Игра с ненулевой суммой

Наоя нервно перекатывает в пальцах спрятанный в ножнах клинок, не осмеливаясь поднять взгляд. – Ошейник. Тоджи не просит – приказывает. Одного голоса достаточно для того, чтобы Наоя начал сбивчиво лепетать: – Тоджи, я– Тоджи обрывает: – Ошейник, Наоя. Это то, что я хочу увидеть, – когда не получает мгновенной реакции, с нажимом добавляет: – Сейчас. Челюсти Наои напрягаются, он шумно сглатывает. Бросает на него затравленный взгляд исподлобья, напоминая провинившегося ребёнка. Откладывает клинок в сторону. Заторможенно поднимает руки к вороту тренировочной водолазки. Дрожащими пальцами цепляет край. Тянет вниз. Тоджи наблюдает. Лениво, со скучающим интересом. Какая ирония: чудовищная сила досталась тому, кому место в постели, а не во главе клана. Наоя, с его покорным взглядом, с этими руками, созданными для другого, – он мог бы стать идеальной женой. Какое упущение. Ткань ползет вниз, обнажая шею. Медленно открывает беззащитное горло. Металлический обруч впивается в кожу. Еще не душит, но уже причиняет дискомфорт. Ещё не обжигает, но непрерывно нагревается, вызывая зуд. Наоя силен – настолько, что самоуверен. Самоуверен настолько, что глупо продолжает пытаться справиться сам. И скорее взорвется здесь и сейчас, чем признает: он не способен контролировать свою силу. Проблема не в высокомерии – оно закономерно для обладателя такого неадекватного запаса энергии. Просто Наоя еще слишком мал, чтобы понять – иногда лучше довериться. Высокомерный до самоуверенности, способной его погубить. И все равно продолжающий прибегать к нему. Жалобно скулящий щенок. Тоджи не скрывает удовольствия – эта юношеская противоречивость забавляет его. – Ты же знаешь, чем это может закончиться, верно? – Тоджи притворно-добродушно, фальшиво улыбается. Как бы Наоя ни взрослел, он продолжал оставаться тем самым ребёнком, кричащим: "Я самый сильный!". И Тоджи позволяет ему вести себя так. Потому что слишком любит собственный менторский тон. Неразумный маленький мальчик, с которым приходится общаться как с полным идиотом. Объяснять так, чтобы до него точно дошло, кто из них на самом деле сверху. Напоминать. Снова и снова. Топить в снисхождении, унизительном для шамана такого уровня. Наоя молчит, упрямо смотрит в сторону, но продолжает послушно оттягивать горловину. Тоджи хмыкает. Хорошо. Пусть молчит. Разворачивается, собираясь уйти. – Раз тебе не нужна моя поддержка, тогда я пойду. Не успевает сделать и шага – Наоя бросается к нему, вцепляется в руку. Его пальцы все ещё дрожат, судорожно сминают ткань. Голос срывается в хриплый шепот: – Нет, Тоджи-кун! Я не... Я... Он запинается. Тоджи видит страх в его глазах. Может, Наоя и не был готов прийти сам. Но он в ужасе от того, что Тоджи может его оставить. Поэтому опускается до мольбы: – Умоляю... Пожалуйста, Тоджи-кун!.. Я... просто... – сжимает рукав сильнее, опускает голову и бормочет: – Пожалуйста, не уходи. Тоджи позволяет себе довольно ухмыльнуться. Наоя привязан к нему самой природой. Лишиться Тоджи для Наои – значит оборвать собственную линию жизни. Слишком раннее пробуждение. Слишком много силы для маленьких детских рук. Аномалия, вызвавшая восхищение у каждого в клане. Кроме Тоджи, который малодушно радовался тому, что все наконец оставили его в покое. Тоджи просовывает палец под ошейник и рывком притягивает Наою к себе. Тот запинается, спотыкается, но успевает ладонями упереться в грудь Тоджи – удержаться на ногах. Не упасть еще ниже. Кашляет, задыхаясь. Давление перестает быть просто дискомфортным – оно угрожает удушением и без того ослабшему телу. Хрипит. Вслепую цепляется за Тоджи, но уже не в силах даже умолять. Руки скользят ниже – держаться становится невозможно. От падения его удерживает только ошейник в пальцах Тоджи. Наоя не упадет, если Тоджи того не захочет. Не задохнется, если Тоджи не пожелает. – Т-то… Кх-кха… -ун… п-п… Н-нгх… -ста… Тоджи отпускает. Наоя с грохотом падает. Стоит на коленях, прижимаясь лбом к полу. Хоть какая-то опора. Позорная возможность спрятать слезы. Хватается за горло – ошейник, только что сдавливающий гортань, перестает убивать. Громко хватает воздух ртом, рискуя сменить удушье на не менее опасную гипервентиляцию. Наоя выглядит откровенно жалко. Плечи содрогаются. В тихом бессилии царапает доски. Тоджи испытывает извращенное удовольствие. Когда-то маленький Наоя, задыхаясь в агонии, думая, что умирает, тянулся к нему, сминая влажные от холодного пота простыни. Тянулся, еще не осознавая почему. Но уже инстинктивно чувствуя в Тоджи опору. Костыль. Наоя тянулся. А Тоджи обрел ответственность, которая накинула ему на шею петлю. Затягивалась. Давила. Раздражала. Теперь Наоя, даже осознавая природу своей тяги, понимая неизбежность своей зависимости, сжимается перед ним. Пытается стать меньше. Рука тянется не к Тоджи – от него. Теперь он инстинктивно чувствует в Тоджи опасность. Какая жалость для Наои: за эти годы Тоджи распробовал вкус своей удавки. Научился наслаждаться этим ощущением. Чужая зависимость стала его одержимостью. Тоджи опускается на корточки. Дыхание Наои рваное, нестабильное, судорожное, но он больше не перенасыщается кислородом. Тоджи хватает его за подбородок, заставляет поднять голову. Наоя послушно поднимает. Встречает острую улыбку, которая не достигает глаз. Тоджи наклоняется, шепчет над макушкой: – Отец знает о твоем состоянии? Отстраняется. Видит, как глаза расширяются, когда Наоя мотает головой. Активно, будто не он только что почти потерял сознание от нехватки воздуха. Сила Наои была его золотым билетом только в детстве – пока он был слишком мал для полноценной дрессировки. Пока не был загнан в угол собственным превосходством, которое не стесняясь доили все окружающие. В том числе отец. Наобито поставил на сына все. И если Наоя пытался справляться сам, избегал поддержки – в назидание его доводили до грани, откуда вытащить мог только Тоджи. Наоя знал, что такое боль. Реагировал как собака, которую били – и которая снова видит палку. Тоджи не мог не упиваться своей игрой в бога. – Ты же знаешь, что с тобой будет, если отец увидит, как ты теряешь контроль? Наоя не сдерживает беззвучных слез. Он не мог не знать. В детстве он боялся, что боль разорвет его. Теперь боится, что отец будет рвать его снова и снова – но никогда не даст разорваться окончательно. Смерть для Наои – непозволительная роскошь. Тоджи проводит большим пальцем под его глазом. Бесполезно – Наоя зажмуривается, и слезы текут с новой силой. Но он все еще не решается даже всхлипнуть. Наоя вздрагивает, когда Тоджи касается кончиком носа мокрой щеки. Тихо произносит у уха: – Твое счастье, милый, что ты мне нравишься достаточно, чтобы я сохранил твое непослушание только между нами. Наоя правда нравится Тоджи. Запыхавшаяся служанка с бешеным взглядом вцепилась в него тогда: – Тоджи-сан! Маленький господин в истерике зовет вас!.. Пожалуйста, пойдемте со мной. Тогда он раздраженно следовал за ней, не подозревая, чем это обернется. Все в доме были убеждены: характер Наои – следствие избалованности и привилегированности, отягощённое неокрепшей психикой. Он истерил, как любой другой ребенок. Может, чуть чаще. Может, чуть громче. Темперамент. Повышенная эмоциональность. Так бывает. Тоджи искренне не понимал, почему должен встать в очередь угождающих «маленькому господину». Но пошел – хотя бы потому, что прислуга не была ни в чем виновата, а он не хотел стать причиной для чужого наказания. Он переступал порог покоев с четким убеждением формально отметиться и уйти. Но застыл. Ребенок был окружен толпой целителей. Взрослые, умудренные опытом, и молодые, со свежим взглядом – они лишь отупело толкались вокруг. Бессильно наблюдали за тем, как «просто чересчур эмоциональный» ребенок переворачивает пузырьки с настойками, разбивая их. Швыряет таблетки, будто обжигаясь. Его скручивало. Он не кричал – он вопил. Выл. Драл ногтями собственную кожу до кровавых ран. Рыдал. Он терял рассудок. Слезы не прекратились, даже когда вошел Тоджи. Но Наоя замолчал – лишь тихонько всхлипывал. Тоджи не был лишен сострадания – ему стало жалко мальчика. Никто не понимал, что с ним происходит. Им нечего было предложить, чтобы облегчить его страдания. Он стоял перед ним, не зная, куда себя деть. Беспомощно отводил взгляд. Если у целителей не было ничего, то у Тоджи – тем более. – Тоджи-кун… – тихо позвал Наоя. Тоджи подумал, что послышалось. Но все замолчали. Уставились на него. И Тоджи заметил, как бледные пальцы – тонкие, дрожащие – тянутся к нему. Он нерешительно подошел ближе. Опустился на корточки перед ним. Все еще не зная, чем помочь, сделал первое, что пришло в голову – взял его руку в свою. – Эй, плакса... – осторожно провел большим пальцем по ладони. Наоя выдохнул. Медленно закрыл глаза. Лицо расслабилось. Он аккуратно сжал ладонь Тоджи в своей крошечной. И подвинулся ближе. Наоя спал. Впервые за долгое время – спокойно. А когда проснулся – был тихим. В глубине души Тоджи был рад, что смог подарить утешение – просто своим присутствием. Так Тоджи стал привязанным к Наое. Теперь Наоя рыдает снова. На коленях перед ним. Жаждет спасения – и одновременно боится как огня. Уже с трудом отличает, где заканчивается спаситель и начинается преследователь. Наоя неосознанно касается ошейника кончиками пальцев. Тот настолько привычен, что давно перестал быть просто инструментом – пальцы сами тянутся к нему всякий раз, когда Наоя теряется. Единственная константа. Тоджи не торопит. Дает время принять происходящее. Осознать, в каком положении Наоя оказался. Ему нравится загонять Наою в угол. Аннигилировать. Нравится вертеть им. И еще больше – что тот продолжает заглядывать ему в рот. Наоя медленно выходит из оцепенения и тихо зовет: – Тоджи-кун… Тоджи молчит. Наоя знает, что должен произнести это сам. Только Тоджи знает, зачем. Наоя должен сам зайти в эту клетку. Иначе теряется суть. Он оставляет ошейник в покое и осторожно кладет ладонь на бедро Тоджи, который едва заметно напрягается под ней, пытаясь сдержать охватывающий трепет. – Поддержи меня, – пальцы неуверенно скользят выше, он поднимает взгляд и шепотом добавляет: – Пожалуйста. Наоя не привык получать тишину в ответ. Он этого не выносит. Командовать и получать подчинение для него естественно. Но с Тоджи он теряется. И находит самого себя снизу. Желая завладеть его вниманием, Наоя упирается руками в пол по обе стороны от Тоджи. Тянется вперед. Аккуратно касается губами шеи. Тоджи чувствует, как чужое дыхание опаляет кожу. Сердце Наои колотится так, что он может потерять сознание – уже не от переполняющей энергии, а от собственных усилий. Ему приходится прикладывать их, чтобы завладеть вниманием. Тоджи надеется, что Наоя никогда не привыкнет оказываться снизу. Он одержимо желает всегда оставаться его первым разом. Всегда – впервые. И сам Тоджи сейчас чувствует, что может сорваться. Хочет прижать Наою к полу. Хочет раздавить. Наступает себе на горло. Ограничивается сдержанным, почти невинным перебиранием мягких, темных прядей на затылке. Со временем стало необходимо заземлять не только Наою. Наоя тихо, облегченно выдыхает от нежного прикосновения, вызывая у Тоджи мурашки. Достигнутое облегчение минимально, но достаточно, чтобы разжечь зависимость с новой силой. Теперь остановиться невозможно. Он готов искать полной разрядки, открытый и уязвимый. Оставляет невесомый поцелуй под челюстью. И все еще не получает ответа. Равно как и отказа. Тоджи позволяет ему идти дальше. Сдерживает стон, когда чувствует мокрый кончик языка на кадыке, прокладывающий влажную дорожку. Вниз. Возвращается вверх. Касается подбородка. Останавливается. Заглядывает в потемневшие, ждущие глаза. Капризно хмурится, дуется. Он знает, что с Тоджи это не сработает, – но все равно инстинктивно скулит, не получая желаемого здесь и сейчас. Пальцы Тоджи, запутавшиеся в волосах на затылке, сжимаются. Вызывают тихий стон боли. Но эта боль томит, приятно щекочет, заставляя острую боль от энергии отступить. Ошейник был смехотворно слабым инструментом по сравнению даже с простым касанием Тоджи. Наоя чувствовал. Тоджи – знал. Подобно нуждающемуся щенку, не отрывая умоляющего взгляда от чужих глаз, Наоя ведет языком до щеки. Целует. Пальцы Тоджи сжимаются сильнее. Наоя движется в правильном направлении. Он упирается руками о бедра Тоджи, приподнимаясь до его уровня. Смущенно касается кончика носа своим. Взгляд опущен. Наоя никогда не был невинен. Но сейчас, в этом положении, сводит с ума своей мягкостью. Неуверенный. Послушный. Податливый. Покорно склонившееся перед проклятьем клана его благословение. Тоджи не задумываясь уничтожит любого, кто хотя бы случайно увидит Наою таким. Он запинается, когда тихо бормочет: – М-могу я– – Можешь. Стон Наои глохнет в поцелуе. Хмурится. Неловко касается губ языком, смущенный собственной реакцией. Тоджи приоткрывает рот – язык Наои уже внутри, играет с его собственным. Тоджи не давит, не отнимает инициативу, позволяя Наое погрузиться. Чужая – острая, шероховатая, колючая – энергия пульсирующим потоком перетекает в него. Слабо, но уверенно искрится, когда делится на двоих. Становится мягче, переходя к Тоджи. Оседает внутри, чтобы бесследно испариться позже. И сам Наоя становится мягче. Сбрасывает оковы, становясь живее. Когда кусает – рука Тоджи перемещается на заднюю часть шеи. Притягивает, не позволяя отстраниться. Поцелуй становится глубже, когда начинает вести Тоджи. Металлический привкус крови на языке только разжигает голод. Ему хочется поглотить. Он кусает. Ему хочется разорвать на части. Он грубо, нетерпеливо толкается в рот Наои. Вылизывает изнутри мокрую, мягкую плоть. Не дает языку Наои ни единой возможности ответить. Ему хочется спрятать каждый кусочек Наои внутри себя. Под кожу. Растворить и пустить с кровью по венам. Прочно спрятать за грудной клеткой и распихать между позвонками. Наоя задыхается. Пытается отстраниться в поиске кислорода. Легкие горят. Тоджи прижимает сильнее. Ему хочется забить Наоей каждый клапан собственного сердца, чтобы подпитываться только им. Наоя в отчаянии сжимает кулаки на груди Тоджи, беспорядочно сминает ткань пальцами. Хнычет. Задыхается. Позволяет жрать и насиловать свой рот. Брать. Безраздельно владеть. Тоджи отступает. Их разделяет нить слюны. От все еще голодного языка Тоджи тянется к распухшим губам Наои. Взгляд Наои затуманен. Потерян. Ошейник все еще нагрет, но тепло нежное, не обжигающее. Тоджи рывком усаживает его к себе на колени. Наоя вскрикивает, когда их бедра сталкиваются. Хватается за плечи Тоджи, пытаясь удержаться. Кажется тяжелее обычного – даже не пытается контролировать свое тело. Наоя давно не получал полноценной поддержки. Такая активная передача энергии кружит голову, выбивает из колеи. Он устало кладет подбородок на плечо Тоджи. Прижимается, садясь глубже. Все еще дрожит. Нахлынувший эмоции мгновенно занимают место, оставленное излишками энергии. Тоджи медленно гладит по спине. Водолазка мокрая насквозь. Черная ткань липнет, становясь второй кожей, подчеркивая, как Наоя взрослел. От прежней детской округлости и мягкости не осталось и следа – под ладонями только сухие, плотные мышцы. Наоя льнет. Тянется. Навязчиво ищет тепла. Тоджи сжимает зубы и прикрывает глаза, когда животом ощущает тяжесть его возбуждения. Давит нарастающее в груди рычание, чтобы не напугать собственным желанием. Он готов сорваться с цепи в любой момент. Наоя дергает за нее, когда ерзает на нем. Не игриво. Не кокетливо. Просто неосознанно ища большего утешения. Желая отдать всего себя. Раствориться в другом. Наоя возбужденно ноет от трения. Рука Тоджи поднимается по спине, перебирая позвонки, снова пропадает в волосах. Но больше не подталкивает к действию. Лишь мягко успокаивает. Незаметно для себя он тоже расслабляется в присутствии другого, не отпуская возбуждения. Просто Наоя неожиданно становится для Тоджи таким же источником, каким сам Тоджи является для него. Человек, который с самого рождения был проклят. Выброшен за борт. И человек, который с самого рождения был благословлен. Всегда в центре внимания. От одного не ждали ничего. От другого – неподъемно, бесконечно много. Пустой и переполненный. Непреднамеренно идеально дополняющие друг друга. Тоджи дарил облегчение Наое, которому некуда было идти. Наоя наделял смыслом жизнь Тоджи – того, кому раньше не хотелось идти никуда вообще. Наоя мягко отстраняется. Мнется. Кусает губу. Тоджи хочет спросить, но чувствует длинные пальцы на своей ширинке. Задыхается. Сжимает руку на затылке Наои. Металлический обруч вжимается в ладонь. Наоя краснеет. Неуклюже проводит пальцами вдоль молнии, кончиками перебирая каждый металлический язычок. Дыхание учащается. Он не находит уверенности продолжить. Не находит сил остановиться. Тоджи приподнимает его за подбородок, пытается поймать бегающий взгляд. Хрипло произносит: – Посмотри на меня. Большим пальцем очерчивает линию челюсти, ласкает. Немного надавливает на подбородок. Губы Наои послушно приоткрываются. Наоя дрожаще выдыхает через нос. Закрывает глаза. Сглатывает. Открывает. Смотрит прямо перед собой, пытаясь изобразить уверенность. Сейчас он не похож на себя привычного. Не смотрит сверху вниз, задрав нос. Не ухмыляется высокомерно. За эту собранную по крупицам смелость Тоджи готов похвалить. Готов пойти навстречу. Проводит подушечкой большого пальца по полной нижней губе. Удерживая взгляд, проскальзывает им в рот. Давит на нижние зубы, заставляя открыть шире. Коротко кивает вниз – туда, где рука Наои все еще неуверенно лежит на его ширинке, согревая член сквозь ткань. – Продолжай, – остро улыбается, большим пальцем давя на язык. – У тебя прекрасно получается ублажать мужчин. Дрожащими пальцами Наоя с трудом освобождает пуговицу из петли. Тихо кашляет, пытается отстраниться и закрыть рот. Тоджи прекращает давить на язык, но не убирает палец совсем – цепляет за зубы, тянет обратно. С молнией Наоя расправляется быстрее. Тоджи стонет, когда Наоя крепко обхватывает его член. Сдерживается, чтобы не надавить на челюсть сильнее. С трепетом, припасенным только для Тоджи, Наоя осторожно сжимает член, ведет кулаком вверх. Движение вызывает рычание. Тоджи по-животному хочет механики. Хочет кончить. Но заставляет себя терпеть. Погруженный в попытки самоконтроля, он почти упускает момент, когда Наоя начинает плакать. Слюна из открытого, насильно удерживаемого рта стекает вниз, собирается на остром подбородке. Свисает толстой, вязкой нитью. Пачкает водолазку. Слезы бегут по его щекам. Собираются там же, на подбородке. Путаются в слюне. Редкие капли падают вниз, влажными пятнами расплываясь на брюках Тоджи. Наоя чувствует себя грязным и отвратительным. Не сдерживает слез от унижения – от собственного вида. От вида, от которого Тоджи сходит с ума. Тоджи отпускает челюсть. Большим пальцем собирает слюну с подбородка – то, что так смущает Наою. Касается губами щеки, сцеловывая слезы. Целует в лоб. Шепчет, баюкая затылок: – Тш-ш-ш… Малыш… Ты молодец… Ты прекрасно справляешься… Наоя не успокаивается – только всхлипывает громче. Слезы текут с новой силой. Похвала и утешение действуют на него одинаково. Вместе – раздавливают. Тоджи знает. Все понимает. Его член все еще твердый в руке Наои. Тот не отпускает. Не ласкает. Просто держит. Наоя все еще нестабилен – снова срывается, едва успокоившись. Тоджи возвращает инициативу в свои руки. Ловкими пальцами развязывает шнурок, удерживающий штаны. Аккуратно дергает за пояс – Наоя тут же инстинктивно приподнимается на коленях, позволяя стянуть их. Когда Тоджи находит и уверенно обхватывает его истекающий член, Наоя протяжно стонет. Забывает про ноющее возбуждение Тоджи. Хватается за ткань на его груди. Цепляется. Жалко виснет. Жарко дышит открытым ртом, давясь ощущениями от грубой, но приятной ласки. Прижимается лицом к шее и скулит: – Тоджи-кун… Мн-нх… Хах… Тоджи-кун… Рука Тоджи замедляется. Движения становятся плавнее, ленивее. – Ты плохо себя чувствуешь, Наоя? Он торопливо мотает головой, больно впиваясь пальцами в плечо. – Нет... Мн.. Ах!.. Нет, мне... Хорошо... Толкается в ладонь сам. Рвано. Жадно. Даже не представляя, насколько развязно выглядит сейчас. Отвратительно. До восхищения. – Ты чего-то хочешь? Наоя кивает. Снова отстраняется. Смотрит сверху вниз – но в нем нет и толики знакомого, прикипевшего к лицу превосходства. Облизывает губы. Сглатывает – кадык перекатывается за ошейником. Тоджи заставляет себя оторвать взгляд от этого движения. – Внутри... хочу тебя, – трясущаяся ладонь ложится ему на грудь, – Хочу тебя в себе, Тоджи-кун... Прижимается лбом к его лбу. От Наои исходит жар. Пот на шее струится и теряется под тканью. Тоджи тоже хочет оказаться в нем. Он слишком долго был терпеливым. Хочет рывком насадить Наою. Или отпихнуть, повалить и трахать на полу с такой силой, что от каждого толчка его спина будет обдираться в кровь о доски. Поставить раком, уничтожая его колени и ладони. Или нагнуть над столом. Брать на нем. Прежде чем он успевает выбрать, Наоя берет его за руку. Тоджи оцепенело наблюдает, как тот начинает вылизывать его ладонь, цепляясь за чужой взгляд сквозь пальцы. Лёгкое покалывание внизу живота. И блядский, затуманенный взгляд Наои. Сжимающая сердце жажда. И тонкие пальцы, удерживающие широкую ладонь. Тонкие – но цепкие. Язык скользит между пальцами. Наоя пытается соблазнить, подтолкнуть – но не выглядит от этого менее умоляющим. Ерзает, намеренно толкается вперёд, вызывая протяжный стон. Тоджи инстинктивно хочет сжать руку в кулак – Наоя, будто шкурой чувствуя возможное лишение, обхватывает губами два пальца. Двигает головой вниз, заглатывая. Ласкает кожу языком. Хлюпает. Поднимает голову. Не выпускает. Сосёт. Молча, послушно молит. В уголках его губ собирается слюна, стекает по пальцам Тоджи. Тоджи ухмыляется – Наоя в отчаянии. Его уже не волнует, как он выглядит. Он больше не озабочен тем, чтобы быть идеальным. И это то, что нравится Тоджи – когда Наоя отдает себя полностью. Без остатка. Без «но» и «если». Приносит самого себя на алтарь. С хлюпающим звуком Наоя выпускает его пальцы изо рта. Тяжело дышит. По щекам растекается румянец. Он откидывается на руки, цепляет водолазку за край и задирает, обнажая грудь. Кладет на нее руку Тоджи. Запрокидывает голову, когда влажные пальцы касаются ключиц, вызывая мурашки. Его твёрдый член пачкает плоский живот. Задыхаясь, шепчет: – Ну же, пожалуйста... А-ах... Тоджи-кун... В голове Тоджи щёлкает от чужой, отчаянной нужды. Он подаётся вперёд, обхватывает за талию. Грубо заталкивает пальцы обратно в рот. Трахает – безжалостно, глубоко. Кусает за шею – особенно больно цепляет жилы, вызывая очередное хныканье. Но Наоя больше не вырывается. Продолжает согласно сосать. Кашляет, задыхаясь пальцами и давясь слюной. Тоджи останавливается – этого достаточно. Рывком возвращает его назад, заставляя сесть прямо. Сильнее обнимает за талию. Наоя, ведомый звериным чутьем, поднимается, когда влажные пальцы проходятся по ягодице, пачкая её. Вскрикивает, когда они оказываются внутри. – Ннгх, хах... Ммм... Я сейчас... умру... Пальцами цепляется за волосы на затылке Тоджи, тянет, зарывается носом в висок, касаясь кожи влажными губами. Тоджи даёт мгновение, чтобы привыкнуть. Вынимает. Возвращает. Растягивает. Добавляет пальцы. Когда Наоя готов – резко опускает его, насаживая на свой член. Сразу. До упора. Наоя зажимает рот собственной рукой, топя в ладони крик. Не сдерживает слез. Все еще такая плакса. Его плакса. Тоджи рычит, кусая за шею. Наоя испытывал боль и сильнее – с этой он справится. Наоя дрожит, не решается двинуться. Тоджи отнимает руку от его рта, касается щеки своей ладонью. Приподнимает Наою за бедра, шепчет на ухо: – Если ты сдохнешь, – снова роняет вниз. Наоя жмурится, шипит, сдерживая стон, – я перережу себе вены, чтобы продолжить ебать тебя в аду, Наоя. Наоя не успевает ответить. Тоджи яростно, грубо трахает его. С силой шлепает по заднице. В Наое становится до приятной боли туго. Он неуверенно начинает двигаться сам. Пытается попасть в ритм. Обнимает за шею. И Тоджи уступает, когда Наоя не просто подстраивается — он начинает вести. Наоя идеально чувствует свое тело. Двигается на Тоджи так естественно, будто был рожден не для того, чтобы стать заложником и сосудом силы, а специально для этого. Резко, глубоко – идеально. Громко стонет. Сильнее обнимает за шею. Прижимается. – Кажется, ты наслаждаешься собой, Наоя, – тихо усмехается Тоджи. Стонет, когда Наоя особенно грубо, нетерпеливо опускается. Сжимает пальцами ткань на спине. Водолазка слишком эластичная, до разочарования – Тоджи хочет разорвать ее, но пальцы только скользят. Хочется сбросить бесконечный поток энергии – своей и той, что получает от Наои. Пальцы впиваются сильнее, вжимают Наою в себя. Тоджи зарывается носом ему в грудь, задыхаясь. Наоя так самозабвенно преследует удовольствие, так погружен в собственные ощущения, что вместо язвительного ответа на колкость только раздосадовано рычит, почти всхлипывает: – Ну же... блять... И Тоджи не чувствует себя обделенным. Оставленным. Потому что Наоя, забывающий о своей маске, – то, что он готов поглощать круглые сутки. Наоя нервничает, психует. Торопится так, что наслаждение теряется в скорости. Его член, зажатый между их животами, горячо пульсирует, истекая. Наоя сходит с ума от ощущений внутри и трения снаружи. Тоджи отрывается от его ключиц, касается носом темных, влажных прядей – разгоряченная кожа усиливает тонкий цветочный запах шампуня. Этот аромат заполняет легкие. Тоджи проваливается в ощущение. Шепчет на ухо: – Я бесконечно жалею, что ты мужчина, Наоя, – с силой толкается в него, сбивая ритм. – Иначе ты бы рожал до тех пор, пока не лишился бы этой возможности. И эта хриплая угроза делает с Наоей то, что нужно, – он вскрикивает, жмурится. Сжимается, плотно обхватывая Тоджи изнутри, и кончает. Теплая сперма пачкает живот Тоджи, вырываясь толчками – много, долго. – Мнх, Тоджи-кун... Кладет подбородок на плечо, устало перебирая пальцами волосы на затылке. Наоя потерял столько энергии, что ушел в минус. Но не отталкивает – лениво ерзает, позволяя продолжать. Он отдал себя без остатка и теперь с тихой благодарностью чувствует, как Тоджи заполняет его изнутри – горячо, глубоко, до краев. Длительный прием ванны в конце концов кажется не такой уж неподъемной ценой за то, чтобы наконец выдохнуть. Чтобы не лишиться разума. Грудь Тоджи тяжело вздымается, пока он восстанавливает дыхание. Наоя же уже спокоен. Расслаблен. На плече – тихое сопение и тяжесть чужого, обессиленного тела. – Ты устал, Наоя. Тот заторможенно мотает головой, пытаясь отрицать очевидное. Сонно мычит. – Спи. Ты это заслужил.