The thousand lights you are

Вечер опускался на дворец мягко и невесомо, заливая покои юного принца Сынмина золотисто-медовым светом заходящего солнца, которое медленно, словно нехотя, погружалось за горизонт, окрашивая небо в нежные оттенки персика и лаванды. Сынмин сидел в глубоком кресле у окна, погружённый в чтение, но его мысли, как мотыльки, привлечённые далёким огнём, витали далеко за пределами этих давящих роскошью стен, за пределами этого сада, за пределами всего, что он знал с самого детства. За семнадцать лет жизни он изучил каждый уголок дворца, каждый завиток на мраморных колоннах, каждую трещинку в каменном полу своих покоев, но так и не узнал, что же находится за ними. Внезапно тишину его уединённого мира разорвал странный шум — возня, приглушённое ругательство, а затем резкий, пронзительный скрип несмазанных петель, от которого у Сынмина перехватило дыхание, а сердце на мгновение словно остановилось, чтобы тут же забиться быстрее, выстукивая тревожный ритм. Створка окна, выходящего на сад, с силой распахнулась, впуская в комнату порыв прохладного вечернего воздуха, напоённого запахами зелени и влажной земли, и в проёме, цепляясь руками за всё, что получалось, показался незваный гость. Это был парень примерно его возраста, одетый в простую, даже бедную, по меркам дворца, одежду: льняная рубаха, расстёгнутая у ворота и открывающая ключицы, потёртый жилет из грубой ткани и штаны, перепачканные пылью и, кажется, речным илом. Он ловко, по-кошачьи, перекинул ногу через подоконник и спрыгнул на пол, оказавшись внутри совершенно бесшумно, словно падающий лист. — Ты кто такой? — вырвалось у Сынмина прежде, чем он успел подумать о том, что следовало бы позвать стражу или хотя бы встать с кресла. Голос его прозвучал скорее удивлённо, чем испуганно, в нём слышалось любопытство, которое он и не пытался скрыть. Незнакомец, отряхивая руки от пыли, окинул его быстрым, цепким взглядом тёмных, как ночь, глаз и усмехнулся уголком губ, обнажив ровные белые зубы. — Чем меньше ты обо мне знаешь, тем лучше для тебя, — ответил он низким, чуть хрипловатым голосом, в котором слышались нотки насмешки и лёгкой угрозы. — Я сейчас позову охрану! — пригрозил Сынмин, но встать с кресла так и не решился, лишь сильнее вцепился пальцами в страницы книги. — Я пришёл забрать то, что принадлежит мне, ясно? — голос парня зазвучал твёрже, в нём послышались стальные нотки, не терпящие возражений. — Ваша глупая стража забрала мою гитару. Я заберу её и уйду отсюда, а ты сиди тихо, и, возможно, никто не пострадает. Сынмин, хоть и был воспитан в строжайших правилах дворцового этикета и послушания, почувствовал не страх перед возможной опасностью, а колючий укол жгучего любопытства, смешанного с азартом. — Что ты себе позволяешь? — спросил он, стараясь придать своему мягкому, ещё не сломавшемуся голосу побольше властности и твёрдости. — Немедленно уходи, или я скажу запереть тебя в темнице! — А ты кто такой, чтобы умничать? — парировал парень, скрестив руки на груди и чуть склонив голову набок, рассматривая своего собеседника с нескрываемым интересом. — Лучше бы помог мне, гитара — мой единственный способ заработать на жизнь. Я хотел сыграть на празднике, а теперь что? Можно подумать, я кому-то мешал или отбирал у людей последние деньги. Сынмин нахмурился, слово «праздник» зацепило его внимание, как острый крючок зацепил бы глотку рыбы. — Какой праздник? — спросил он, подаваясь вперёд всем корпусом, почти выпадая из кресла. — Ты что, с луны упал? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Сегодня праздник фонарей. Больше тысячи фонариков запустят над семью реками и будут восхвалять Дракона. Мы отмечаем это каждый год. — Я никогда не слышал об этом, — прошептал он, и в голосе его прозвучала такая неподдельная, всепоглощающая тоска, смешанная с детской обидой на весь мир, что парень, кажется, на мгновение опешил, потеряв свою насмешливую уверенность. — Когда начнётся праздник? — спросил Сынмин, и в глазах его зажглась настолько отчаянная мольба, что её невозможно было не заметить. — Очень скоро, с заходом солнца, поэтому мне нужно торопиться, — отрезал тот, но в его взгляде, скользнувшем по лицу Сынмина, появилось что-то новое, какая-то тень сомнения, смягчившая жёсткие линии его рта. — Ты не знаешь, где может быть моя гитара? Сынмин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в голове его, непривычной к интригам и хитростям, непривычной к обману, созрел дерзкий, невозможный, граничащий с безумием план. — Скажу, если возьмёшь меня с собой на праздник, — выпалил он на одном дыхании, не давая себе времени передумать. — Чтобы меня казнили? Ну вот ещё. Мне моя голова ещё пригодится, — парень фыркнул, но как-то нервно, дёрнув плечом. — Не казнят, — быстро заверил его Сынмин, чувствуя, как от собственной неслыханной смелости у него холодеют ладони и немеют кончики пальцев. — Я скажу, что сам ушёл с тобой, что ты ни при чём. — Так не пойдёт, я даже не знаю кто ты, — покачал головой незнакомец, но в его голосе уже не было прежней категоричности. — Я — слуга, который приставлен к принцу, — выпалил Сынмин первое, что пришло в голову, поражаясь собственной изобретательности. — Обычно мне некогда выходить из дворца, но сегодня у меня почти нет дел, я свободен. Парень прищурился, оценивая его богатую, расшитую золотыми нитями и драгоценными камнями одежду, но, видимо, решил не углубляться в противоречия, списав всё на причуды богатых господ, позволяющих своим слугам носить то, что другим и не снилось. — А если дело появится, и тебя начнут искать? — спросил он, но в вопросе этом слышалась скорее покорность судьбе, чем искреннее беспокойство. — Если я принесу тебе гитару, возьмёшь меня с собой? — повторил Сынмин, игнорируя вопрос, вцепившись в свою идею мёртвой хваткой. — Сначала принеси, а я подумаю, — уклончиво ответил тот, и в его тёмных глазах мелькнула хитрая, почти мальчишеская искорка. Сынмин, не теряя ни секунды, вскочил с кресла, забыв о книге, которая с глухим стуком упала на пол. Он знал, куда стража складывает конфискованные у просителей и случайных нарушителей вещи — в небольшую кладовую в комнате старого хранителя покоев, который сейчас, скорее всего, мирно спал перед вечерней трапезой в компании кувшина красного вина. Он жестом приказал парню следовать за собой и, стараясь ступать как можно тише по холодному, скользкому мраморному полу, выскользнул в бесконечный, уходящий в темноту коридор. Незнакомец двигался за ним бесшумной тенью, настороженно озираясь по сторонам и готовый в любой момент сорваться с места и раствориться во мраке, словно его и не было. — Меня, кстати, Минхо зовут, — вдруг тихо сказал парень, когда они замерли на очередном повороте, прислушиваясь к удаляющимся шагам стражи. Голос его прозвучал неожиданно мягко, почти доверительно. — Раз уж мы теперь сообщники. Сынмин обернулся к нему, и в полумраке коридора, освещаемого лишь далёкими отблесками факелов, их взгляды встретились. — А я… — начал было он, но Минхо приложил палец к губам, призывая к тишине, и Сынмин лишь улыбнулся, одними уголками губ, чувствуя, как это имя — Минхо — отзывается в его груди тёплым, приятным трепетом. Он ничего не сказал в ответ, но кивнул, давая понять, что запомнил, и они двинулись дальше, в кромешную темноту коридора, к заветной двери. Добравшись до нужной двери, Сынмин замер, прислушался, затаив дыхание. Тишина. Лишь где-то далеко, в другом крыле дворца, слышались приглушённые расстоянием голоса стражи. Он осторожно, стараясь не скрипеть петлями, приоткрыл дверь и проскользнул внутрь, в темноту, пахнущую пылью и старым деревом. В тусклом свете, проникающем из маленького, запылённого окошка под самым потолком, он разглядел в дальнем углу гитару — потёртый деревянный инструмент с облупившимся лаком и натянутыми струнами, так не похожий на изысканные лютни и арфы во дворце, инкрустированные перламутром и слоновой костью. Схватив её, он тут же выскользнул обратно в коридор, к Минхо, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу, бросая тревожные взгляды то в один, то в другой конец коридора, готовый в любую секунду пуститься прочь. — Держи, — выдохнул Сынмин, протягивая ему гитару, и в голосе его слышалась неподдельная гордость за успешно выполненное задание. Глаза Минхо вспыхнули почти детской радостью, осветив изнутри его простое, но удивительно привлекательное лицо. Он бережно, почти с благоговением, принял инструмент из рук Сынмина, провёл ладонью по струнам, и те отозвались тихим, печальным, но таким родным звоном, от которого у самого Минхо, кажется, что-то дрогнуло в груди. — Пошли, — коротко бросил Минхо и, прижимая гитару к себе, двинулся обратно в сторону покоев Сынмина, ориентируясь в лабиринте коридоров с удивительной уверенностью. Уже в комнате, когда Минхо направился прямо к распахнутому окну, готовый исчезнуть так же внезапно, как и появился, Сынмин тронул его за рукав, останавливая. — Подожди. А как же праздник? — спросил он тихо, но в этой тишине слышалась мольба, от которой Минхо невольно замер. — Ты обещал. Минхо обернулся, на его лице появилось выражение досады и внутренней борьбы. — Ничего я не обещал, — отрезал он, но голос его прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. — Я сказал «подумаю». Подумал. Нет. Слишком опасно. Ты слуга, тебя хватятся, мне же и достанется, посадят в ту самую темницу, которой ты меня пугал. Сынмин замер, чувствуя, как рушится его только что построенный воздушный замок надежды. Он не привык просить. Он вообще не привык к общению с равными, к диалогу, в котором его слово не является законом. Но сейчас им двигало отчаяние, такое острое, такое всепоглощающее, такое болезненное, что оно сломало все внутренние барьеры, все правила воспитания, все запреты. Его лицо, освещённое последними, умирающими лучами заката, пробивающимися в окно, исказилось гримасой горького разочарования, тонкие брови дрогнули и сошлись на переносице, а в ясных и открытых глазах появилась неподдельная обида и глубина непролитых слёз, отчего Минхо, глядя на него, почувствовал, как в груди что-то непривычно и больно сжалось, словно ледяная рука сдавила сердце. — Ну пожалуйста, — тихо сказал Сынмин, и голос его предательски дрогнул, сорвавшись на шёпот. — Я… я никогда не видел фонарей. Ни одного, ни разу в жизни. Пожалуйста, Минхо. Услышав своё имя из его уст, произнесённое так мягко, так доверчиво, Минхо почувствовал, как по спине пробежал холодок, а в груди разлилось странное, щемящее тепло. Этот незнакомец с глазами, полными небесного света, произнёс его имя так, словно знал его всю жизнь, словно оно всегда должно было звучать именно так — из его уст. Минхо смотрел на него и не мог понять, что с ним происходит. Этот богато одетый, неземной красоты парень с глазами, полными звёзд и слёз одновременно, смотрел на него так, словно Минхо был его единственным шансом на счастье, словно от его решения зависела вся его жизнь, и Минхо, привыкший полагаться только на себя, привыкший не доверять никому, вдруг почувствовал, что не может ему отказать. Это было сильнее его. Минхо вздохнул, тяжело и обречённо, понимая, что совершает величайшую глупость в своей жизни, но не в силах поступить иначе. — Ладно, — буркнул он, запрыгивая на подоконник и протягивая Сынмину руку. — Только быстро, пока я не передумал. Лезь сюда. Делай всё точно так, как я говорю, и не вздумай смотреть вниз. Сердце Сынмина радостно подпрыгнуло, готовое выскочить из груди. Он, забыв обо всех правилах приличия и осторожности, схватился за протянутую руку и, неуклюже цепляясь за холодные каменные выступы, которые Минхо указывал ему шёпотом, спустился вслед за ним по стене, царапая ладони о шероховатый камень. Приземление вышло не самым грациозным, ноги подкосились, и он, наверное, упал бы, но Минхо вовремя подхватил его за талию, не дав удариться о землю. На одно короткое мгновение они оказались так близко, что Сынмин почувствовал тепло его тела и запах — смесь речной воды, дыма костра и чего-то ещё, неуловимо пряного и тёплого. А затем Минхо отпустил его, схватил за руку, и они, пригибаясь, побежали через ночной дворцовый сад, утопающий в сгущающихся фиолетовых сумерках. Минхо вёл его уверенно, петляя между кустами цветущего жасмина и мраморными статуями древних героев, пока они не добрались до старой, полускрытой ползучим плющом калитки в дальней, забытой стене, где тяжёлый замок поддался одному хорошему, точному удару плечом, сорванному с глухим металлическим лязгом. Они выскользнули наружу, в неизвестность. Сынмин, оказавшись за воротами, замер как вкопанный, поражённый открывшимся видом до глубины души. Перед ним раскинулся огромный, незнакомый мир, пахнущий пылью далёких дорог, речной сыростью, цветущими травами и чем-то ещё, совершенно неуловимым, но таким манящим — запахом свободы. Город внизу, в долине, уже начал зажигать свои первые огни, готовясь к великому празднику, и эти огни, рассыпанные по склону холма, напоминали упавшие с неба звёзды. — Это… невероятно, — выдохнул Сынмин, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это видение. — Пойдём, — поторопил его Минхо, снова схватив за руку и увлекая за собой вниз по тропинке. — Сейчасещё рано, фонари запустят только после заката, когда совсем стемнеет. Покажу тебе настоящий праздник, что в городе Они спустились с холма, и город накрыл их с головой. Они оказались в шумной, пёстрой толпе ночного рынка, раскинувшегося на главной площади. Сынмин смотрел по сторонам, разинув рот, не в силах сдержать изумления. Всё здесь было новым, ярким, живым, дышащим, пульсирующим. Продавцы, перекрывая друг друга, выкрикивали цены на свои товары, зазывая покупателей. В воздухе, густом и тёплом, витал пьянящий запах жареного мяса на углях, пряных лепёшек, только что выпеченного хлеба, медовых сладостей, речной рыбы и ещё сотни других, незнакомых ароматов, смешивающихся в один пьянящий коктейль. Дети с визгом и смехом бегали между взрослыми, играя в догонялки, девушки в ярких праздничных одеждах продавали бумажные фонарики всех форм и размеров. Где-то играла музыка — простая, но задорная, заставляющая ноги сами пускаться в пляс. В глазах Сынмина, сияющих восторгом, плясали отблески тысячи огней — от масляных ламп, от факелов, от свечей в фонарях. Каждое лицо в толпе казалось ему удивительным, каждый звук — музыкой, каждый запах — благовонием. Они медленно пробирались сквозь толпу, и Сынмин жадно впитывал в себя всё, что видел, стараясь запомнить каждую мелочь: вот старик точит ножи на точильном камне, высекая искры; вот женщина продаёт расписные пряники в форме драконов и птиц; вот акробаты ходят на ходулях, вызывая восхищённые возгласы толпы. Минхо шёл рядом, внимательно следя за тем, чтобы его спутник не потерялся в этом людском море, и украдкой поглядывал на его лицо, на котором сменяли друг друга удивление, восторг, восхищение — весь тот калейдоскоп эмоций, который Минхо, видел каждый день, но который сейчас, отражённый на этом прекрасном лице, казался ему чем-то совершенно новым и невероятно ценным. Они проходили мимо лавки с украшениями, и взгляд Сынмина упал на одну безделушку, скромно висевшую в углу, затмеваемую более броскими и дорогими вещами. Это был маленький золотистый кулон в виде солнца с тонкими, расходящимися в стороны лучиками, переливающийся в свете ближайшего фонаря мягким, тёплым светом. — Красиво, — тихо сказал он, засмотревшись, и в голосе его прозвучала снова эта мягкая детская сладость, так что Минхо невольно остановился. Он шёл чуть впереди, оглянулся, проследил за взглядом Сынмина и ничего не сказал, лишь слегка кивнул своим мыслям, отметив что-то для себя. Они пошли дальше, углубляясь в ещё более шумные и людные ряды, где торговали тканями и одеждой. Сынмин, поглощённый новыми, всё нарастающими впечатлениями, не заметил, как Минхо на пару мгновений исчез, растворившись в толпе, и почувствовал лишь короткий укол тревоги, но тут же забыл о нём, засмотревшись на танцоров, кружащихся в сложном ритуальном танце под ритмичные удары барабанов. А когда Минхо догнал его, запыхавшийся, но с хитрой улыбкой на губах, то молча сунул ему в руку что-то тёплое. Это был тот самый кулон. — Держи, — буркнул Минхо, отводя взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает проходящую мимо повозку. — Чтобы не ныл потом, на всякий случай. Сынмин замер, глядя на маленькое солнышко, лежащее на его раскрытой ладони, а потом перевёл взгляд на Минхо. Его лицо озарилось искренней, светлой и самой ослепительной улыбкой, от которой у Минхо перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Казалось, весь свет окружающих фонарей померк перед сиянием этой улыбки. — Спасибо, Минхо, — сказал Сынмин, и в этом коротком имени, произнесённом с такой нежностью, была вся его благодарность, всё его удивление, вся его радость. Он, неловко справившись с крошечной застёжкой дрожащими от волнения пальцами, тут же надел кулон на шею и спрятал под одежду, поближе к сердцу, чтобы чувствовать его тепло постоянно. Минхо, чувствуя, как щёки начинают предательски гореть, а в груди разливается что-то тёплое и незнакомое, поспешил отвлечься и повёл Сынмина дальше, к рядам с едой. Там он купил ему длинную, хрустящую, золотистую сахарную трубочку, щедро посыпанную сахарной пудрой, которая таяла на языке. Сынмин, никогда в жизни не пробовавший уличной еды, осторожно откусил маленький кусочек, и его глаза тут же расширились от удовольствия. Он зажмурился, смакуя незнакомый, восхитительный вкус, и тут же выпачкал щёку и кончик носа в белой сладкой пудре. Минхо смотрел на него, на этого неземного красавца, стоящего посреди шумной, грязноватой площади, с детским восторгом поедающего простую уличную сладость, и чувствовал, как внутри разливается странное, до этого незнакомое ему тепло, одновременно пугающее своей глубиной и манящее своей новизной. Ему хотелось смотреть на него вечно, оберегать его от всех опасностей этого мира, показывать ему всё самое прекрасное, что есть в жизни. Время летело незаметно. Рынок постепенно начал затихать, люди потянулись к реке, откуда должны были запускать фонари. Шум стал более отдалённым, приглушённым. Минхо взял Сынмина за руку и повёл его прочь от толпы, прочь от огней, в сторону, где заканчивались дома и начинались заливные луга, ведущие к реке. Они прошли мимо последних лавок, где торговцы уже сворачивали свой товар, мимо спящих садов, мимо стогов сена, пахнущих сухой травой и ночной прохладой. Тропинка, петляя, вывела их к небольшому дощатому причалу, у которого тихо покачивалась на воде маленькая лодка, привязанная ржавой цепью к ржавому же кольцу. — Залезай, — скомандовал Минхо, ловко отвязывая верёвку и запрыгивая в лодку первым, протягивая руку Сынмину. — Отсюда будет самый лучший вид. Никто из горожан не знает этого места, только я. Сынмин, немного боязливо, но доверчиво вложил свою руку в руку Минхо и ступил в покачивающуюся лодку, едва не потеряв равновесие. Минхо усадил его на корму, а сам взялся за вёсла. Он оттолкнулся от причала, и лодка, послушная его умелым рукам, плавно заскользила по тёмной, неподвижной глади воды, унося их всё дальше от берега, всё дальше от городских огней, туда, где река становилась шире и тише, где берега поросли плакучими ивами, опускающими свои длинные ветви прямо в воду. Они плыли в полной тишине, окружённые лишь мерным плеском вёсел, стрекотом ночных цикад в прибрежных кустах и далёким, едва слышным эхом праздничного гула, доносящимся с другого берега. Сынмин сидел неподвижно, боясь спугнуть это мгновение, и смотрел, как расходятся круги на воде, в которых отражались первые, самые яркие звёзды, зажигающиеся на тёмном небосводе. Минхо вёл лодку уверенно, ориентируясь только ему одному известным приметам, пока они не заплыли в небольшую, уютную бухту, скрытую от посторонних глаз нависающими над водой вековыми ивами, чьи ветви образовывали живой, шелестящий шатёр. Здесь было тихо и темно, лишь редкие лучи луны пробивались сквозь листву, рисуя на воде серебристые дорожки. Минхо опустил вёсла, и лодка замерла, покачиваясь на месте. — Смотри, — прошептал он, кивая в сторону неба. И тут это началось. Где-то далеко, со стороны главной площади у семи рек, раздался приглушённый расстоянием взрыв, а затем в небо взмыл первый одинокий фонарик. За ним второй, третий… И вот уже тысячи, десятки тысяч огней, словно стая светящихся небесных медуз или рассыпавшиеся по небу золотые монеты, медленно, величаво и невесомо поднимались в чернильную вышину, озаряя всё вокруг тёплым, мерцающим светом. Они отражались в тёмной, как полированная сталь, глади реки тысячами же дрожащих, золотых дорожек, создавая иллюзию, что небо и вода поменялись местами, и лодка плывёт прямо среди звёзд. Сынмин замер, боясь пошевелиться, боясь дышать. Он сидел на корме лодки, запрокинув голову и широко распахнув глаза, в которых, казалось, отражалось всё это великолепие. Его губы приоткрылись в беззвучном, восхищённом вздохе, а в бездомных чёрных зрачках плясали отражения сотен и сотен огней, делая его глаза похожими на два маленьких неба, полных звёзд. А Минхо смотрел не на фонари. Он смотрел на Сынмина. На то, как мягкий, золотистый свет озаряет его чистое, совершенное лицо, скользит по тонким чертам, подчёркивая красоту изгиба бровей, длину ресниц, нежность губ. На то, как в его глазах отражается целая созданная прямо сейчас вселенная. И в этот момент Минхо почувствовал себя не просто уличным музыкантом, а настоящим волшебником, способным дарить чудеса, способным создать для этого человека целый мир, полный красоты и света. И это чувство было самым пьянящим, самым хмельным, самым прекрасным из всего, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Оно наполняло его грудь теплом, от которого хотелось петь, смеяться и плакать одновременно. Они плыли обратно медленно, почти не шевеля вёслами, словно боясь расплескать ту хрупкую, сотканную из лунного света и золотых отражений магию, что окутывала их лодку невидимым коконом. Минхо специально делал круги, оттягивая момент возвращения, глядя на то, как Сынмин, всё ещё запрокинув голову, провожает взглядом последние, самые высокие фонарики, превратившиеся в далёкие мерцающие звёзды. Тишина между ними была наполненной, тягучей, как медовый нектар, и говорить в ней не хотелось — только слушать плеск воды и биение двух сердец, невольно настроившихся на один ритм. Когда лодка наконец мягко ткнулась носом в песчаный берег, слегка вздрогнув от соприкосновения с землёй, Сынмин перевёл взгляд с неба на Минхо. В его глазах, всё ещё отражающих тысячи только что виденных огней, светилась безграничная, чистая благодарность и искренний, детский восторг, что от которого у Минхо перехватило дыхание, а руки, сжимавшие вёсла, на мгновение ослабли. Никто и никогда не смотрел на него так. Никто и никогда не делал его взглядом своим счастьем. Сынмин открыл рот, чтобы что-то сказать — наверное, поблагодарить, или признаться в том, как прекрасен был этот вечер, или спросить, увидятся ли они ещё, — но слова замерли на его губах, так и не сорвавшись. Взгляд его упал на другую часть берега, освещённую серебристым, холодным светом луны, разогнавшей ночную тьму. Там, прямо у самой кромки воды, где влажный песок встречался с речной гладью, росли удивительные цветы, которых Сынмин никогда прежде не видел даже на самых роскошных дворцовых гравюрах. Крупные, словно маленькие солнца, жёлтые, с яркой, почти светящейся фиолетовой сердцевинкой, они, казалось, впитывали в себя лунный свет и отражали его обратно, мерцая в темноте, будто десятки маленьких, упавших с неба лун. — Какие красивые… — прошептал Сынмин, и в шёпоте этом слышалось такое же восхищение, какое всего час назад вызывали у него тысячи фонарей в небе. — Хочешь? — тут же отозвался Минхо, подаваясь вперёд и уже готовый снова схватиться за вёсла, чтобы подплыть поближе. — Давай подплывём, я сорву тебе один. Или целый букет, если хочешь. — Осторожно только, — улыбнулся Сынмин одними уголками губ, и улыбка эта, робкая и доверчивая, снова заставила сердце Минхо пропустить удар. Они сошли на берег, ступая по мягкому, прохладному песку, и Минхо, уже протянув руку к самому красивому, самому крупному цветку, светящемуся в темноте особенно ярко, вдруг замер, услышав то, от чего кровь застыла в жилах, превратившись в ледяные иглы. Тишину ночи разорвал тяжёлый, нарастающий топот копыт, лязг металлической сбруи, грубые, властные голоса, отдающие приказы. Из-за поворота реки, рассыпая вокруг себя снопы искр от факелов, вылетел отряд императорской стражи — десяток всадников в сверкающих доспехах, с мечами наголо. — Прячься! Быстро! — Сынмин в панике рванул вперёд и с силой толкнул Минхо в густую тень, отбрасываемую старыми плакучими ивами, растущими на берегу. — Не выходи, понял? Минхо, прижавшись спиной к холодному, влажному стволу ивы, замер, превратившись в статую, сжимая в побелевших пальцах только что сорванный цветок, который чудом не рассыпался от такого грубого обращения. Сквозь густую листву ему было видно всё, что происходило на берегу. Он видел, как всадники, заметив одинокую фигуру его недавнего спутника, резко осадили коней, подняв тучи песка и мелкой гальки. Видел, как они спешились и, к его ужасу и неверию, отвесили этому «слуге» низкий, почтительный, исполненный уважения поклон. Старший из отряда, седовласый воин с суровым, изрезанным морщинами лицом, опустился перед ним на одно колено, склонив голову. — Ваше Высочество, — голос его громом прокатился в ночной тишине, но в нём явственно слышались нотки колоссального облегчения, смешанного с укором. — Ваш отец император, в невероятной тревоге. Весь дворец поставлен на уши. Он приказал немедленно доставить вас во дворец. Сынмин, стоящий на берегу в своей испачканной, измятой после побега одежде, показался Минхо вдруг таким маленьким и беззащитным, но в голосе его, когда он заговорил, Минхо услышал ту самую властность, ту самую стальную нотку, которой он пытался припугнуть его при первой встрече в своих покоях. — Хорошо, — голос Сынмина прозвучал ровно, без тени страха или удивления. — Я иду с вами. Ему немедленно подвели белоснежного коня, украшенного богатой сбруей, помогли взобраться в седло, и отряд, развернувшись, так же стремительно исчез в ночи, унося с собой того, кого Минхо считал просто странным, но таким прекрасным слугой, подарившим ему самый удивительный вечер в жизни. Минхо долго сидел под ивой, не в силах пошевелиться, приходя в себя от шока. Он сжимал в руке цветок, и чувствовал, как рушится его привычный мир, складываясь в новую, немыслимую мозаику. «Принц», — стучало у него в висках, заглушая даже стук собственного сердца. Поздно ночью, в своих роскошных, но ставших вдруг невыносимо душными, чужими и пустыми покоях, Сынмин сидел в том самом кресле у того самого окна, через которое всего несколько часов назад в его жизнь ворвалось чудо. На коленях его лежала раскрытая книга, но он не видел ни строчки — буквы расплывались перед глазами, сливаясь в одну серую массу. Пальцы его машинально теребили маленькое золотистое солнышко, над тканью рубашки, чувствуя его тепло. Мысли его были далеко-далеко, там, на тихой реке, среди тысяч золотых огней, отражающихся в воде, и среди тёмных, бездонных глаз, смотревших на него так, как не смотрел никто и никогда. Вдруг тишину его одиночества нарушил тихий, едва слышный, но отчётливый стук в оконное стекло. Сынмин вздрогнул всем телом, резво поднял голову, не веря своим ушам. Стук повторился настойчивее, громче. На подоконнике, цепляясь руками за резной карниз и балансируя на узком каменном выступе, стоял Минхо, освещённый бледным светом луны, пробивающимся сквозь облака. Сынмин вскочил с кресла, забыв обо всём на свете, кинулся к окну и рывком распахнул тяжёлую створку. Минхо, ловко, так же по-кошачьи, перемахнул через подоконник и оказался внутри, тяжело дыша после опасного подъёма. В руке он всё ещё сжимал тот самый жёлто-фиолетовый цветок, сорванный на берегу, — немного примятый, но всё ещё хранящий на своих лепестках влагу ночной реки. — Эй, обманщик, — выдохнул Минхо, глядя на него со странной, сложной смесью укора, восхищения и бесконечной нежности. — Так ты, выходит, принц? Сынмин, не в силах сдержать улыбку, которая рвалась из самого сердца, слепленная из облегчения, радости и удивления, шагнул к нему навстречу. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел тебя обманывать, правда. Просто… если бы я сказал сразу, ты бы ни за что не согласился взять меня с собой. А я так хотел увидеть всё это... Пойти с тобой, — последние слова он произнёс почти беззвучно, но Минхо расслышал их так отчётливо, словно они были высечены на камне. Минхо покачал головой, останавливая его, не давая продолжать извинения, в которых не было нужды. — Держи, — он протянул ему цветок, и жест этот был таким же бережным и трепетным, как если бы он дарил не просто сорванное растение, а частицу своей души. — Я обещал. Я всегда выполняю свои обещания. Сынмин принял цветок, пальцы их соприкоснулись, и от этого мимолётного, невесомого прикосновения по телу обоих пробежала дрожь, словно электрический разряд, связавший их воедино. Они оба замерли, глядя друг на друга, а потом невольно рассмеялись — тихо, немного нервно, немного счастливо, тем особенным смехом, которым смеются только в минуты абсолютного, всепоглощающего счастья, когда весь мир перестаёт существовать, и остаются только двое. А в следующее мгновение Минхо, повинуясь какому-то безотчётному, всепоглощающему порыву, который был сильнее его самого, сильнее страха, сильнее всех запретов и преград, шагнул вперёд, сокращая разделяющее их расстояние до нуля. Он бережно, почти невесомо, взял лицо Сынмина в свои ладони и прильнул к его губам в поцелуе. Это не был короткий, робкий поцелуй. Это было долгое, глубокое, чувственное погружение друг в друга. Минхо целовал его так, словно пытался выучить на вкус, запомнить навсегда это мгновение, запечатлеть его в каждой клеточке своего тела. Губы Сынмина, мягкие и нежные, доверчиво раскрылись навстречу, отвечая на ласку с той же жадной, отчаянной нежностью, на которую только был способен человек, впервые в жизни познавший вкус настоящего чувства. Руки Сынмина, всё ещё сжимающие цветок, поднялись и легли на плечи Минхо, притягивая его ближе, словно боясь, что он сейчас исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Минхо углубил поцелуй, одной рукой скользнув в мягкие, шелковистые волосы на затылке Сынмина, другой — обвивая его талию и прижимая к себе так крепко, будто хотел защитить от всего мира. Время для них остановилось. Не существовало больше ни дворца, ни стражи, ни запретов, ни титулов — только двое, только жар дыхания, только биение сердец, стучащих в унисон, только этот бесконечный, пьянящий, сладкий поцелуй, в котором смешались благодарность за подаренное чудо и обещание чего-то большего, что только начинало зарождаться между ними. Минхо отстранился первым, когда лёгкие потребовали воздуха, но даже отстранившись, он не убрал рук, продолжая удерживать Сынмина в кольце своих объятий, глядя в его затуманенные, влажно блестящие глаза, в которых сейчас действительно горели все звёзды вселенной, помноженные на отражение тысячи фонарей. Дыхание его сбилось, путалось, сердце колотилось где-то в горле. — Мне нужно бежать, — прошептал он, едва шевеля губами, боясь разорвать эту тончайшую нить, связавшую их. — Пока стража не прибежала, но я… — он запнулся, подбирая слова, которые могли бы вместить всё, что он чувствовал. — Я вернусь. Я обязательно вернусь, потому что я не знаю, как теперь буду жить, не видя этих звёзд в твоих глазах. Он сделал шаг назад, размыкая объятия и чувствуя, как холод ночного воздуха врывается между ними почти физической болью. Затем ещё один шаг — к окну. И, бросив последний, долгий, полный немого обещания взгляд на Сынмина, замершего посреди комнаты с цветком в руках, он ловко развернулся и, не давая себе времени передумать, исчез в тёмном проёме окна, бесшумно спрыгнув вниз, в ночь. Сынмин остался один. Совершенно один в своих огромных, роскошных, но теперь пустых покоях. Он стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться, прижимая к груди влажный, пахнущий рекой и ночной прохладой цветок, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, в каждой клеточке его существа — быстро-быстро, невероятно быстро, отчаянно быстро от того всепоглощающего, незнакомого счастья, которое, казалось, сейчас разорвёт его изнутри, превратив в миллион светящихся искр. На шее, над тонкой тканью рубашки, грело маленькое золотистое солнце, подаренное им. В руках, прижатых к груди, цвела целая луна, сорванная им на том берегу. А на губах, ещё хранящих тепло его поцелуя, жило обещание новой встречи. И мир, бывший всего несколько часов назад золотой клеткой, теперь сиял для него тысячами новых, невиданных, ослепительных огней, зажжённых одним единственным человеком.