Дивный вечер

      Она заболела в середине октября.       Глупо и банально — промочила ноги в луже, возвращаясь из центра, и к утру проснулась с чугунной головой и саднящим горлом. Мерзкие ощущения. Микаэль, который обычно по утрам возился на кухне с кофе, в этот раз сидел рядом на кровати и трогал её лоб прохладной ладонью. — Тридцать девять и два, — констатировал он, — вставай, поехали. — Куда? — простонала Одри, зарываясь лицом в подушку. — Ко мне в клинику. Нормального врача в воскресенье тебе не найти, а я хотя бы послушать тебя по-человечески смогу.       Она хотела возразить, но сил не было. Микаэль уже натягивал брюки и рылся в шкафу в поисках её тёплого свитера. Да, свитера, ибо негоже этой моднице с такой температурой ходит в топе и пиджаке. — Я похожа на смерть, — пробормотала Одри, разглядывая в зеркале прихожей бледное лицо с больным румянцем. — Ты прекрасна, отрезал он, запихивая её в пуховик, — идём.       Клиника, в которой он работал, — London Medical House — располагалась в трёхэтажном особняке из красного кирпича недалеко от Гайд-парка. Одри бывала здесь раньше – пару раз забегала к Микаэлю в приёмные часы, когда холл гудел голосами пациентов. Сейчас, ранним воскресным утром, здесь было тихо и безлюдно. Наконец-то.       Охранник у входа узнал Микаэля и кивнул, с интересом скользнув взглядом по Одри. В холле играла тихая музыка — пианино, что-то классическое и успокаивающее. Пахло кофе и едва уловимо — хвоей, наверное, от аромадиффузора на ресепшн. — Идём, — Микаэль взял её за руку и повёл к лифту, минуя регистратуру.       На втором этаже располагался кабинет главного врача. Одри бывала здесь и раньше, но сейчас смотрела на неё слово впервые: строгий порядок на столе, дипломы в рамках на стене, кожаное кресло, удобная кушетка для осмотра, прикрытая свежей простынёй. Микаэль осматривал в своём кабинете только самых влиятельных людей Лондона, поэтому здесь и стояла одинокая кушетка, которой довольно-таки часто, к слову, пользовались. И ни одной лишней вещи — только фотография в серебряной рамке на краю стола. Одри пригляделась и почувствовала, как щёки теплеют и без температуры. Это было их фото с отдыха в Норвегии — она в его куртке, с мокрыми от снега волосами и счастливыми глазами. — Садись, — Микаэль указал на кушетку, а сам достал из шкафа фонендоскоп и тонометр, — сейчас посмотрим, что с тобой.       Она послушно села, наблюдая за ним. Он двигался иначе, чем дома. Спокойно, уверенно, без лишней суеты. Профессионально.       Одри замерла, чувствуя его пальцы, придерживающие прибор, и вдруг некстати подумала, как странно — этот человек знает её тело совсем с другой стороны. Знает, где у неё родинки, как пахнут её волосы, как она вздрагивает во сне. А сейчас он просто врач. Спокойный, собранный, немного отстранённый. — Хрипов нет, — заключил он, убирая фонендоскоп, — давление немного низковато, но в пределах нормы. Горло красное, но без гноя. Вирус, Одри. Обычный сезонный вирус. Я очень рад, что это несерьёзно, если грамотно лечиться. — Я же говорила, что ничего страшного, а ты меня всё равно сюда потащил. Всё нипочём, если ночью спишь с врачом. — Я и не думал, что ты подхватила что-то страшное, — Микаэль сдержанно улыбнулся и вдруг стал снова собой — домашним, тёплым, — но мне нужно было убедиться. И тебе нужно было поспать, а не думать о всякой ерунде. Сейчас выпишу тебе нормальные лекарства, а не те таблетки, которые ты пьёшь уже три дня. Не думала сдать на права? В моём гараже две машины, ты могла бы брать любую и доезжать до центра. Или хотя бы вызывать такси, я бы тебе оплатит всё, что угодно. — Откуда ты знаешь, что я пью? — Потому что я знаю тебя, — он подошёл, сел рядом, взял её за руку, - и потому что в твоей аптечке парацетамол закончился ещё неделю назад, а ты пила что-то другое. Я заметил.       Одри промолчала. Горло сдавило – не от болезни, а от этой его въедливой, повседневной заботы. — Держи, — Микаэль протянул листок с рецептом, — купишь в аптеке напротив, возьми мою карту. И обещай мне, что сегодня будешь лежать, а не думать о работе.       Одри взяла рецепт, но не успела ничего ответить.       В коридоре раздался топот — быстрый, панический. Дверь распахнулась без стука. Медсестра — по бейджу Анна — стояла на пороге бледная, с расширенными от ужаса глазами. — Доктор Нордхейм! — голос срывался, — Миссис Браун… двенадцатая палата… она… перестала дышать!       Микаэль изменился в лице за долю секунды. То, что Одри увидела дальше, произошло так быстро, что мозг отказывался верить.       Он не побежал. Он рванул.       Одри вскочила следом, забыв про температуру и слабость. Ноги сами понесли её за ним.       Двенадцатая палата находилась в конце коридора. Дверь была распахнута настежь. Когда Одри вбежала внутрь, картина, открывшаяся ей, врезалась в память раскалённым железом.       На кровати лежала пожилая женщина с серо-синим лицом. Она не дышала. Рядом суетилась молодая медсестра, беспомощно теребя край одеяла. — Отойди! — рявкнул Микаэль, и голос его — стальной, властный — не имел ничего общего с тем тёплым мужчиной, который пять минут назад целовал Одри в лоб. Оценил взглядом пациентку, приподнял веко, приложил пальцы у сонной артерии, проверяя на аппаратуре уровень сатурации. — Пульса нет, это не ошибка датчиков, - отчеканил он, даже не повышая голоса, но каждое слово звучало как приговор, - Анна, бегом реанимационный чемодан и дефибриллятор! Сара, пусть готовят реанимационную палату!       Медсёстры заметались. Одри стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Она видела реанимации сотни раз. Сама проводила. Но сейчас смотрела на Микаэля и не узнавала его.       Он ритмично надавливал на грудную клетку, считая вслух: — Раз-два-три-четыре... раз-два-три-четыре...       Вбежала Анна с чемоданом. Микаэль, не прекращая массажа, бросил: — Адреналин! Развести!       Анна трясущимися руками вскрыла ампулу, набрала шприц. — Внутривенно, быстро! — скомандовал Микаэль.       Анна ввела лекарство. Микаэль продолжал качать. Прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать. Ничего. — Ещё адреналин! — голос Микаэля оставался ровным, но на лбу выступила испарина. — Заряжай дефибриллятор! Двести джоулей!       Пока Анна возилась с аппаратом, Микаэль вдруг поднял голову и встретился взглядом с Одри. Всего на секунду. В его глазах она увидела то, что видела в зеркале сотни раз, когда работала в лечебнице и боролась за своих пациентов. Абсолютную, концентрированную волю. Ярость против смерти. — Разряд! — крикнула Анна. — Все от стола! — рявкнул Микаэль, накладывая электроды.       Разряд. Тело женщины выгнулось дугой. Микаэль снова приложил пальцы к шее. — Синусовый ритм! — выдохнул он. — Пульс есть! Анна, давление мерь!       Одри почувствовала, как подкашиваются ноги. Она оперлась о дверной косяк, чтобы не упасть. — Давление сорок на шестьдесят, — дрожащим голосом отрапортовала Анна. — Допамин в инфузию, — Микаэль уже не кричал, говорил спокойно, но быстро, — И готовьте перевод в реанимацию. Сара, реаниматологи едут? — Уже спускаются, доктор Нордхейм.       Микаэль кивнул и только тогда позволил себе выдохнуть. Провёл рукой по лицу, стирая пот, и повернулся к Одри.       В палату влетела бригада реаниматологов, и он коротко ввёл их в курс дела. Его слушали, раскрыв рты, — казалось, даже видавшие виды реаниматологи были впечатлены, эту женщину уже десятый раз Микаэль доставал с того света.       Когда пациентку увезли, в палате наступила тишина. Микаэль стоял посреди пустой комнаты, тяжело дыша. Руки его дрожали — Одри заметила это, только когда он подошёл к ней. — Ты как? — спросил он, и голос наконец стал его собственным — усталым, человеческим.       Она смотрела на него и не могла говорить. В горле стоял ком размером с кулак. — Ты... — выдохнула она наконец, — ты вернул её. Она была мёртвая. А ты вернул её.       Микаэль покачал головой. — Ещё не факт, что выкарабкается. Слишком долго без кислорода. Мозг мог пострадать. Мы сделали всё, что могли, но... — Заткнись, — перебила Одри.       И шагнула к нему. Обхватила его лицо ладонями, чувствуя, какие у него горячие щёки и мокрые от пота виски. — Ты вернул её, — повторила она, — ты сражался. Ты не сдался. Я видела.       Микаэль закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. Они стояли так посреди пустой палаты, и только сейчас Одри поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам, и она даже не пыталась их вытирать. — Это моя работа, — тихо сказал он. — Нет, — ответила она, — это твоя жизнь. И ты отдаёшь её другим. Каждый день.       Он обнял её, прижимая к себе так сильно, словно боялся вновь потерять. А она вдруг вспомнила ту баночку с таблетками, которую держала в руках несколько месяцев назад. И подумала: как хорошо, что она её не открыла. Как хорошо, что она жива.       Потому что иначе никогда бы не увидела этого. Никогда бы не узнала, каково это — любить человека, который умеет воскрешать мёртвых.

      В коридоре послышались шаги, и они отстранились друг от друга. Вошла Анна, всё ещё бледная, но уже собранная. — Доктор Нордхейм, реаниматологи говорят, давление стабилизируется. Миссис Браун пришла в себя, она в сознании.       Микаэль выдохнул так, словно скинул с плеч тяжёлый груз. — Иду.       Но прежде чем выйти, обернулся к Одри. — Жди меня в кабинете, хорошо? Я быстро. — Я никуда не уйду, — пообещала она.       И когда он ушёл, она опустилась на край пустой кровати и закрыла лицо руками. Её трясло. От адреналина, от страха, от гордости, от любви — всего сразу.       Через полчаса он вернулся. Усталый, с красными глазами, но улыбающийся. — Жить будет, — сказал просто, — слабая, но в сознании. Муж уже летит в клинику. — Микаэль... — Что? — Я тебя люблю. Он замер. Потом медленно подошёл и сел рядом. — Я знаю, — ответил он тихо, — и я тебя люблю. Так сильно, что иногда страшно становится. — Почему страшно? — Потому что теперь я знаю, что есть что терять. Одри взяла его руку и переплела свои пальцы с его. — Теперь мы оба знаем.       За окном догорал октябрьский день, а они сидели вдвоём в пустой палате, где всего полчаса назад смерть в очередной раз проиграла своё сражение. Им было хорошо. Им было страшно. Им было бесконечно тепло друг с другом. Так будет и впредь.