∞
25 апреля 2026 г., 12:12
Дождь шёл уже целую вечность, или то, что можно было бы посчитать вечностью. Драко давно перестал отслеживать дни; время в такую погоду текло размазанно. Капли барабанили по миллионам листьев, создавая симфонию, в которой тонули все остальные мысли.
Ему здесь было нормально. Земля под ним — именно той плотности, что нужно. Угол наклона — правильный. Небо открывалось ровно настолько, чтобы видеть всё, но не чувствовать себя выставленным напоказ.
Это было его место.
А потом появилась она.
Она была всё той же невыносимой всезнайкой. Он смотрел на неё и чувствовал привычное раздражение. Но злиться вдруг не получилось. Спустя столько лет.
— Эй, Грейнджер, — сказал он. — Это моё место.
Где-то вспорхнула птица и снова тишина.
Только этот непрекращающийся дождь и шелест листвы. Он уже думал, что она будет молчать вечно, но затем раздался до боли знакомый, уверенный тон.
— С каких это пор? — без малейшего признака неловкости.
А он даже ответить сразу не смог. Потому что ответа, строго говоря, не было — во всяком случае, того ответа, который звучал бы убедительно.
С тех пор, как он решил, что оно его. Это весомо? Это аргумент? Он ведь, черт возьми, Малфой! Какого хрена он должен перед ней отчитываться?
— С тех пор, как тебя здесь не было, — выдал он наконец.
— Блестяще, — сказала она чуть вежливым и убийственным тоном одновременно. — Отменная логика.
Дождь продолжал идти. Где-то рядом что-то мягко шуршало. Трава, наверное, или листья, которые нанесло ветром. Мир шёл своим ходом, совершенно равнодушный к тому, что он, Драко Малфой, вынужден делить пространство с Гермионой Грейнджер.
Вселенная веселилась над ним.
◆
Первое время они просто препирались. День сменялся ночью, солнце приходило на смену луне. Наступали холода. — Ты зануда, — говорила она как-то вечером, когда выпал первый снег. — Только посмотри, какая красота. А ты всё ворчишь. — Я не ворчу, а констатирую факты. Я не люблю зиму. — А я люблю все времена года. Он удивился и впервые положил этот факт в отдельный отсек памяти, который назвал её именем.◆
Иногда она что-нибудь говорила. Он отвечал. Не сразу, конечно же. Она вдруг парировала. Он парировал лучше. По крайней мере, ему так казалось. Стало привычно. Первое время они просто препирались. Но даже эти препирательства — чёрт бы их побрал — становились всё длиннее. — Ты когда-нибудь думал, — сказала она однажды зимним вечером, когда небо над ними затянулось таким плотным серо-розоватым цветом, и ему всё это казалось почти уютным, — что всё могло бы сложиться иначе? — О чём ты? — Вообще. Обо всём. Он молчал, хотя внутри рычало: «Ну как можно было испортить такой момент?» — Глупое бессмысленное упражнение, Грейнджер! — Это не упражнение, — сказала она. — Это вопрос. — У истории нет сослагательного наклонения. — Ну, а если бы… — не унималась она. Он замолк. И действительно задумался. — Иногда думаю, — признал он почти неохотно, как будто делал одолжение — и себе, и ей. — Довольна? — Довольна, — ответила она, и ему показалось, что она улыбается. — Невыносимая. — Ты уже говорил. — Потому что это правда. Но он не чувствовал в этом той же неприязни, что раньше. Это его слегка беспокоило.◆
Дни складывались в недели, или что-то в этом роде. Время существовало для него иначе: не как линия, а как погода — то есть просто было, менялось, иногда давило своей текучестью, иногда вдруг становилось почти сносным. Особенно когда они разговаривали. И разговоры эти, в общем-то, тоже менялись. Он не сразу это заметил. Точнее, заметил, но не захотел признавать. Потому что признавать означало думать об этом, а думать об этом означало делать какие-то выводы, а выводы в данном случае были… неудобными. Но факт оставался фактом: он начал ждать, когда она что-нибудь скажет. — Ты знаешь, — тем утром воздух был особенно чистым и холодным, — мне кажется, ты намного умнее, чем хочешь казаться. — Это оскорбление? — Нет. — Звучит как оскорбление. — Это наблюдение, — сказала она терпеливо, тем своим голосом, которым объясняла очевидное балбесам. — Ты умный, Малфой. Просто ты потратил очень много сил на то, чтобы казаться не умным, а правым. Он не ответил. — Это разные вещи, — добавила она, будто на случай, если он не понял. — Я понял, — буркнул он. — Просто хотела убедиться. — Грейнджер. — Что? — Заткнись. — Ты сам начал этот разговор. Он не начинал! Или начинал? И она делала это с ним постоянно! Запутывала, сдвигала вектор, и он обнаруживал себя в середине разговора, который, кажется, не собирался вести. Это было ужасно. Ладно, это было интересно. — Слушай, — ночное небо было чёрным и совершенно беззвёздным, и всё вокруг стихло настолько, что казалось, будто мир временно вышел по делам. — Ты никогда не думала, что, может быть, всё это немного… бессмысленно? — В каком смысле «всё это»? — В любом, — сказал он. — Всё, что было до. То, что мы так старательно защищали. Она вдруг замолчала! По-настоящему, риторически. — Думала, — сказала она наконец, а он приготовился слушать. — Но я не думаю, что это бессмысленно. Я думаю, что это было… неточно. Как когда решаешь сложную математическую задачу правильным методом, тщательно следуя каждому шагу, но с крошечной, почти незаметной ошибкой в исходных данных, которая искажает весь результат. — Это самое занудное описание экзистенциального кризиса, которое я когда-либо слышал. — Ты просил мой ответ, — сказала она. — Зря просил. — Малфой. — Что? — Ты снова начал. Хм… Он и правда снова начал. Он вообще теперь часто начинал — что-то новое, какой-то разговор, какую-то мысль, которую не собирался даже думать. Она его провоцировала, он это знал, просто никак не мог понять, делала ли она это намеренно. А потом подумал, что, в общем-то, это неважно. Важно было то, что ему было хо-ро-шо. Здесь. Рядом с ней. В нескольких сантиметрах от этого острого, всегда-готового-с-ним-поспорить присутствия, которое он сначала хотел вытолкнуть со своего места. А теперь, и он признавал это строго внутренне, совершенно не хотел. Это была совершенно точно её вина! — Почему ты стал другим? — начиналась весенняя гроза, и небо затянуло свинцово-синими тучами. — В смысле? — Раньше ты злился иначе. Как будто злость не была твоей целью. Он обдумывал это дольше, чем следовало бы. Определенно дольше. — Ты слишком много думаешь, Грейнджер. — А ты слишком мало. — Перестань меня учить. — Тогда не делай вид, что спрашиваешь вещи, ответы на которые тебе не важны. — Правда не важны. — Врешь. Он не ответил. Потому что она снова попала точно в цель. Но внутри всё равно было хорошо.◆
В какой момент это произошло? Наверное, так всегда и бывает: не один момент, а много маленьких, которые складываются в один большой факт, и он оказывается явным. Как обнаруживаешь весну — не в тот день, когда сошёл снег, а в тот, когда вдруг осознаёшь, что вокруг давно уже тепло. И собственно факт был следующий: она ему нравилась. Не в абстрактном смысле «с ней не скучно». Не в снисходительном смысле «она довольно сносная». А вот так нравилась. По-настоящему. Её ритм, когда она увлекалась и начинала говорить быстрее. Её тишина, успокаивающая, и он клянётся, что в жизни не слышал такой. Её упрямство, которое он раньше считал пороком, а теперь думал, что это, пожалуй, самое честное, что в ней есть. Катастрофа. Гермиона Грейнджер — это звучало как нечто среднее между обзывательством и паролем от чего-то важного. Конечно. Кто же ещё. А потом пришёл шум. Он начался издалека, где-то за горизонтом всего привычного. Что-то накатывало: гул, нарастающий и нарастающий, как будто само пространство решило изменить условия договора существования. Земля под ним — его плотная, правильная земля — начала вибрировать. Мелко сначала, почти незаметно, потом сильнее. Он не успел ничего сообразить. Что-то огромное и тупое прокатилось мимо — в воздухе, по земле, везде и сразу, — и ударная волна швырнула его туда, потом сюда, потом снова туда, в ту самую точку, где не ждёшь, но мечтаешь оказаться. Прямо к ней. Те самые несколько сантиметров, что всегда были между ними, вдруг исчезли. Она взвизгнула. — Что ты творишь, Малфой?! — Устраиваюсь поудобнее. — Что? — Мне кажется, — произнёс он с отточенной годами невозмутимостью, — нам придётся провести в таком положении некоторое время. Может быть, долгое. Может быть, очень долгое. До тех пор, пока кто-нибудь не подберёт кого-то из нас и не запустит в качестве снаряда. — В качестве снаряда, — повторила она. — В плюй-камнях. Мимо прошёл какой-то жук. Драко мысленно проводил его. — Малфой, — сказала она осторожно, — ты в порядке? — В полном, — ответил он. — Я просто хочу сказать, что не хотел бы этого. Чтобы нас разделили. Я бы этого не хотел. Она молчала. Это было другое молчание. Новое, и он его пока не классифицировал, но уже положил в тот самый отсек, который разросся до колоссальных размеров. — Мне с тобой хорошо, Грейнджер, — правда, которую он больше не видел смысла прятать. — Это возмутительно, но так хорошо. Если бы она умела краснеть, он клянётся — в этот момент она бы покраснела. Он знал. Он уже очень хорошо умел её знать. Но она была Гермиона Грейнджер. Самая упрямая. Самая невозможная. Местами острая, но больше гладкая — такая чертовски прекрасная яшма, с которой ему, граниту, никогда в жизни не случалось лежать рядом. — Малфой, — он почувствовал, что она вот-вот рассмеется, — кажется, ты лежишь прямо на моём боку. И замолчала. — Я в курсе, — сказал он. — О. — И не двигаюсь исключительно из упрямства. — Конечно. — И ещё потому, — добавил он после паузы, — что если я сдвинусь, между нами снова появится это расстояние. — … — … — Малфой, — так тихо. — Мм? — Не двигайся.
