Запретная нежность

Возвращались в лагерь тем же путем, что и поднимались к беседке. Хоть Юля и знала более простую дорогу, девушки оставили лодку у берега, а ее требовалось вернуть назад. Когда они спустились к реке, поднялся ветер, вода пошла рябью, а небо на востоке потемнело. — Скоро начнется дождь, — сказала Валя, глядя вверх, — нужно быстрее плыть обратно. — По течению сейчас быстро домчим, — успокоила Юля. Она влезла в лодку, взялась за весла, Валя толкнула ее с берега и запрыгнула сама. Доплыли они действительно быстро. Юля налегала на весла, лодка мчалась, и четверти часа не прошло, как они причалили. Ветер усилился. С сизого неба сорвались первые капли дождя. — Сейчас польет! — повысила голос Валя. — Наверное, не добежим до лагеря, давай укроемся на станции? — Привяжи пока лодку. Я схожу за брезентом. — Юле уже приходилось кричать, чтобы ветер не заглушал ее слова. Юля рванула с причала и отворила двери складского помещения. Схватила брезент, но, собираясь возвращаться на пирс, взглянула в выходящее на пляж окно — во дворе станции кто-то был. На всякий случай спрятавшись за откос, Юля присмотрелась и увидела, как к складу движется Миша. — Твою мать! — прошипела она сквозь зубы. — Только его тут не хватало! Она бросилась обратно к пирсу — тот, скрытый зданием станции, уходил в реку, — и Миша не мог ее увидеть до тех пор, пока не войдет на склад. Юля действовала не раздумывая. Подбежав к Вале, схватила ее за локоть: — Ложись в лодку, быстро! — Что?.. — Там Миша идет! — Но мы ничего такого не сделали, чтобы прятаться. — Ложись, говорю! — приказала Юля. — Сейчас я спрячу нас под брезентом. Валя растерялась, но мигом прыгнула в лодку и улеглась на дно. Юля — за ней. Она осознала, что Валя права — до того, как они спрятались, их не в чем было уличить. Теперь же получалось, что, раз затаились, значит, есть что скрывать. А если Миша увидит, как они, растрепанные и помятые, вылезают из накрытой брезентом лодки, то подумает черт-те что, и начнутся расспросы и разбирательства. Юля негромко выругалась — она сама их подставила, вынудила лежать, не высовываясь. — И чего его принесло? — простонала она, когда все вокруг погрузилось во мрак. — Понятия не имею, — ответила Валя. — Не самое хорошее время выбрал, чтобы гулять. — Я же говорила! Он следит за тобой! Юля осторожно выглянула наружу. Обзор был плохим, виднелся только небольшой кусок пирса, но Юле удалось разглядеть Мишины ноги в чёрных тапках. Он два раза прошёлся туда и обратно. Затем остановился рядом с их лодкой — Юлино сердце сделало кульбит, — постоял минуту, сделал шаг к ней… Но в этот момент в небе оглушительно громыхнуло, и полил дождь. Тяжелые капли забарабанили по брезенту. Миша, громко ойкнув, побежал обратно на склад. — Ушёл? — встревоженно спросила Валя. — Да. Но, блин, мне показалось, что он что-то заметил. — Ты сможешь отсюда увидеть, когда он уйдет? — Конечно, нет. Он же в домике на станции. Как я его увижу? — раздраженно прошептала Юля. — В окно разве что. Да и то, если повезет. — Ясно, — помедлив, произнесла Валя. — Значит, придется валяться тут до горна. Только сейчас Юля почувствовала, как им тесно вдвоем. Предельно медленно и осторожно, чтобы не качать лодку, она перевернулась на бок, оказавшись своим лицом напротив Валиного. Глаза еще не успели привыкнуть к темноте, и если бы Юля не ткнулась носом Вале в лоб, то даже не поняла бы, где и как та лежит. Юля сползла чуть ниже, а когда глаза пообвыкли, смогла рассмотреть очертания Валиных очков. По брезенту бил дождь, под него задувал холодный мокрый ветер, но Юле было жарко, потому что Валя оказалась слишком близко. И хотелось дотронуться до нее, а не лежать, как оловянные солдатики. Юля нашла Валину ладонь, неуверенно сжала, почувствовала, какая она у нее сухая и теплая. Валя прерывисто вздохнула, сжала Юлины пальцы в ответ. — Юль, — произнесла она сипло. — Что? — Поцелуй меня. Сердце екнуло, по телу разлилась сладкая волна. Вокруг пахло водой — дождевой и речной, и именно так пах Юлин первый настоящий поцелуй. Валя позволила ей больше, чем обычно, — не быстро, невинно коснуться своими губами ее губ, а прижавшись, задержаться подольше. Этот поцелуй длился то ли несколько секунд, то ли целую вечность, сопровождаясь бешеным стуком сердца — и непонятно чьего, Юлиного или Валиного. А потом Валя разомкнула губы. Юля хотела было отпрянуть, подумав, что на этом все кончится, но почувствовала еще более мягкое и мокрое прикосновение. Она не умела целоваться по-настоящему. Она никогда этого не делала. А Валя, наверное, тоже не умела, но тело вело их интуитивно. Вожатая поймала ее губы и утянула в поцелуй — взрослый, нежный, головокружительный. Дождь ослабевал и успокаивался, но Юля успокаиваться совсем не хотела. Не хотела отпускать руки и губы Вали. Плюнув на всё, на сбившееся дыхание, на жар и истому во всем теле, она не хотела останавливаться, разрывать это мгновение. Если бы можно было навсегда остаться в этой лодке, под этим брезентом рядом с Валей, Юля осталась бы, не раздумывая. И Валя тоже не хотела, чтобы все закончилось. Она отпустила ее руку и обняла, прижалась к ней так, что Юля почувствовала — не только ей жарко. «Это неправильно», — пронеслось в голове у Вали, когда Юлина рука скользнула ей под рубашку. «Это болезнь. Так не должно быть. В книге же... Это разврат, это стыдно.» Но Юлина ладонь была такой горячей на ее коже, что мысли начинали плавиться, как мороженое на солнце. Валя закусила губу, когда пальцы Юли коснулись ее живота, поглаживая, поднимаясь выше. «Я больная. Я всегда это знала. А теперь я делаю больной и её. Заражаю своей грязью. Зачем она позволяет мне? Зачем я позволяю себе?» Юля склонилась и коснулась губами нежной кожи у основания шеи, там, где бился пульс. Валя вздрогнула, выгнулась, из горла вырвался тихий, прерывистый вздох. Мысли на мгновение исчезли, растворились в волне тепла, которая прокатилась по телу. Юля начала целовать шею, стягивая рубашку и спускаясь к ключице. Валя запрокинула голову, подставляясь, и в голове снова вспыхнуло: «Останови её. Скажи нет. Оттолкни. Ты вожатая, ты должна подавать пример, а не развращать детей». Но вместо этого Валя лишь сильнее прижалась к Юле, когда та стянула с нее рубашку. Прохладный воздух коснулся кожи, но тут же сменился жаром Юлиных губ, которые начали покрывать поцелуями ее плечи. Юля, не встретив сопротивления, продолжила. Ее губы находили всё новые места — ложбинку у ключицы, хрупкое плечо. Валя дышала часто и сбивчиво, вцепившись в плечи Юли, чувствуя, как по телу разливается тягучее тепло. «Это грех. Это мерзость. Что подумают люди? Меня выгонят. С позором выгонят. И Юлю тоже. Из-за меня». Юля, целуя, медленно сдвинула лямку лифчика вниз, оголяя грудь. Прохладный воздух коснулся соска, заставив его встать, но тут же губы Юли накрыли его, даря обжигающее тепло. Валя тихо всхлипнула, кусая губы, чтобы не быть слишком громкой. Юлина рука нащупала застежку лифчика. Валя замерла, но не остановила. Щелчок — и грудь освободилась от ткани. Вожатая прикрыла глаза, чувствуя, как стыд и желание борются внутри с одинаковой силой. Мысли ушли из головы вместе с удовольствием. Но ровно через секунду они вернулись с утроенной силой. «Вот видишь, тебе хорошо от этой мерзости. Ты получаешь удовольствие от того, что должно вызывать отвращение. Ты больная. Безнадежно больная. Ты заражаешь её каждым прикосновением». Юля вновь втянула сосок в рот, посасывая, поглаживая языком. Ее рука легла на вторую грудь, сжимая, поглаживая большим пальцем второй. Валя задышала чаще, вцепившись в плечи Юли, чувствуя, как низ живота наполняется тягучим теплом. Это болезнь, это болезнь, это болезнь… — пульсировало в висках в такт ударам сердца. — Но почему тогда мне так хорошо? Почему я хочу, чтобы это не заканчивалось? Почему я хочу, чтобы она трогала меня снова и снова? Юля оторвалась от одной груди и переключилась на другую, даря ей такое же томительное внимание. Ее рука продолжала ласкать уже освобожденный сосок, слегка сжимая, пощипывая, поглаживая. Валя тихо постанывала, кусая губы, чтобы не быть слишком громкой. Мамочка, прости меня, — мысленно взмолилась Валя. — Почему она такая нежная? Ее руки… ее губы… Я никогда не думала, что это может быть так… Юля поцеловала, медленно, глубоко, и Валя утонула в этом поцелуе, позволяя себе забыться. Юлина рука продолжала ласкать ее грудь — сжимая, поглаживая, играя с сосками, заставляя их каменеть и набухать еще сильнее. Валя чувствовала, как тело отзывается на каждое прикосновение, как кожа покрывается мурашками, как дыхание сбивается, а внизу живота разливается приятная, тянущая истома. — Тебе хорошо? — шепнула Юля, отрываясь от ее груди и заглядывая в глаза. В полумраке Валя видела только блеск ее карих глаз, но этого было достаточно. — Да, — выдохнула Валя, и это слово стоило ей огромных усилий. Потому что признать, что ей хорошо от этого — значило признать, что она больна. Но врать Юле, глядя в эти прекрасные глаза, она не могла. Юля снова поцеловала ее в губы, медленно, глубоко, и Валя утонула в этом поцелуе, позволяя себе забыться. Ее руки гладили спину Вали, прижимая еще ближе. «Это пытка», — думала Валя, разрываясь между наслаждением и стыдом. «Самая сладкая пытка в моей жизни. Я хочу, чтобы это длилось вечно. И я хочу, чтобы это поскорее закончилось, потому что если это продлится еще немного, я сойду с ума». Время потеряло смысл. Под брезентом, в тесноте лодки, существовали только они — Юлины губы, Юлины руки, Валино тело, которое горело от каждого прикосновения. Дождь давно стих, но они не замечали. Миша мог уйти, а мог и не уйти — им было все равно. Валя почти перестала дышать. Ее тело жило своей жизнью, выгибаясь навстречу Юлиным рукам. Мысли о болезни, о грехе, о том, что она заражает Юлю, стали тише, отступили на задний план, заглушенные нарастающей волной удовольствия. Почти ушли. Почти растворились в темноте и запахе дождя. Далекий звук горна, трубящий подъем, ворвался в их маленький мир. Валя вздрогнула, и мысли вернулись — резко, больно, отрезвляюще. Что мы наделали. Что я позволила ей сделать. Что я наделала. Она поднялась на локтях, нашаривая в темноте сбитую рубашку, прикрывая грудь, словно это могло защитить ее от самой себя. — Пора, Юль. Надо идти. Голос дрожал. В нем дрожали остатки удовольствия и накатывающая волна ужаса от того, что она только что сделала. И от того, что ей это понравилось. — Думаешь, Миша уже ушёл? — спросила Юля, и в ее голосе Валя услышала нежелание возвращаться в реальность. Валя приподняла угол брезента. Свет ударил по глазам. Миши не было. — Никого нет, — сказала она и вылезла из лодки, натягивая рубашку на все еще дрожащие плечи. Она не обернулась. Боялась, что если увидит Юлины глаза, то снова захочет вернуться под этот брезент, в этот темный, тесный, неправильный мир, где болезнь переставала быть болезнью и становилась самым прекрасным, что с ней случалось.