Дивный вечер

Весна 2028 года

             Обычный рабочий день среди тысячи других таких же закончился для Одри Даллас не тёплой ванной с морской солью, а холодной комнатой допроса Лондонской полиции. Это был апрель, бесконечно льющиеся дожди и холодная температура сводили англичан с ума — весеннее обострение началось, как и всегда, в такое неподходящее время. Будучи уверенной в правоте своих слов и действий, психиатр местной государственной лечебницы была спокойна, ведь стабильно в межсезонье с ума сходят несколько тысяч британцев разом. Привыкшая к подобному Одри совсем расслабилась на очередном приёме с мужчиной, что боролся с депрессией несколько лет. Это был её постоянный «клиент», уже много раз она спасла его от самого себя и была уверена, что он идёт на поправку. Каково было её удивление, когда мужчина, встав с кресла, бросился в окно со словами «Не могу так больше жить». Здесь-то всë и началось…       Добравшись домой под раннее утро после пяти часов допроса, Одри сняла с себя туфли и промокшее насквозь пальто. Собираясь в полицейский участок после вызова, она на фоне стресса совсем позабыла о зонте. Одри все эти часы держалась исключительно на адреналине, и вот, наконец, голод и усталость дали о себе знать. Мозг не мог справиться с информацией, что Томас мёртв, она не спасла его, не помогла ему. Прислонившись к холодной стене на кухне, она закрыла глаза и вспомнила лицо мамы.       Двадцать лет назад Одри росла среди жестокости и тирании. Отец регулярно избивал мать и прикладывался к бутылке, ненавидя себя и всю свою семью. Августа — мать Одри — любила её, вязала для дочери носочки, чтобы та не заболела, ведь денег у семьи совсем не было. Вспоминать те дни Одри всегда было тяжело, она по сей день очень любит маму и благодарна ей за всё, что она для неё сделала. Среди мрака и ужаса, которые царили дома, она вспоминала своего друга детства… Микаэль рос по соседству в любящей и богатой семье, старался помогать своей подруге, чтобы она не чувствовала себя обделëнной. Одри и Микаэль часто бегали на лужайку, живя за Лондоном, они могли позволить себе устраивать пикники и беззаботно проводить детство. Каждую ночь он помогал ей сбегать из дома, чтобы залезть на крышу школы и любоваться звёздами.       На девятый год жизни Одри попала в детский дом. После очередной беззаботной прогулки с Микаэлем Одри вернулась домой и увидела маму в петле. Августа, еë любимая мама, висела под потолком совсем холодная, а рядом с ней лежал клубок шерстяных нитей и две спицы. Для ребёнка почти девяти лет подобное зрелище оставило в психике огромный след. Непроработанная травма, которая в любой момент могла о себе напомнить. В доме детей Одри не разговаривала с психологами, не принимала помощи от взрослых, не общалась со сверстниками, которые впоследствии начали над ней издеваться. Боль поглотила Одри и выплюнула её назад только к пятнадцати годам. Отец, который отказался от неё сразу после смерти жены, ни разу не навестил дочь, точно решив покончить с прошлым и забыв дочь. За несколько лет до совершеннолетия Одри поняла, что её призвание — помогать душевнобольным людям, чтобы никто не кончил так, как её мать.       Тихо сползая по стене, Одри захлюпала носом. Детство, юношество, задирания в детском доме и университете были уже давным-давно, не было смысла сокрушаться по тому и впредь, но чем больше человек копит в себе разочарование, гнев и раздражение, тем сильнее позже он взорвётся. Недосказанность, непроработанность приводят к одному — человек замыкается в себе, отказывается верить и жить в настоящем, погружается в мир грëз, забывая про реальность.       Дождь тарабанил по окнам, заглушая тихий плач Одри. Где-то на дне сумки зазвучал раздражающий звон телефона, который был очень некстати. Найдя в себе силы подняться, Одри нащупала смартфон и, увидя на экране имя главного врача больницы, уже знала, что следующие три часа она проведёт в кровати, захлëбываясь собственными слезами. — Одри Даллас, слушаю Вас. — Одри, здравствуйте. Прошу прощения за столь поздний звонок, — в трубке раздалась зловещая тишина, пожилой мужской голос не хотел продолжать этот отвратительный диалог, — после вчерашнего инцидента было решено созвать комиссию для того, чтобы вынести вердикт о продолжении Вашей работы.       Глубоко вздохнув, она уже знала чем кончится эта комиссия. С вероятностью девятносто процентов еë лишат врачебной лицензии. Её мгновенно настигло разочарование. Нет, это была боль не от потери работы. Она не смогла помочь человеку, который нуждался в её помощи. Опять, в очередной раз она упустила шанс подарить человеку вторую жизнь. Жизнь без боли и ненависти к себе, к своей жизни. От осознания своей бесполезности хотелось вопить, раздирать кожу, она виновата. Это её вина. Это всë из-за неё. — Одри? Вы слышите меня? Завтра… Сегодня к полудню мы ждём Вас в здании Министерства Здравоохранения. Пожалуйста, не опаздывайте и оденьтесь приличнее. Доброй ночи.       Звук прерванного гудка давил на мозг. Одри даже не успела ничего ответить, да и не хотела. Что она могла сказать? Даже тысяча извинений не могла бы загладить вину перед семьёй погибшего и коллегами. Бездарность, ничтожество, которое не смогло помочь даже одному человеку.

***

      Поздний май, в Лондоне стало меньше дождей, солнышко чаще выглядывает и улыбается людям, грея их в своих лучах. Вот уже второй месяц никчëмная врач сидит дома, не высовывая носа. Задëрнутые шторы мешали свету проникать внутрь квартиры, Одри погрузилась в себя, вспоминая отца, его бесконечные пьянства, болтающуюся на верёвке мать, переехавшего из деревни Микаэля, который ни разу ей не позвонил и даже не пытался узнать о её судьбе. В университете Одри успела подружиться только с девушкой по имени Рут, но и та была странной — девушка росла в секте, её сторонились все, кроме Одри. Желая помочь Рут, она сближалась с ней, общалась, оставалась у девушки с ночевой, но после выпуска все связи с ней оборвались во времена пандемии, Рут удалила все социальные сети, снова начав затворническую жизнь.       Старые раны имеют свойство кровоточить, если их не излечили. Парадокс — опытный психиатр, который помог десяткам людей за свою практику, страдает от затяжной депрессии, ведь всё началось далеко не в апреле, а где-то там, в старой деревушке под зависшей над ней рукой отца. Чётко определив для себя свой конец, несчастная Одри решила не мучить себя и избавиться от позора. Её рука зависла над баночкой с таблетками, которые при передозировке убили бы еë всего за несколько минут без боли и страха. — Нет, — Одри опустила руку, — я не заслужила этого. Столько лет я жила в нищете и горе, разве я не могу хотя бы перед смертью насладиться жизнью?       До смешного легко дались ей эти слова. Человек, который должен был отговаривать людей от самоубийства, отсрочил своё собственное ради земных потешек. Она мечтала увидеть мир: сфотографироваться с пирамидами в Египте, попробовать настоящую азиаткую кухню, увидеть знаменитые выступления в театрах Рима, но всë это казалось сейчас чем-то невозможным, недосягаемым, неправильным. Решив начать с малого, Одри определилась со списком гештальтов и стала собираться в театр…