Между воем вьюги и щебетанием птиц

      Секби смотрит на иссиня-чёрный шарф, в цвет волос — или глаз, кто этого человека разберёт, — подобранный, на пуховик тёплый-тёплый, перчатки, на тонкие пальцы натянутые.       На макушку Джаста первые снежинки — единственная белеющая деталь в образе — приземляются, задерживаясь, не тая. Он ближе к Секби подходит, в глаза смотря. На аллее пусто, лишь фонари свидетелями тихого признания становятся. Секби снег с головы Джаста стряхивает перед тем, как руку на затылок положить. Краем глаза обводит улицу: ни одного прохожего. Судьба им благоволит.       Он на пробу носом по носу проводит, губ касается коротко, когда Джаст его в поцелуй голодный, требовательный утягивает.       Зализывают раны.       Секби перед собой лишь конкретного человека видит, болезненных галлюцинаций не испытывая. Джаст дорожку губами по торсу ведёт, головку привставшего члена языком обводит, вынуждая несдержанно простонать и в рот ему толкнуться. За бёдра держит крепко, но следы не оставляя, контролируя процесс от начала и до конца. Секби расслабляется, отдаваясь воле случая: пусть из этой ночи что-то получится.       Временное для них самым постоянным становится.       За руки браться нельзя — для окружающих, для каждого из тех, кто их на улице видит, кто с ними в одном автобусе едет, кто в одной аудитории сидит, кто под одной крышей почти всю жизнь прожил, они лишь друзья. Близкие, повязанные друг с другом словно, времени едва ли не больше, чем парочки в конфетно-букетный период, вместе проводящие. Никого это, собственно, не смущает — на всё можно найти отговорку. Они друг с другом каждое замирание сердца пережили, от первого долгого взгляда до последнего разговора. Возможно, вовсе не там успокоения искали.       Джаст сглатывает, сжимая в руках чёрно-белый — как иронично — шарф, только что стянутый с шеи. В прихожей Секби приглушённый свет, из кухни негромко играет музыка. Лишь одна пара зимней обуви стоит у двери.       — Я… Мы расстались, — и объяснять не нужно, пальцы от напряжения сводит. Секби шарф из его рук забирает, помогает куртку снять отрешённо. На столе Джаст обнаруживает два набора приборов, близко друг к другу расставленных. Только один из них нетронутым остался.       — Так себе у нас подарки на Новый год, — усмехается Секби нисколько не весело, жестом сесть намекает. Беду на двоих разделили.       А Секби под куртку Джасту забраться хочется или, пока они едут в автобусе, при случайном столкновении от резкого торможения ближе к себе прижать.       Секби кричать о том, как ему каждая деталь в Джасте нравится, хотя он всегда повод языками метафорически сцепиться найдёт, желает безумно.       Секби кажется, что он в тюрьме живёт, в камере, где ему по неведомой причине подушку помягче оставить решили.       Ведь тихие вечера в однушке где-то на окраине города — часто без света, без отопления или воды — лучше всякой перины умиротворяют, шанс на передышку дают.       И как когда-то зима снегами замела болезненное прошлое, так и теперь весна показала твёрдую почву, по которой он может ступать вовсе не один. Не смерть, но обновление.       Птицы над головами щебечут звонко, капель и свежеющий воздух глаза на воистину яркий мир открывают. Секби будет готов довольствоваться мимолётным прикосновением пальцев, брошенной невпопад улыбкой или рукой на колене, будто невзначай положенной, пока этот момент, как и каждый из последующих, может с Джастом разделить.