Яд

Лотос уничтожен. Джаст подлетает на элитрах ближе, наблюдая, как ребята хохочут после тушения пожара. Что-то в душе тяжёлое. Джаст лишь краем глаза замечает: Альфёдов куда-то уходит вместе с Рунеком. Внутри всё кипит. Что-то злое, страшное, тоскливое. Джаст пропускает мимо ушей всё обсуждение, пропускает момент, когда Алфёдов возвращается, всё, что у него впечатывается в подкорку сознания: снеговик не хочет слушать доводы, он защищает Рунека до конца. Джасту хочется подойти ближе, взять Алфёдова за грудки и хорошенько встряхнуть: может быть, снеговичьи мозги наконец встанут на место. Ядовитая злость, ярость, отчаяние. Ревность? Не знает, совершенно не знает, но хочет, чтобы это чувство исчезло. Диалог и шутки с Пугодом забываются через мгновение, когда Джаст возвращается в яму и оказывается один на один со своими мыслями: с Алфёдовым что-то не так, что-то не правильно, что-то не то. Наверное, он и сам виноват: бросил снеговика в одиночестве после тяжёлого потрясения. Дал травме перерасти в безумие. Дал отчаянию захватить полностью, заставив довериться первому попавшемуся человеку. Джаста тошнит от этих мыслей: они все виноваты в этом, всей Конторой, которая восприняла всё это как обычную шутку. Но Джаст... Джаст чувствует себя виноватым сильнее всех. Он знал Алфёдова лучше всех, они делили дом, ресурсы, ночи и время на двоих. Когда скрепляешься с человеком так близко, что друг без друга всё серее. Когда друг с другом тяжело, но без друг друга невыносимо. Джаст сжимает кирку до хруста суставов: Секби тоже не делает лучше. Улыбается в лицо, благодарит за облагораживание территории Верстании, а за спиной пытается уговорить единственного члена конторы, который пытается вытянуть из этого ужаса Алфёдова, встать против него. Джаста до сих пор трясёт от этих мыслей. Джаст пытается забыться: копает, строит, снова копает, снова строит, но злость лишь продолжает кипеть сильнее. Он снимает очки и сжимает пальцами переносицу: надоело. Ужасно надоело. Джаст раскрывает элитры и взлетает: нужно отвлечься. Ветер бьёт по лицу, треплет белоснежные волосы и повязаное на поясе пальто. Дышится чуть легче, как будто напор воздуха выталкивает что-то тяжёлое в лёгких. Полёт немного проветривает голову, но Джаст оказывается над Островом Уединения: Алфёдов роется в сундуке. Джаст не успевает остановить секундный порыв, поэтому приземляется прямо за спиной снеговика, сглатывая ядовитый ком в горле и пытаясь подобрать причину, чтобы завести диалог. — Ты тоже хочешь сказать мне, что я зря доверился ему, да? — говорит снеговик, секундно замирая, а затем продолжая копаться в сундуке. — Ты думаешь, я не понимаю? Но я никому больше не могу довериться, все строят против меня козни, каждый хочет причинить мне вред. Даже ты. — Нет, я... — Джаст сглатывает, понимая, что его друг действительно мог подумать что-то такое, но ведь это не так: шутки, подколки — да, но причинить вред — никогда. — Я никогда не хотел причинить тебе вред. Мне жаль, что я... — Замолчи! — обычно спокойный Алфёдов срывается на истерику, громко кричит, оборачиваясь к другу с отчаянием на лице. — Все вы так говорите! Обещаете, что не причините боль! Но делаете это! Джаста будто кипятком окатили. Он теряет все свои ораторские качества, отступает на несколько шагов, поджимает губы, а затем залезает в эндер чест, и протягивает два предмета Алфёдову. — Я клянусь тебе. Я никогда не хотел причинить тебе вред, — Джаст дрожащей рукой тянет два предмета, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Прошу тебя... Вспомни. Хотя бы что-то. Я не враг тебе. Алфёдов смотрит на руки Джаста: в правой руке ромашка, в левой золотой топор. Голова болит, перед глазами мелькают картинки, заставляющие что-то ледяное взорваться в сердце мириадом осколков, обнажив то, что было заперто толстым слоем льда. Алфёдов смотрит в тёмные глаза напротив, наконец понимая и узнавая: вот он перед ним, добрый, родной и настоящий, точно не двойник, точно его. — Ты хранил эту глупую ромашку всё это время? — тихо спрашивает снеговик, смотря на Джаста, который неловко улыбается и пожимает плечами. — Я не мог выбросить её, она... Она моя драгоценность. Нетактильный Джаст замирает в ступоре: он почти задыхается от того, как крепко Алфёдов сжимает его в объятиях, и он неловко отвечает на объятия, чувствуя, как ядовитое нечто в горле и лёгких рассеивается, оставляя лишь лёгкий осадок вины и досады. Они стоят так ещё какое-то время, пока Джаст неловко не отворачивается, а Алфёдов понимающе отстраняется. — Спасибо, Джуст... Мне казалось, что я заперт во всей этой колее, что выхода нет... — Джаст лишь хлопает друга по плечу, чуть сощурившись. — Тебе спасибо, что вспомнил.