продолжением этого образа, его фундаментом и его вызовом. Узкие, невероятно изящные лодочки из прозрачного винила и тёмно-бордового лака. Ремешки, тонкие, как паутина, оплетали щиколотку, поднимались выше, перекрещивались на подъёме, уходили куда-то под ткань платья, дразня воображение. Сам каблук был необычным — не шпилька, нет, тоньше, изящнее. Металлическая конструкция, покрытая бархатистой тканью в тон, изгибалась под ногой, как крыло стрекозы, создавая иллюзию, что нога парит в воздухе, едва касаясь пола. Юноша посмотрел на свои ступни в этой прозрачной паутине, на линию ахилла, напряжённую, идеальную, и вдруг поймал себя на мысли, что это красиво. По-настоящему красиво. Не пошло или стыдно, а просто... эстетично. Как произведение искусства, в которое он превращался каждый раз, когда переступал порог студии. Он сделал шаг от зеркала, развернулся, посмотрел на себя в профиль. Каблуки держали идеально. Нога не дрожала, походка была плавной, кошачьей. Он умел на них ходить, научился. Сначала падал, сбивал костяшки пальцев, ненавидел каждую минуту этих тренировок. А потом тело запомнило — и теперь каблуки стали продолжением его ног, ещё одним инструментом и одной гранью того странного существа, в которое он превращался перед камерой. Флинс снова посмотрел в зеркало. На него смотрело божество. Не мужчина, не женщина, что-то третье, прекрасное в своей невозможности. Длинные волосы рассыпались по обнажённым плечам, бордовый шёлк обнимал тело, каблуки делали силуэт бесконечно вытянутым, нереальным. Глаза в отражении были спокойны. Впервые за долгое время — спокойны. Может быть, сегодня, он на секунду перестанет метаться. Перестанет делить себя на правильного и стыдного. В этом момент дверь скрипнула. Звук был тихий, почти робкий — петля, которая всегда поскрипывала, сколько он себя помнил, но сейчас этот скрип резанул по нервам, как лезвие по стеклу. И лучше бы он не оборачивался. Остался стоять перед зеркалом, рассматривая своё отражение в бордовом шёлке, вдыхая этот сладковатый запах, думая о том, что сегодня просто съёмка, просто ещё один день в череде таких же дней. Лучше бы время замерло прямо сейчас. Но он обернулся и мир перестал существовать. В дверном проёме стоял Варка. Тот, кого здесь быть не могло в принципе, потому что в дни таких съёмок доступ в павильоны был закрыт для посторонних — железные двери, охрана на входе, списки, пропуска, подписки о неразглашении. В такие дни сюда не пускали никого, потому что здесь творилось то, что нельзя показывать и рассказывать. Свет из коридора падал ему на спину, очерчивая силуэт золотистым ореолом, и в этом обрамлении он казался ненастоящим — или с того самого витража, на который Флинс ловил себя в мыслях в день их свадьбы. Белая рубашка, идеально выглаженная, с рукавами аккуратно закатанными до локтя, открывала предплечья с едва заметными венами. Тёмные брюки сидели безупречно, как всегда, потому что блондин умел носить одежду — не вычурно, не напоказ, а с той естественной элегантностью, которая даётся либо природой, либо просто тем, что человек красив и знает это, но не пользуется. Он стоял и смотрел. И в этом взгляде пока не было ничего — ни ужаса, ни отвращения, ни гнева, ни понимания. Флинс замер. Он чувствовал, как воздух уходит из лёгких медленно, со свистом, как сквозь проколотый шарик. Вдохнуть не получалось. Грудная клетка сжалась, стиснула сердце, и оно забилось где-то в горле, огромное, горячее, готовое выпрыгнуть и покатиться по грязному полу гримёрки, оставляя кровавый след. — Ты... что тут... — голос прозвучал чужо, хрипло, как у человека, кто только что увидел, как его мир рассыпается на мелкие кусочки. Он не договорил, не смог. Язык прилип к нёбу, губы задрожали, и он почувствовал, как по спине побежали мурашки — холодные, колючие, как тысяча иголок. Ну всё. Вот и всё. Мир сейчас расколется на две половины, и случится конец света. Не тот конец света, про который пишут в СМИ — с взрывами, огнём, падающими с неба звёздами. Его личный. Когда внутри тебя что-то умирает навсегда, а снаружи просто стоит человек в белой рубашке и смотрит на тебя . Всё закончилось. Та секунда, которая должна была наступить когда-нибудь, но в которую он отказывался верить, надеясь, что пронесёт, повезёт, что Варка никогда не узнает, что тайна умрёт вместе с ним, — эта секунда наступила сейчас. Флинс стоял посреди помещения, в этом своём величественном, сексуальном наряде, и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Каблуки, на которых он научился ходить лучше, чем на собственных ступнях, вдруг стали ватными, ненадёжными, предательскими. Ему казалось, что он сейчас упадёт — прямо здесь, перед мужем, рухнет на этот грязный пол, сломает каблуки, порвёт шёлк, разобьёт колени в кровь и останется лежать, потому что вставать больше незачем. Варка молчал. Просто стоял в дверях, и свет из коридора продолжал рисовать золотой нимб вокруг его светлых волос, и лицо его пока было спокойным — слишком спокойным, неестественно спокойным, как у человека, который ещё не успел осознать и обработать, не успел решить, как ему на это реагировать. И это молчание было хуже любых слов. В нём умещалось всё: их год знакомства, свадьба, ночи, разговоры ни о чём, молчаливое сидение на кухне с чашками чая, будущее, которое Флинс рисовал в голове такими яркими красками, — всё это зависло сейчас в воздухе между ними. Он смотрел на Варку и не мог отвести взгляд, хотя глаза жгло и хотелось закрыть лицо руками, провалиться сквозь землю, исчезнуть. Но он стоял, ведь бежать было некуда. Стоял, потому что тайна, которую он нёс в себе столько лет, которую лелеял и прятал, о которую спотыкался по ночам, — она стояла сейчас в дверях и смотрела на него глазами человека, которого он любил больше жизни. И в этой любви, и в этом взгляде, и в этом молчании было что-то невыносимое. Время остановилось. Флинс слышал, как стучит его сердце. Очень громко. Наверное, Варка тоже слышал, а может весь этаж. Этот стук заполнял всё пространство, гул кондиционера и далёкие голоса из коридора, даже собственные мысли, которые заметались в панике, как птицы, влетевшие в закрытую комнату. Что делать? Что говорить? Как объяснить? Можно ли вообще это объяснить? В голове проносились обрывки фраз, которые он репетировал годами, но ни одна не подходила. Перед ним стоял не судья или прокурор, а тот,кому он клялся в любви и обещал быть собой. — Уходи, — голос сорвался, превратился в хриплый шёпот, в мольбу, в которую он сам не верил до конца. — Не смотри на меня. Брюнет прикрыл глаза и обнял себя руками, сжимая плечи так сильно, что побелели костяшки пальцев, впиваясь ногтями в собственную кожу, потому что это было единственное, что удерживало его от того, чтобы не рассыпаться на миллион осколков прямо здесь, под этим беспощадным светом ламп, который выхватывал сейчас каждую деталь — и его дрожащие ресницы, и блеск на губах, и эту чёртову бордовую органзу, которая всё ещё струилась по телу, издевательски красивая и нежная. Он чувствовал себя обнаженным, не смотря на то, что на нём ткани было достаточно, даже слишком, она обволакивала, обнимала, подчёркивала, скрывала и открывала одновременно. Нет, голым он чувствовал себя внутри. Без той брони, которую носил годами, выходя из дома в образе уверенного в себе парня, любящего мужа и успешной модели. Не хотелось оправдываться или строить драму, заламывать руки, падать на колени и умолять о прощении. Он не хотел объяснять, что это работа, деньги, просто способ выжить в этом безумном мире, где красивое тело — единственный капитал. Не хотел врать больше, но и не хотел говорить правду. Уже ничего не хотелось. Ему просто нужно исчезнуть, чтобы этот момент кончился. Чтобы любимый развернулся и ушёл, забрал с собой этот свой невозможный взгляд и он мог остаться один и дышать — или не дышать, какая разница. Но Варка не уходил. И как же хорошо, что блондин умел его слышать. Умел читать между строк, слов, между этих судорожных вздохов, дрожи, которая била Флинса так сильно, что, казалось, ткань ходит ходуном. Варка всегда понимал его без объяснений или долгих разговоров, попыток разложить всё по полочкам. Он просто чувствовал. И сейчас, в этой тишине, он чувствовал главное: если он действительно уйдёт, Флинс сойдёт с ума. А остаться — значило... Парень не знал, что значило остаться. Он боялся даже думать об этом. Он стоял, обхватив себя руками, прикрыв глаза, чувствуя, как предательски дрожат губы и как щиплет в носу от подступающих слёз, которые нельзя было выпускать наружу, нельзя, только не сейчас, только не при нём. Сзади послышался шорох. Едва уловимый звук шагов по ламинату. Один шаг, потом второй. И вдруг — руки. Тёплые, живые, знакомые до каждой клеточки руки Варки легли ему на талию. Туда, где под тонким шёлком угадывался корсет, стягивающий тело в идеальный изгиб, делающий его ещё тоньше, ещё изящнее и невозможнее. Руки легли и замерли на секунду — словно спрашивая разрешения, словно давая шанс отстраниться, сказать «нет» или вырваться. Но даже мысли не смел допустить такой. И тогда руки сжались крепче, притягивая его к себе, прижимая спиной к груди, и это прикосновение было таким родным, таким правильным, таким нереальным в этой неправильной ситуации, что у юноши подкосились колени — хорошо, что Варка держал и не дал упасть. Он чувствовал спиной тепло чужого тела, биение его сердца — ровное, спокойное, такое непохожее на его собственное, которое колотилось где-то в горле дикой птицей. Чувствовал, как руки Варки медленно, успокаивающе гладят его по талии, по бокам, по ткани, которая отделяла их друг от друга и одновременно соединяла. Чувствовал дыхание — тёплое, тихое, на своих волосах, на затылке, на шее. Он все еще молчал. И это молчание теперь было другим — не тяжёлым, не давящим и не убивающим. Оно было как одеяло, в которое можно закутаться с головой и спрятаться от всего. Оно было принятием, пониманием. Любовью — той самой, про которую пишут в книгах и снимают фильмы, но которая в жизни встречается так редко, что в неё перестаёшь верить. Флинс стоял в кольце этих рук и чувствовал, как по щеке предательски ползёт слеза. Всего одна. Тихо, незаметно. И ещё одна и ещё. Он не всхлипывал, не рыдал, просто стоял и плакал молча, позволяя слезам катиться по лицу, капать на бордовый шёлк, впитываться в ткань, смешиваться с блеском для губ, с остатками тонального крема, со всем этим маскарадом, который вдруг перестал им быть, а стал просто частью его — такой же настоящей, как его руки или ноги. Руки Варки на его талии чуть сжались сильнее, привлекая ещё ближе, и Флинс почувствовал, как губы мужа коснулись его макушки — легко, невесомо, как касаются самого дорогого, хрупкого, самого ценного. И это прикосновение сказало больше, чем любые слова. Парень не знал, сколько они так простояли — минуту, пять, вечность. Он просто стоял и дышал в такт чужому дыханию, чувствуя, как уходит паника, как отпускает страх и как смену ужасу приходит что-то другое — может быть, надежда. Флинс всё ещё не оборачивался, боялся увидеть в глазах Варки то, что убьёт его окончательно. В какой-то момент тот чуть наклонил голову, и Флинс почувствовал его дыхание совсем близко — у самого уха. И вдруг — лёгкое, едва ощутимое прикосновение губ к мочке уха. Тёплое, нежное, почти робкое, а потом — короткий укус. Он вздрогнул, выдохнул — и вдруг обмяк окончательно, расслабился в этих руках, позволив себе упасть назад, в объятия. Слёзы всё ещё текли по щекам. Это движение — этот короткий укус мочки, почти невесомый, но такой отчётливый, такой знакомый — отозвался во всём теле мгновенной вспышкой, разрядом тока, пробежавшим от макушки до самых пяток, до тех самых прозрачных каблуков, на которых он едва держался. Он знал это движение. Знал до дрожи и мурашек, до той самой глубины, где живут самые сокровенные воспоминания. Варка всегда так делал, когда возбуждался и хотел внимания. Когда посреди тихого вечера дома подходил сзади, обнимал за талию и вот так — коротко, почти по-звериному, но бесконечно нежно — прикусывал мочку, давая понять, что хочет его. И сейчас, в этом сюрреалистичном моменте, когда мир только что рухнул и ещё не собрался заново, это движение прозвучало как раскат грома среди полной тишины. Флинса бросило в дрожь. Мелкая, противная, неконтролируемая дрожь пробежала по плечам, по спине, по рукам, которые всё ещё сжимали собственные локти в попытке удержать себя в целости. Полярность ощущений разрывала его на части — с одной стороны, этот липкий, въевшийся под кожу ужас от того, что тот увидел и теперь всё кончено; с другой — это тепло родных рук на талии, знакомое прикосновение губ, этот сигнал, который тело расшифровало мгновенно, независимо от того, что творилось в голове. Он хотел провалиться сквозь землю. И хотел, чтобы эти руки никогда не отпускали. — Я знаю, что сейчас ты не захочешь ничего говорить, — выдохнул Варка ему в плечо, и голос его был тихим, ровным, без тени осуждения или истерики. Он опустил голову, уткнулся носом в изгиб шеи, туда, где под тонкой кожей бешено колотился пульс, и замер на секунду, просто дыша. — Поэтому подожду. И замолчал. Флинс чувствовал, как его дыхание медленно успокаивается, как его руки чуть расслабляются и он всем телом прижимается к его спине. Он заговорил снова. — По правде говоря, я удивлён, не буду скрывать. Он мягко, но настойчиво развернул Флинса к себе без какого-либо сопротивления и посмотрел на него. В золотые глаза юноши, мокрые, огромные, распахнутые в ужасе и надежде одновременно. В эти глаза, которые всегда были его слабостью, погибелью и домом. В них сейчас плескалась такая бездна боли, что у него самого перехватило дыхание. — Но всё же спрошу, — он провёл ладонью по щеке брюнета, стирая дорожку от слёз, размазывая остатки туши, касаясь подушечками пальцев виска, скулы, уголка губ. — Почему же ты прятался от меня, если это прекрасно? Флинс моргнул, непонимающе и растерянно. Варка же смотрел на него и не мог насмотреться. Боже, ну как можно было это скрывать? Как можно было думать, что это может оттолкнуть, испугать? Перед ним стояло творение неземной красоты — именно творение, потому что другие слова здесь не подходили категорически. Перед ним стояло произведение искусства, сотканное из противоречий и невозможных сочетаний. Этот бордовый шёлк, струящийся по телу, обнимающий каждый изгиб, играющий на свету то ли вином, то ли кровью, то ли закатом. Эти тонкие бретельки, сползающие с плеч ровно настолько, чтобы хотелось поправить — или наоборот, снять совсем. Эта полупрозрачная органза, за которой угадывается кожа, ключицы, та самая линия, от которой у Варки всегда сносило крышу. Эта талия, стянутая корсетом так, что кажется — переломится от одного неосторожного движения. Бёдра, утопающие в ворохе складок, эти ноги бесконечные, обутые в прозрачные каблуки, которые делают силуэт парящим, нереальным, сновидческим. И лицо, которое он целовал тысячи раз, но сейчас видел впервые — открытое, беззащитное, настоящее. — Ты думал, я испугаюсь? — Варка провёл пальцами по длинным волосам Флинса, заправляя прядь за ухо, касаясь самого кончика, того самого, который только что прикусывал. — Думал, что это может что-то изменить? Он усмехнулся — незло, скорее растерянно, но в этой растерянности не было ни грамма отвращения. — Флинс, посмотри на себя. Ты сейчас похож на... я даже не знаю. На сон, который вдруг стал реальностью. — Он провёл ладонью по плечу, по ткани, по коже, по границе между ними. — Это же невероятно красиво. Ты невероятно красивый. Всегда был таким, а сейчас... сейчас я просто не знаю, куда смотреть, потому что хочу смотреть на тебя целиком и сразу, со всех сторон. Он говорил и говорил, и слова лились сами, потому что внутри всё кипело, перемешивалось, требовало выхода — удивление, восхищение, нежность, какое-то щемящее чувство от того, что Флинс столько лет носил это в себе один, боялся, прятался и мучился. — Золотце — Варка взял его лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. — Глупый. Самый глупый мальчик на свете. Как можно не принять то, от чего у меня сейчас внутри всё переворачивается? Как можно отвернутьcя от такой красоты? Его большой палец гладил скулу Флинса, очерчивал линию челюсти, спускался к шее, к ямочке под кадыком, к ключицам, выглядывающим из-за бордового шёлка. Дыхание Варки стало чуть глубже, чуть чаще — он и сам не заметил, как его руки начали двигаться иначе, как взгляд стал темнеть, тело отозвалось на эту близость, на эту красоту, на эту невозможную, сводящую с ума изюминку в том, кого он любил. — Ты пахнешь... — он приблизился, втянул воздух у самой шеи, — ...по-другому. Или это ткань? Или это просто ты сейчас такой... . Его руки скользнули ниже, по талии, сжали её чуть крепче, чем нужно для простого объятия. Пальцы ощутили корсет под тканью, жёсткость, который держит форму, и под ней — живое тело, которое так знакомо, любимо и желанно. Варка понял, что возбуждается. Это пришло внезапно, как волна, — от этого образа, как Флинс дрожит в его руках, как смотрит снизу вверх мокрыми глазами, губы его приоткрыты, как шёлк шуршит при каждом движении. Это было неправильно, странно, ново — и невероятно умопомрачительно. Он прижал Флинса к себе крепче, давая почувствовать, что с ним происходит. Не специально, не демонстративно — просто тело уже не слушалось, реагировало само на уровне инстинктов. — Милый мой... — шепнул он куда-то в висок. Он не договорил, вместо слов — поцелуй. Но руки уже жили своей жизнью — гладили спину, сжимали талию, спускались ниже, туда, где бордовый шёлк перетекал в складки. Варка хотел его здесь и сейчас, можно даже в этом образе. И это желание было таким острым, непривычным, таким новым, что у самого перехватывало дыхание. — Я всё объясню, правда, — Флинс уткнулся лбом в грудь Варки, пряча лицо и этот проклятый стыд, который никак не хотел отпускать. Руки его несмело, словно в первый раз, обхватили муж, прижимаясь, ища опоры в этом рухнувшем мире. — Но не здесь. И не в этом. Он закусил губу так сильно, что почувствовал металлический привкус крови, смешанной с косметикой. Глубоко внутри, где-то под слоем паники и облегчения, шевельнулось что-то знакомое — раздражение пополам с нежностью. Потому что он знал этот взгляд, который Варка даже не пытался скрыть. И я знаю, к чему ты ведёшь. Он не сказал это вслух. Не нужно было. Варка и так всё понимал — и то, что Флинс чувствует каждое его движение, и то, как его тело начинает заводиться вопреки логике и всему, что только что произошло. Флинс чувствовал, как тот дышит — глубоко, шумно, срывающимся от сдерживания ритмом. Как руки его, всё ещё гладящие спину, начинают двигаться иначе — медленнее, тягучее, будто пробуют кожу на вкус через ткань, запоминают каждый изгиб, каждую впадинку. Как пальцы чуть сильнее сжимают его и это прикосновение отдаётся где-то внизу живота предательским теплом, которое Флинс отчаянно пытался игнорировать. Варка заводился всё сильнее, и Флинс мысленно закатывал глаза. Серьёзно? Сейчас? После всего? Тут такой момент, такая драма, такая бездна разверзлась между ними — а он поддаётся зову природы, как какой-то подросток на заднем сидении машины? Но тело не спрашивало разрешения. Тело помнило, как Варка касается его всегда, и реагировало одинаково — что дома на кухне, что здесь, в этой дурацкой гримёрке. — Варка, прекращай, — он попытался отстраниться, хотя бы чуть-чуть, хотя бы на миллиметр, чтобы дать себе возможность думать, а не тонуть в этих прикосновениях. — Прекращай, я серьёзно. Он пытался отвлечь мужа, пытался вернуть его в реальность, напомнить, где они находятся и что только что случилось. Но мужчина слушал его как-то странно — сквозь ту самую пелену, которая застилает глаза, когда хочешь кого-то до умопомрачения. — А если кто-то придёт и увидит? — Флинс повысил голос, но в этом повышении не было уверенности, одна сплошная нервная дрожь. — Я жду помощницу, она должна принести поправить макияж перед съёмкой. Варка, очнись. Варка поднял на него глаза — и в них плескалась такая тёмная, такая глубокая, такая невозможная нежность пополам с голодом, что у Флинса внутри всё перевернулось. — Всегда можно закрыть дверь, — ухмыльнулся блондин, и в этой ухмылке было столько наглости, столько уверенности, столько того самого, от чего у Флинса обычно подкашивались колени, что у него в горле пересохло мгновенно, будто он час бродил по пустыне. — Ты ненормальный, — выдохнул он, пытаясь выкрутиться из объятий, но получалось посредственно — потому что руки не слушались, тело само льнуло обратно, потому что где-то в самой глубине души противная, развратная частичка кричала: «А почему бы и нет?» Он упёрся ладонями в грудь Варки, пытаясь создать дистанцию, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, которая стремительно ускользала, как вода сквозь пальцы. — Если так хочется, то потерпи до дома, — голос его дрогнул на полуслове, потому что Варка в этот момент провёл большим пальцем по его ключице, едва касаясь, почти невесомо, но этого касания хватило, чтобы по позвоночнику пробежал разряд тока. — Я не хочу заниматься сексом в этом. Он выделил последнее слово особенно — «в этом». В этой своей ипостаси, которую только что раскрыли, как консервную банку, и которая всё ещё кровоточила где-то внутри, не успев зажить. Слишком рано, возможно, больно. Варка замер. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалась борьба — борьба между «хочу здесь и сейчас» и «я слышу, что ты говоришь». Руки его на талии Флинса чуть ослабли, но не отпустили совсем. Просто держали, но взгляд его говорил другое. — Домой будет проблематично доехать. Он даже не шелохнулся, не сделал лишнего движения, просто стоял и смотрел. Чуть скосил глаза вниз, потом снова поднял их на Флинса, и этого оказалось достаточно. Парень мог рассчитывать на что угодно в этот безумный день. На скандал, слёзы, непонимание, холодное молчание. На то, что Варка развернётся и уйдёт, хлопнув дверью так, что штукатурка посыплется. На что угодно — только не на каменный стояк, который вдруг отчётливо упёрся ему в бедро через тонкую ткань брюк и шуршащий бордовый шёлк. Флинс замер, чувствуя, как краска заливает щёки. Он знал, что у Варки с эрекцией всё хорошо — знал досконально и той самой способности держаться не один, когда они оказывались в постели. И подождать пару минут не получится — это не та ситуация, где можно сделать глубокий вдох и всё пройдёт. А отправить его сейчас в туалет справляться с этим самостоятельно — не неприлично или неправильно, а скорее... опасно. Во-первых, он просто туда не пойдёт. Потому что Варка в таком состоянии становился невменяемым. Не в плохом смысле — просто вся его энергия, сосредоточенность, весь мир сужались до одной точки, и этой точкой был Флинс. И если эту точку убрать... — Что ж сегодня за день такой, — выдохнул Флинс куда-то в пространство между ними. Он поднял глаза на Варку и коротко кивнул в сторону двери. Один кивок. Без слов и объяснений, движение головой, в котором уместилось всё: и отчаяние, и смирение, и предательское тепло где-то внизу живота, и мысль «ну почему именно сейчас», и понимание, что другого выхода всё равно нет. Дважды повторять не пришлось. Варка отлип от него — с видимым усилием и с заминкой, словно каждое движение давалось ему через силу. Прошагал к двери своими длинными ногами, и Флинс смотрел ему вслед, отмечая, как напряжена спина под белой рубашкой, как играют мышцы, как закатанные рукава открывают предплечья с вздувшимися венами. Щелчок замка прозвучал как выстрел. И вот они снова рядом. Мужчина вернулся мгновенно, будто его пружиной отбросило обратно, и снова прижал его к себе — жадно, сильно, собственнически, так, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха, ни просвета, ни возможности дышать отдельно. Руки сомкнулись на спине, запутались в длинных волосах, притянули голову ближе, и Флинс чувствовал, как сердце Варки колотится где-то рядом с его собственным — в унисон, разнобой и оглушительно громко в тишине. Они жались друг к другу и не могли отлипнуть. Флинс вцепился в рубашку на груди Варки, сминая ткань, чувствуя под пальцами жар тела, чувствуя, как тот дышит — часто, глубоко, с хрипотцой. Не сказать, что Флинс был в восторге от таких экспериментов. Всё внутри него протестовало. Он только что стоял на краю пропасти и смотрел в глаза человеку, который мог разрушить его жизнь одним словом, только что прошёл через ад и обратно — и вот теперь этот же человек прижимает его к себе с такой силой, будто хочет растворить в собственном теле. Но адреналин делал своё дело. Он всё ещё плескался в крови, звенел в висках, обострял каждое чувство до предела, до боли. А Варка словно вообще не заботился о внешних факторах. Для него не существовало риска, что кто-то войдёт, а существовал только Флинс. — Любимый, — выдохнул он куда-то ему в шею, но тот уже не слушал — или слушал, но иначе, по-своему, на том уровне, где слова не нужны. Флинс вдруг поймал себя на странном ощущении — что именно он сейчас должен поуправлять этим хаосом. Что если пустить всё на самотёк, муж сомнёт его здесь, у стены, не глядя, не думая, подчиняясь только инстинктам. А Флинс... Флинс не хотел так. Он взял его за руку — переплёл их пальцы так, как делал всегда, когда хотел успокоить, приземлить, вернуть в реальность. Потянул за собой, чувствуя, как тот подчиняется мгновенно, без сопротивления, как идёт следом, так послушно переставляет ноги, не отрывая взгляда от его спины, волос. Парень поволок его в сторону столика. Того самого, у которого стоял несколько минут назад, рассматривая своё отражение, примеряя на себя образ, готовясь к съёмке, где на зеркальной поверхности ещё остались следы его пальцев, разбросаны кисти, рассыпана пудра. Свет от ламп, обрамляющих зеркало, бил прямо в них, ослепляюще яркий, беспощадный, выхватывающий каждую деталь. В этом свете нельзя было спрятаться или скрыться, нельзя было ничего утаить. Флинс развернулся к Варке спиной. Он оказался лицом к зеркалу и собственному отражению — и это было невыносимо. Видеть себя со стороны: растрёпанные волосы, размазанные глаза, припухшие от слёз губы, сползшая с плеча бретелька, бордовый шёлк, сбившийся на бёдрах. Видеть и одновременно чувствовать, как Варка встаёт сзади, как его руки снова ложатся на талию, как дыхание обжигает затылок. Он упёрся ладонями в столик, пальцы скользнули по холодной поверхности, по баночкам со средствами, которые жалобно звякнули, сдвинутые неловким движением. Но в глазах Варки не было спокойствия. В зеркале Флинс видел его взгляд — тёмный, тяжёлый, голодный. Он обещал всё и сразу. И от этого взгляда по спине побежали мурашки, а внизу живота предательски, отчаянно, беспомощно потянуло. В такой позе Флинс вдруг почувствовал, как внутри что-то переключается. Паника отступала, уступая место чему-то другому — может быть, усталости от бесконечной войны с собой, может быть, доверию, которое оказалось сильнее страха, может быть, просто желанию перестать думать и начать чувствовать. Он повернул голову — так, чтобы видеть Варку краем глаза, боковым зрением, чтобы обозначить этот разрыв с зеркальным отражением. — Я думаю, что ты справишься, — голос его прозвучал тихо, хрипло, но в этой хрипотце уже не было страха — только принятие и разрешение. И опустил голову. Волосы тяжёлой волной скользнули вперёд, закрывая лицо вместе с отражением в зеркале, остатки мыслей, которые ещё цеплялись за реальность. Он позволил им смениться на что-то другое. Его пальцы скользнули в волосы Флинса — погрузились в эту тёмную, тяжёлую массу, перебирая пряди, пропуская их сквозь пальцы, касаясь кожи головы кончиками, едва ощутимо, дразняще, сводяще. Флинс выдохнул — длинно, шумно, чувствуя, как от этого простого прикосновения по позвоночнику пробегает приятный холодок. Губы Варка прижал к его затылку. Там, где волосы расходились, открывая нежную кожу у самого основания черепа. Поцелуй и потом ещё один. И ещё. Он целовал его затылок так, будто это было самое драгоценное место на земле. Руки тем временем не останавливались. Одна продолжала перебирать волосы, слегка оттягивая их назад, заставляя Флинса запрокидывать голову, открывая шею. Вторая скользнула ниже — по плечу, по тонкой бретельке платья, по границе, где ткань перестаёт быть тканью и начинается кожа. — Какой ты... — выдохнул Варка куда-то в шею, и слова его тонули в поцелуях, которыми он покрывал плечи. — Какой ты красивый. Боже. Он целовал линию плеча — там, где она переходит в шею, там кожа особенно тонкая, пульс бьётся отчаянно, испуганно, благодарно. Целовал предплечья, выглядывающие из-за бордового шёлка, обводил их языком, прикусывал зубами — не больно, а так, чтобы по телу разливалось тепло, чтобы внутри всё сжималось и разжималось в такт дыханию. Флинс чувствовал, как от каждого прикосновения где-то внизу живота натягивается струна — туже, ещё туже, до звонка и боли, до невозможности терпеть. Он упёрся ладонями в столик сильнее, потому что без этой опоры просто сполз бы на пол — ноги становились ватными, непослушными. Варка втягивал воздух у его плеча, у шеи, у самого уха, и от этого дыхания по коже бежали мурашки, такие острые, такие сладкие, что хотелось выгнуться дугой, застонать, попросить ещё. Рука, оставшаяся в волосах, чуть потянула — заставляя запрокинуть голову ещё сильнее, открывая горло полностью, беззащитно, отдавая его в полное распоряжение. И Варка принял этот дар. Его губы прижались — нежно, почти благоговейно, ощущая, как Флинс сглатывает, пытаясь справиться с тем, что творится внутри. — Я даже не знал, — шептал Варка между поцелуями, — не знал, что можно так сходить с ума. Что можно видеть тебя и задыхаться. Касаться и... — он не договорил, потому что губы нашли новое место — ямочку под ухом, от чего Флинс терял рассудок, и он это знал, поэтому пользовался безжалостно. Флинс всхлипнул. Коротко, сдавленно, не в силах сдержать этот звук, вырвавшийся из самой глубины. Руки его скользили по столику, сжимаясь в кулаки, разжимаясь, снова сжимаясь — кисти падали, флакончики жалобно звенели, но он не слышал, не замечал, не существовал больше нигде, кроме как в этих прикосновениях. Варка целовал его спину. Через шёлк, через ткань, через все эти слои, которые вдруг стали не преградой, а частью игры. Он прижимался губами к каждому позвонку, которые проступали под тонкой материей, спускался ниже, к пояснице, туда, где платье облегало особенно плотно, где угадывались ямочки над копчиком, которые Флинс всегда стеснялся, а Варка — обожал. — Я хочу... — его дыхание сбивалось, становилось прерывистым, горячим, — хочу раздеть тебя по кусочку. Чтобы каждый сантиметр... запомнить. Как же мне это сделать - пальцами или может языком? Он говорил это, и слова падали тяжёлые, тёмные, обещающие, и от них внутри всё сжималось, развязывалось и снова затягивалось. Руки его гладили бока Флинса — тело дрожит и отзывается на каждое касание. Ладони скользили по талии, замирали на изгибе бёдер, снова поднимались вверх, к рёбрам, к груди, останавливаясь в миллиметре от запретных зон, дразня, мучая, сводя с ума. Флинс кусал губы до крови, пытаясь сдержать стоны, но они всё равно прорывались — тихие, сдавленные, отчаянные. В зеркале напротив он видел их отражение — себя, склонившегося над столиком, с разметавшимися волосами, с прикрытыми глазами, с приоткрытым ртом, и Варку за спиной, склонившегося к его шее. И это зрелище добивало окончательно. — Варка... — выдохнул он, и имя это прозвучало как молитва — Варка, пожалуйста... А что «пожалуйста» — он и сам не знал. Пожалуйста, продолжай. Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Рука, лежащая на лопатках, чуть надавила — не сильно, но достаточно, чтобы тот прогнулся ещё сильнее и таз сам собой подался назад, прижимаясь к нему. Он упёрся грудью в холодный столик, щекой в собственную руку, волосы разметались по зеркальной поверхности, путались в рассыпанной пудре, в этом хаосе, который они вдвоём устроили. Глаза прикрыты, губы приоткрыты, дыхание сбитое, рваное — он был прекрасен в этой позе, прекрасен до невозможности, до остановки сердца. Каблуки, эти невозможные прозрачные каблуки с ремешками-паутинками, делали линию ног бесконечной, а прогиб спины — ещё глубже, откровенные и ещё неприличнее. Варка замер на секунду, просто смотря на него — на эту открытость, на эту абсолютную, которая была на самом деле величайшим актом доверия. Его рука скользнула по спине Флинса — от лопаток до самого низа, где платье заканчивалось и начинались ноги, длинные, бесконечные, обутые в эти прозрачные каблуки. Он провёл ладонью по ягодице, сжимая её через шёлк, и Флинс всхлипнул от этого прикосновения — тихо, сдавленно, беспомощно. — Боже, какой ты... — шепнул Варка, расстёгивая пуговицу на своих брюках. Он прижался к Флинсу вплотную, давая почувствовать, насколько готов, насколько хочет и что больше не может ждать. Твёрдая, горячая плоть упёрлась в ягодицу Флинса через тонкий шёлк, и от этого ощущения у того подкосились колени — хорошо, что руки Варки на бёдрах не давали упасть. Внизу живота заныло так сладко, так отчаянно и беспомощно, что он закусил губу, сдерживая стон, который рвался наружу. Варка всё делал медленно. Он приподнял край платья, оголяя бёдра Флинса, открывая их прохладному воздуху, и провёл ладонью по внутренней стороне бедра — от колена до самой границы, где начиналось самое сокровенное. Кожа там была нежной, горячей, дрожащей от предвкушения. — Флинс... — выдохнул он, касаясь губами его плеча, целуя лопатку, спускаясь ниже по позвоночнику, пока губы не упёрлись в край приподнятого платья. Он не врывался, не торопился, он брал своё время, растягивая каждое мгновение, каждую секунду этого проникновения до бесконечности, до звона в ушах. Когда он наконец вошёл — невыносимо медленно, — Флинс почувствовал, как мир перестаёт существовать. Он чувствовал, как тот входит — миллиметр за миллиметром, сантиметр за сантиметром, заполняя его изнутри, растягивая, наполняя. Это было сладко до боли, до рези в глазах. — Варка... — прошептал он. Ритм был тягучим, как патока. Каждое движение отдавалось во всём теле — от макушки до пяток, до самых кончиков пальцев на ногах. Варка входил глубоко, до упора, замирал на секунду и так же медленно выходил, почти полностью, чтобы снова заполнить и довести до исступления. Флинс уже не сдерживал стоны. Они вырывались сами — тихие, хриплые, отчаянные, смешивались с шорохом шёлка, со скрипом столика, с тяжёлым дыханием Варки над ухом. В зеркале напротив он видел, как они двигаются в едином ритме, как его тело подчиняется каждому толчку, как волосы ходят ходуном, как бретелька платья сползла совсем, открывая грудь, которую Варка тут же накрыл ладонью, сжимая, лаская, сводя с ума. — Смотри, — шепнул Варка, перехватив его взгляд в зеркале. — Смотри, какой ты. И Флинс смотрел. Смотрел, как муж входит в него сзади, как его бёдра ритмично двигаются, как руки сжимают талию, сминая бордовый шёлк, как глаза горят в отражении — тёмные, дикие, любящие. Смотрел на себя — растрёпанного, раскрасневшегося, с грудью, которая вздымалась в такт толчкам. Смотрел на то, как его собственное тело принимает Варку, как подаётся назад навстречу каждому движению, как шёлк платья сбился на бёдрах, открывая для посторонних глаз (если бы они были) всю неприличность происходящего. И это зрелище заводило ещё сильнее. Он застонал громче, когда Варка ускорился — совсем чуть-чуть, самую малость, добавляя остроты, жара, добавляя того самого, от чего внутри всё сгорало. Толчки стали глубже, ритмичнее, отчаяннее. Варка уже вколачивался в него со всей страстью, на которую был способен, и от каждого толчка столик жалобно скрипел, кисти подпрыгивали, зеркало дрожало. — Я близко, — выдохнул Флинс куда-то в свои руки. Голос его сорвался на всхлип, потому что каждое движение Варки попадало точно в ту точку, от которой внутри взрывались звёзды. — Я знаю, — ответил Варка, и голос его был хриплым, сбитым, таким же отчаянным, как дыхание Флинса. — Я чувствую, как ты дрожишь. Он наклонился ниже, прижимаясь грудью к спине Флинса, кусая его за плечо, за шею, за ухо, и от этих укусов по телу пробегали разряды тока, заставляя выгибаться ещё сильнее, подставляться ещё откровеннее, принимать ещё глубже. Слюна смешивалась с потом, укусы с поцелуями, стоны с хрипами — они оба потеряли человеческий облик, превратились в двух зверей, которые наконец нашли друг друга после долгой разлуки. Рука Варки скользнула вниз по животу Флинса, туда, где натянулся бордовый шёлк, где тело требовало прикосновений, где всё горело и пульсировало в унисон с толчками. Он накрыл ладонью то место, которое хотело внимания больше всего, — через ткань. Он чувствовал, как член Флинса пульсирует под его пальцами, как напряжённо и готов взорваться в любую секунду. Волна накрыла с головой — тёплая, огромная, всепоглощающая. Он закричал — коротко, сдавленно, утыкаясь лицом в столик. Тело выгнулось дугой, затряслось, забилось в руках Варки, который продолжал двигаться. Флинс чувствовал, как внутри всё сжимается в ритмичных спазмах, как по ногам течёт что-то тёплое, как шёлк платья намокает и прилипает к коже, но это было неважно, совершенно неважно, потому что Варка всё ещё был в нём и двигался, всё ещё доводил до исступления даже после того, как пик уже пройден. Вскоре Варка дёрнулся следом. Он прижал Флинса к себе так сильно, будто хотел стать частью его, вплавиться в эту спину. Сдавленный стон вырвался из его груди — низкий, гортанный, почти звериный, — и он замер, уткнувшись лицом в волосы Флинса, тяжело дыша, приходя в себя. Парень чувствовал, как внутри разливается тепло, как Варка пульсирует в нём в такт собственному сердцу, как медленно, очень медленно выходит из тела, оставляя после себя пустоту и влагу. Тишина такая густая, что её можно было резать ножом. Только их дыхание — хриплое, рваное, постепенно успокаивающееся. Стук сердец, который, казалось, эхом отдаётся от стен маленькой гримёрки. Шорох шёлка, когда Флинс попытался выпрямиться, но ноги не слушались, и он снова повис на столике, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает тёплая влажная сперма. И вдруг — неловкость. Она накатила внезапно. Флинс осознал, в какой позе стоит — с задранным платьем, с голыми бёдрами, с размазанным по лицу макияжем. Он не мог поднять голову и посмотреть в зеркало, ведь это зно значило встретиться взглядами. Потому что сейчас, всё происшедшее предстало в совсем другом свете. Секс в гримёрке. Поспешный, почти грубый, с задранным платьем и спущенными брюками. Флинс зажмурился, чувствуя, как краска заливает щёки — те самые, которые ещё минуту назад были бледными от наслаждения. Ему вдруг захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол или стать невидимым. — Флинс... — голос Варки прозвучал хрипло, мягко, с той особенной интонацией, которая бывает только после. Но он не ответил. Только чувствовал, как Варка осторожно, почти невесомо касается его спины — проводит пальцами по позвоночнику, по лопаткам, по плечам. Как поправляет сползшие лямки лифа, возвращая все на места, хотя это кажется совершенно бессмысленным после всего, что было. Как убирает волосы с лица, заправляя их за ухо. — Эй, — шепнул Варка, наклоняясь к самому уху. — Ты как? Флинс судорожно вздохнул и наконец нашёл в себе силы ответить. Голос прозвучал глухо, потому что лицо всё ещё было уткнуто в руки: — Я... не знаю. И это было честно. Он действительно не знал. Не знал, как себя чувствовать, что говорить, не знал, куда деваться от этого липкого, тёплого, влажного ощущения между ног, от запаха секса, который висел в воздухе, смешиваясь с косметикой, от того, что возможно за дверью их кто-то ждёт. Варка мягко, но настойчиво развернул его к себе. Флинс поднял глаза — и чуть не задохнулся снова. Потому что Варка смотрел на него так, как не смотрел никогда. В этом взгляде было всё: и только что пережитое безумие, и нежность, и какое-то новое, только родившееся понимание, и восхищение, и... обожание. Чистое, незамутнённое обожание. — Ты... — Варка провёл большим пальцем по его щеке. — Мне очень хотелось бы послушать всю историю от и до, почему ты прятался и боялся, будучи даже так самым невероятным. Флинс мотнул головой, не в силах принять этот комплимент, но Варка не позволил ему отвернуться. — Посмотри на меня, — тихо, но твёрдо сказал он. — .Ты сейчас... в этом платье, с этим лицом... Боже, Флинс. Ты разбил мне сердце, в хорошем смысле. Я не знал, что так бывает. Чтобы человек был настолько... всем сразу. Он говорил и гладил его по щекам, по волосам, по плечам, стирая следы их безумства, возвращая его в реальность, собирая по кусочкам. А Флинс стоял и чувствовал, как внутри тает последний лёд. Тот самый, который держался годами и заставлял прятаться, врать. Таял под этими руками, под этим взглядом, под этими словами. — Варка... — выдохнул он и вдруг уткнулся лицом ему в грудь, обнимая так сильно, будто боялся, что тот исчезнет. — Прости меня... — Тсс, — он прижал его к себе крепче, целуя в макушку, в волосы, пахнущие чем-то цветочным от лака. — Никаких прости за то, что ты не такой как все и это главное. За дверью послышались шаги, и Флинс вздрогнул, но Варка только усмехнулся и прижал палец к губам.