Пёс

Ноги затекают от сидения в одной позе, но Соуп положения почти не меняет, лишь немного приподнимается с пяток, ненадолго перенося вес на колени: пара минут передышки, Гоуст этого даже не заметит, а он не вымотается раньше времени. Ступни без тепла начинают замерзать, знал же, что снимать носки не лучшая идея, из окна на кухне сквозит, тянет по полу холодком, но двигаться больше, чем Соуп уже — дурная затея, которая поломает им всю игру. Ведь Гоусту так нужен контроль, а ему, как воздух, нужен Гоуст. Ремешки намордника плотно прилегают к скулам, ползут вдоль линии челюсти, смыкаясь на затылке, щекочут фантомными касаниями над верхней губой, там, где вовсе не контактируют с кожей. Он фыркает в гулкой тишине прихожей, откидывается обратно на пятки, продолжая мысленно отсчитывать минуты: Гоуст должен вернуться совсем скоро, а Соуп, как послушный мальчик, будет ждать там, где ему приказано. Взгляд блуждает по минимальной обстановке типовой лондонской квартиры, скользит по гладкой поверхности ростового зеркала, невольно прикипая к отражению. Напряжённые икры, тренированные, мускулистые бёдра, литой, подтянутый живот и сильные руки, гладкий, ровный член и аккуратно подстриженные триммером тёмные волосы в паху, мягкие ареолы, выделяющиеся яркими симметричными пятнами на смуглой коже — ему нравится то, что он видит. Соуп облизывает пересохшие губы и подмигивает самому себе, красуясь; тонкий ошейник ладно охватывает горло, не причиняя дискомфорта, намордник сидит, как влитой, словно сделан на заказ, а не куплен им в ближайшем секс-шопе. Он слышит шум тяжёлых, по-армейски выверенных шагов за дверью, металлический скрежет ключа в замочной скважине, и весь подбирается, подавляя первый порыв — броситься навстречу, приластиться к самым родным на свете рукам, жадно вылизывая тонкие шрамы на крупных шершавых ладонях. Гоуст запирает дверь и снимает бейсболку, оставляя её на свободном крючке в прихожей, проходит мимо него в кухню, и не заскулить жалобно, требуя к себе внимания, Соупу стоит невероятных усилий. С того места, где он сидит, не видно, чем таким важным занят Гоуст, но по шуршанию пакетов и хлопку дверцы холодильника несложно догадаться: он разбирает и раскладывает покупки. Хорошо зная его натуру, Соуп понимает, что это лишь очередное испытание границ его терпения, но не ёрзать в неудовольствии не получается. Он всё ждёт, и ждёт, и, чёрт возьми, ждёт, пока Гоуст не возвращается в прихожую, на ходу снимая перчатки. Его следующий пункт назначения — ванная, где он невообразимо долго моет руки. Соуп успевает прогнать в голове с десяток глупых шуток о чужой чистоплотности, когда Гоуст выходит и, наконец, обращает на него всё своё внимание. И, ой, его сразу становится очень много. — Мой хороший мальчик, — хвалит его Гоуст низким, глубоким тоном, от которого у Соупа по щекам разливается густое жаркое тепло, и член начинает заинтересованно твердеть. С ума сойти, он даже к нему не притронулся, и вот Соуп уже готовенький, бери и трахай на здоровье. — Я знаю, что тебе нужно, Джонни, — Гоуст опускает тяжёлую ладонь ему на голову, сминая пальцами волосы, чешет ногтями кожу, словно и в самом деле привечает славного пса, — иди за мной. И Соуп срывается с места, путаясь в затёкших конечностях, ползёт поспешно на четвереньках в спальню, стараясь угнаться, притереться боком к штанине, требуя больше ласки. Стыд заливает румянцем лицо и шею, обжигает нутро, и он склоняет голову на бок, прижимаясь колючей щекой сквозь прутья намордника к своему прохладному плечу в попытке успокоиться. Гоуст раз за разом переворачивает весь его мир. Он тяжело опускается на край кровати и похлопывает себя по коленям, указывая Соупу на его место. — Иди сюда, — под чёрной медицинской маской этого не видно, но Соуп почти уверен, что за ней прячется тонкий намёк на улыбку, — ложись на живот. Он мелко дрожит в предвкушении, устраиваясь на чужих коленях, тяжело дышит, вжимаясь яйцами в грубый деним — его задница выставлена и уязвима, сердце бьётся обезумевшей сойкой в ожидании первого хлёсткого шлепка. Но Гоуст не спешит с этим, опускает широкую ладонь на ягодицу, в круговую оглаживая, мнёт и нежит сильными пальцами кожу, разогревает, скользит вдоль мошонки и возвращается к пояснице, вверх по спине, выглаживая позвонки. — Считай, Джонни, — приказывает он, но Соуп настолько расслабленный и поплывший, что осознаёт им сказанное, только когда касание из ласкового превращается в жалящее. — Од-дин, — он захлёбывается воздухом и елозит, но Гоуст держит крепко, вминаясь в кожу новым шлепком. — Два-а. Третий и четвёртый ложатся друг за другом рядом, Гоуст то чередует ягодицы, то дважды выбирает одну и ту же, предвосхищая ожидания Соупа. Хочется выгнуться, притереться сильнее к твёрдому колену, сползти на пол и вжаться лицом в натянувшуюся ширинку, почувствовать на языке тяжесть и гладкость крупной головки. Соуп голодно сглатывает и продолжает считать. — Пять. Прикосновение отрывистое, горячее и сухое. — Шесть. Ладонь жжёт, втирает удар в кожу, проглаживает снизу вверх и обратно, мизинец соскальзывает между розовеющих ягодиц. — Семь. Во рту собирается так много слюны, что Соуп не успевает сглатывать, и она течёт по подбородку. — Во-осемь. Он почти готов позорно кончить, уделывая спермой штанину Гоуста, ещё немного давления, ещё один методичный, хлёсткий удар... Но его не случается. Чёртов ублюдок всё про него знает и не прикасается больше. Соуп разочарованно скулит и тянется было ладонью к члену, но Гоуст наклоняется к нему, опаляя ухо выдохом через маску. — Подготовь себя для меня, Джонни, — его голос такой тихий, такой низкий и хриплый, что Соуп замирает, впитывая всей своей сутью каждое его слово, — и не смей кончать. Ему требуется вся его выдержка и сосредоточенность, чтобы с колен Гоуста перебраться на постель, мышцы не желают подчиняться, а ещё ведь нужно добраться до прикроватной тумбочки и отыскать в её недрах смазку. Память немилосердно подсказывает, что начатый флакон они прикончили в прошлый раз, и он бросает через плечо на Гоуста умоляющий взгляд. Тот молча выходит, почти сразу же возвращаясь и милостиво передавая Соупу новый. Пальцы дрожат, промахиваясь по дозатору, он недовольно шипит и давит снова, ложится грудью на высокую подушку, опираясь на колени и развратно оттопыривая задницу, согревает вязкую, холодную смазку в ладони. Кончики пальцев упираются в сомкнутую дырку, растирая липкую влагу, проминают сопротивление эластичных, податливых мышц, погружаясь костяшка за костяшкой в тёплую глубину. Соуп тщательно разминает нежные края, прислушиваясь к жадному, чавкающему хлюпанью, лишь бы отвлечься от того, как Гоуст на него смотрит. Взгляд, которым можно убить, можно выебать, выжечь из него эту лихорадочную влюблённость, вычерпать душу до последнего клочка, если, конечно, у Соупа ещё есть душа. Матрас под весом Гоуста проминается, его руки ложатся на бёдра, грудная клетка накрывает спину Соупа, и от их контакта, от этого контраста — обнажённой кожи и полностью одетого крепкого тела — его пробивает крупной дрожью. — Ты молодец, Джонни, — шепчет Гоуст ему в ухо и приставляет к мокрой дырке влажную горячую головку. И не завыть от жаркого, глубокого, такого необходимого проникновения не хватает выдержки. Соуп радостно подаётся навстречу, сильнее выламываясь в спине, алчно принимает его длину полностью, втираясь ягодицами в тугие бёдра и забывая, как дышать. Гоуст двигается в нём размеренными мощными толчками, ритмичный и чёткий, как метроном, метит зубами плечи и позвонки, просовывает большой палец под кожу ошейника, усиливая давление на беспокойное горло. И, кто осудит и без того балансирующего на грани Соупа, когда он, захлёбываясь тонким скулежом, кончает. Без рук и жаркого трения о матрас, просто от Гоуста: от его шумного сопения и тяжести его тела, от слабого запаха кожи и мыла, лосьона после бритья и стирального порошка, от его острой жажды обладания и идеально твёрдого члена внутри. И то, как он продолжает, то, что делает с ним, не замедляясь ни на мгновение, заполняя его уже на грани удовольствия и дискомфорта, плавит Соупу мозги. И вот он здесь, в его постели, весь в слюне и сперме, дрожит и хнычет, как раненое животное, и, пожалуй, если бы Соуп выбирал, как умереть, он бы остановился на этом варианте с членом Гоуста внутри. Его переворачивают на спину, вклиниваясь между покорно раздвинутых ног. Мышцы кажутся плавкими, ненадёжными, из задницы подтекает, но как же ему на это плевать, пока взгляд тёмных глаз напротив так хищно разглядывает его лицо. Гоуст заводит руки ему за голову и расстёгивает ремешки намордника, ведёт пальцами по розовеющим следам на скулах и, Господи Боже, Иисус и ангелы, наконец-то спускает свою маску на подбородок и целует его этим своим восхитительным ртом.