То, что останется с ним навсегда

Тьму рассекали лишь огни ночного города. Боба Фетт мирно похрапывал рядом, уткнувшись носом в плечо; его тело — горячее, мощное, — давало призрак защиты. Джарин прикрыл глаза, стараясь дышать спокойно. Отчего-то хотелось выть и кричать, он не понимал этого желания, а потому запихнул его поглубже. Мысли соскальзывали в то мгновение, когда он сделал выбор, вручив себя и свои сомнения в руки, гораздо более надежные, чем его собственные.    Фетт всегда был сдержан и спокоен, никогда не проявлял интереса — разве что к его воинским способностям. Джарин не мог взять в толк, что случилось, как так вышло, что они оказались в одной постели. Он почти не помнил беседу, случившуюся между ними, слова словно истаяли в наконец-то расслабленном, успокоенном сознании.    Боба ждал его в одном из коридоров дворца, глядя на город из оконной арки. Джарин подошел и встал рядом, глядя на проходящих мимо дворца людей и нелюдей, чувствуя одновременно непомерную усталость и какое-то неестественное возбуждение. Боба положил руку ему на плечо, и это прикосновение почему-то успокоило. Они не говорили, просто вошли в первую попавшуюся комнату и помогли друг другу освободиться от доспехов. Фетт оказался неожиданно весьма деликатным и опытным любовником — в отличие от Джарина, который особо не представлял, что, куда и как. Впрочем, Боба не стал ни о чем расспрашивать, а просто ласкал, словно Дин был последним возлюбленным в его долгой жизни. Джарин чувствовал, как пылают щеки и уши, когда умелые жесткие пальцы, смоченные маслом из погасшего светильника, скользнули по пояснице и заднице. Джарин застонал, не в силах сдержаться, и тут же зажал себе рот. Не хватало еще, чтобы кто-то приперся, привлеченный звуками. Сам Боба молчал, даже когда Джарин, лежащий на животе, чуть повернулся, опершись локтем о жесткий матрас, и принялся ласкать его член. Пару раз бывало так, что он ночевал в борделе у знакомой девчонки на одной из окраинных планет, где отдыхал после очередного дела. Там повидал, как ласкают друг дружку парни-шлюхи. Но у него самого не очень-то получалось, член все время выскальзывал изо рта, шлепал по губам. Правда, когда он попытался отстраниться,  думая, что Фетт недоволен, на его голову легла большая ладонь, прижимая, удерживая. Джарин придержал ствол ладонью, прижимая к губам, отираясь щекой. Пальцы в заднице вышибали из головы все мысли, Джарин едва сдерживал стоны. Ко всему прочему ощущение чужой плоти во рту дарило совершенно новые ощущения, доселе неведомые. И он радовался, что в комнате царит темнота: так хотя бы не было видно его пунцовой от смущения физиономии. Хорош бы он был…    Фетт сдвинулся, выскользнув из его объятий, но мгновением позже улегся на Джарина, просунув руку под грудь. Джарин прикусил кулак, потому что член у Фетта был совсем немалых размеров, и первое проникновение оказалось довольно болезненным. Впрочем, Боба почти сразу замер, давая ему привыкнуть, касаясь губами плеча, шеи, поглаживая поясницу второй рукой.  — Скажешь, когда будешь готов, — тихий голос ворвался в мутящееся сознание ураганом, сорвав оцепенение. Джарин уткнулся пылающим лицом в подушку. — Я… готов… Он застонал в подушку, от души надеясь, что за пределами комнаты ничего не слышно, потому что собственный голос казался ему Трубами Эгира. Голова кружилась от ощущения болезненной наполненности, по телу разливалась горячая истома. Он закинул руку назад, обхватив бритую голову.  — Сильнее… прошу… Сильное тело Фетта, горячее, влажное от пота, вжималось в него, кожа терлась о его собственную кожу, составляя нечто единое, цельное. Он извернулся, ловя губами чужие губы, отвечая на поцелуи, вздрагивая от ощущения сильной руки под грудью, пальцев, натирающих сосок. Все было так, как должно было быть. Именно так, как он мечтал, желал в снах и редко, почти никогда — наяву. Боба давал ему то, что ему было нужно, его член, тяжелый, жесткий, двигался в том самом темпе, какой был ему приятен, словно Фетт чувствовал его, все его желания. Джарин застонал, уже не пряча лица, выгнувшись, упираясь одной рукой в матрас, а второй прижимая голову любовника. И впервые он ощущал себя по-настоящему живым, спокойным и уверенным. Словно бы именно этого не хватало ему всю жизнь. Ощущения чужой силы, мощи, чужого жаркого тела, укрывающего от мира. Чувства защищенности, собственной слабости и беззащитности. Чего-то, чем он никогда не был, и был всегда.    Фетт вышел, прежде чем спустить ему на поясницу. И ощущения от чужой влаги, стекающей по бокам, хватило, чтобы и сам он кончил так, что почти отключился от наслаждения. Какое-то время они лежали, передыхая, а потом снова вцепились друг в друга. На сей раз лицом к лицу. Джарин подтянул колени к груди, обняв ногами бока Фетта, с восторгом принимая его в себе, с наслаждением отвечая на поцелуи, не чувствуя уже стыда и страха, а только всепоглощающую жажду. Поцелуй вышибал из головы все мысли. Языком Фетт повторял движения члена. На сей раз разрядка была более плавной, словно тело уже притерпелось к наслаждению. Чуть передохнув, он опрокинул Фетта на спину и оседлал его бедра. Дыхание пресеклось, когда снова отвердевший член мягко скользнул в уже разработанное отверстие. Джарин медленно двинулся, откинувшись назад и упираясь ладонями в бедра любовника. Боба протянул руки, поглаживая его собственные бедра, надрачивая и без того неплохо стоявший член. Их стоны звучали в полном согласии, и хорошо, что Фетт догадался запереть дверь, потому что сдерживаться было совершенно невозможно.    Джарин потерял счет времени и оргазмам. Его Путь привел его сюда, к человеку, который сумел услышать его жажду, почувствовать его, и Джарин был бесконечно благодарен судьбе за такой прекрасный дар.  — Спасибо… — прошептал он, чувствуя, что партнер утомлен, — ты… прекрасен…    Боба перевернулся, обняв его, подсунув одну руку под голову, второй обхватив поперек груди. Он уснул почти сразу; дыхание стало ровнее, спокойнее, напряжение тела исчезло. Джарин смотрел в темноту, размышляя о том, что будет дальше. О том, чтобы остаться, не могло быть и речи. Он должен был позаботиться о Грогу. Но впервые мысль о том, чтобы уйти, вызывала у него странное чувство. Он пока не мог определить его. Вернее, не хотел. Вместо этого он плотнее вжался в сильное тело Фетта, накрыв его руку своей, наслаждаясь мгновениями близости, которые — он это чувствовал, — больше не повторятся. Единственное, что он знал совершенно точно: мгновения эти не канут в вечность, они останутся с ним навсегда в его сердце, в его памяти. И никто не сможет отобрать их, как отобрали многое в его жизни. Эта ночь останется с ним навсегда, как точка покоя, куда он сможет возвращаться в воспоминаниях. Волны дремоты накатывали одна за другой, и впервые за почти всю жизнь Дин Джарин засыпал успокоенным и счастливым настолько, насколько это было в его силах.