Клятва Моря

Тишина здесь обманчива. На глубине, где солнечный свет растворяется в синеве, царит вечный полумрак, и его наполняют звуки. Этот мир создан для тех, кто может дышать под водой. Могущество воды под плавниками, отдалённое эхо песен китов и… тихое, мерное пение сирен. Невероятно нежные и дурманящие ноты сестёр отдавались глубоко под чешуёй, там, где хранится сердце. Оно было пусто, оттого и становилось легче двигаться вперёд. У Арии не было близких сестёр, но были её славные подруги-мурены. Люди их боятся, рисуя в фантазиях чудовищ с безумными глазами. Они не знают, как нежны их прикосновения к её руке, как забавно они вьются в её волосах, словно живые, изящные ленты. Они - хранительницы покоя, спутницы сирены в бескрайних путешествиях. Они скользят сквозь заросли коралловых лесов, их гибкие тела очерчивают причудливые узоры в воде, а Ария напевает им старые мелодии океана - те, которые слышала от матери. Мир над водой всегда казался девушке грубым. Слепящее солнце, резкий ветер, солёные брызги, больно бьющие по лицу. Но всё это меркнет перед её разрушительной силой. Ночь намного лучше дня - своей темнотой, своей загадочностью. Она благословляет Арию на удачную охоту. Ее тёмный плащ помогает запугать жертву. В этот раз её потревожили волны с поверхности поздней ночью. Так бывало лишь когда корабль следовал торговым путём, а люди на нём веселились. Ария направилась к поверхности. Мурены последовали за ней, чёрными лентами кружа у её хвоста. Он стоял на палубе огромного корабля. Волосы его были того же цвета, что и сокровища с затонувших судов — сияющее, тёплое золото. Оно горело в свете фонарей и свечей, и Ария едва не спутала его с литым золотом, что видела на волнах. Он смотрел вдаль, на линию горизонта, а она — прямо на него и его дружков. Мурены засуетились, искря беспокойством. — Не беспокойтесь, милые. Вас ждёт прекрасный ужин… — с пленительной улыбкой успокоила их девушка и продолжила наблюдать, словно хищник за жертвой. Он был так не похож на обитателей океана, как и все остальные люди. Хрупкий, странный, лишённый чешуи и плавников. Его ноги твёрдо стояли на дереве, а не танцевали в водных потоках. Что он знает о настоящей тишине? О песнях, что рождаются в глубине сердца и разносятся на тысячи миль? Сомна, самая смелая и любопытная из мурен, коснулась руки Арии прохладным телом. Её безмолвный вопрос был ясен: «Опасность?» Ария покачала головой. Нет, не опасность. Ничто не могло её остановить, если она того захочет. И в тот миг, когда ветер донёс до сирены обрывок его смеха - грубого, каким смеются бесстыжие охотники, - её зрачки сузились. Людей не изменить. Как бы сирены ни пели своими прекрасными голосами, им не насытиться рыбой, им мало сокровищ океана. Им нужно больше. Ария тоже желала мести. Это начинается в солнечном сплетении. Чувство, похожее на уголёк, случайно залетевший под кожу. Но с каждой мыслью о прошлом уголёк разрастается, прожигает дыру в груди, и вот уже там раскалённая пустота, которая требует, чтобы её заполнили. Жар поднимается вверх по позвоночнику невыносимо медленно, сильный настолько, что он становится ледяным. Обжигает горло, сжимает его без возможности не вздохнуть. А когда добирается до головы - происходит странное. Глаза становятся ледяными. Ты видишь всё чётко, слишком чётко. Каждую деталь. Каждую возможную точку удара. А пальцы немеют. Кончики холодеют первыми, будто кровь уходит из них, уступая место чему-то другому. Они начинают мелко подрагивать, так незаметно, а потом судорога сводит кисти. И вот, ты сжимаешь кулаки не от злости, а потому что иначе пальцы выкрутит так, что затрещат кости. В груди всё ещё печёт. Там пожар. Но руки, они ледяные. И этот контраст сводит с ума. Хочется рвать, бить, крушить. Не потому что ты злой, а потому что это единственный способ остудить пламя внутри. Выплеснуть его наружу, пока оно не сожгло тебя самого изнутри. Пока она живёт, она будет мстить всем, кто причастен к роду людскому, пока однажды не наткнётся на давнего врага — того, кто не пощадил её отца и проклял её. «Страх моряков» медленно погрузилась обратно, в объятия прохладной, понимающей стихии. Сомна и другие обвились вокруг её рук, успокаивая учащённо бьющееся сердце. Так они делали всегда, когда чувствовали её злость, обиду, желание отомстить. Спустя мгновение она остановилась. Сердце успокоилось, дыхание поравнялось с ритмом океана, а мысли текли плавно, больое не напоминая яростный комок кошмара. А в следующую минуту она уже возвышалась над кораблём, игриво хихикая, заставляя море волноваться. Этот корабль будет таким же, как и прошлые — затонувшим, с богатым уловом для её подруг. — Вивьен никогда не хотел идти по стопам отца. Открыто заявлял об этом– и, конечно же, получал оплеуху: мол, не противься. Шло время. Отец ушёл в отставку, мать перестала быть такой агрессивной, но в Габриэле кипела злость. В этом доме никогда не было спокойно, будто проклятиями сыпались со всех сторон, так сильно, что не оставалось места для чего-то светлого. Когда в последний раз под этой крышей хотелось улыбаться? Эти темные мысли иногда посещали светлую голову Виви, пока ветер путался в его вьющихся золотистых волосах, уже достигающих плеч,– играл, запутывал, закрывал глаза, подставляя лицо воздушным ласкам. Мур любил смотреть на горизонт, но видел его редко: всё время проводил в делах, в своей капитанской каюте, вёл строгий учёт, будучи образованным человеком. Мур не считал нужным часто выбираться на верхнюю палубу. Из всех отцовских наставлений в его голове закрепился лишь страх перед летящими ядрами пиратских пушек. Парень не особенно верил в них, думая, что «Страх моряков» — либо выдумка старых отставников, либо грабежи пиратов. Ближе к вечеру, а может, уже поздним вечером, Виви выбрался из своей каюты, услышав далеко не трезвый смех матросов. Боцман, на удивление, был в общей пьяной массе. Хотя такого никто не должен был позволять в плавании, тем более когда они вот-вот доплывут до торгового порта, а вода медленно, но верно становилась неспокойной. Будто огромная рыба находилась прямо под ними. Об этом и пустили шутку, пока капитан не разгневался — и, о чудо, это сработало! Виви хохотал во весь голос, забыв обо всём, думая: ветерок балуется. Пару мгновений спустя на француза обрушилась вода. Словно бочку вылили на голову. Пьяные мужчины попадали на палубу, зажимая уши руками. — Сирена по наши души пришла! — Мы её разбудили! — Капитан, не слушайте её! Уши! — Тварь окаянная! Отовсюду неслись крики, а зловещий смех огромного нечто, невиданного прежде, пугал всё сильнее. Вивьена парализовало от страха - ни фалангой не мог пошевелить, тело крупно дрожало то ли от вечернего холода, то ли от ужаса собственной беспомощности. Мёртвая невеста, которую море не захотело отдавать. Но мёртвые не улыбаются так. На палубе поднялся шум, который постепенно перерос в хаос. Пред сиреной не могли устоять самые крепкие и преданные мужики. А перед ними была проклятая сирена. Совершенно брошенная и опасная, как и чудища глубин, которые питались душами умерших. Океан бушевал. Волосы тяжелыми прядями облепляют плечи, стекают по бледной спине, и в их глубине, если приглядеться (а приглядываться хочется, тянет, даже когда страх сковывает горло), вспыхивает перламутровый отлив. Будто ракушки запутались в этой черноте. Будто внутри каждого волоса спрятана жемчужина. В свете луны ее тело кажется прозрачным. Такими красками рисуют на иконах или видят во сне перед смертью. Иссиня-белая, как луна в безоблачную ночь, как внутренняя сторона раковины, как лицо человека, чьё сердце перестало биться, но тело продолжает двигаться. Сквозь неё, кажется, можно разглядеть синеву вен, но это просто отсвет воды, просто обман зрения, просто ужас, который играет с глазами. Глаза отражают душу? Верно? Тогда у нее она была сокрыта пеленой. Онр были красивы. От того и бездонны. Ты смотришь в них и проваливаеваешься, как с палубы в штормовое море. Радужки - белые, молочные, слепящие - занимают почти весь глаз, и только в самой глубине угадывается что-то тёмное, зрачок или сама смерть. Эти глаза не отражают свет. Они смотрят сквозь тебя, в тебя, в твой самый потаённый страх. Самые старые матросы, те, что пережили не одно плавание, падают на колени и закрывают лица. Потому что знают: красота такой силы не бывает доброй. Потому что в её белых глазах они видят не девушку, а лишь голод зверя. Голод, которому не насытиться всей командой. А она просто смотрит. Ждёт. Улыбается. И перламутр в её волосах вспыхивает ярче, когда на палубу падает первая кровь. «Матушка… прости, что не послушался, прости дурня, черти попутали, они же по мою душу и пришли», - мысли путались в клубок, мешая соображать. Он даже не понял, когда его ноги подкосились. Кажется, только что стоял на палубе, сжимая кулаки, пытаясь казаться капитаном, а сейчас уже стоял на коленях, и доски больно врезались в кости, но боли не было. Был только ледяной ужас, сковавший тело так, что даже зубы не стучали - просто челюсть свело судорогой, и он смотрел вверх, в это белое лицо со страшными глазами без дна. Вода всё лилась и лилась откуда-то сверху - с её волос, с её плеч, с её рук, которые она держала над палубой, словно благословляла их на смерть. Вивьен задыхался, но не мог отвести взгляда. И сквозь этот ужас, сквозь грохот собственного сердца, которое билось где-то в горле, сквозь крики команды за спиной в нём вспыхнула мысль. Сначала тонкая, паутиной охватив сознание после. «Она слушает». Она ведь не убила их сразу. Если бы хотела - корабль уже пошёл бы ко дну. Тварь ждала мольбы. Она жаждала этого. И тогда, в этом аду из воды и страха, в груди Вивьена зародилась надежда. Дурацкая, безумная, последняя надежда утопающего - не за соломинку, за лезвие ножа. Она не монстр? Нет, монстр. Сирены всегда являлись монстрами с прекрасным ликом. Были ими и будут. Они всегда хотели насытиться душами заблудших моряков. Но сейчас она не нападала. Оттягивала момент? Наслаждалась их страданиями? Может быть... Он не знал, что именно «может быть». Но когда его губы раскрылись, когда он закричал в эту бурю, перекрывая шум волн и собственный страх, - он кричал не капитаном, не мужчиной, не французом. Он кричал тем мальчишкой, который когда-то просил у матери хоть капли тепла. - Проси, что хочешь, всё сделаю и принесу, только оставь меня и мою команду в живых!- в сердцах прокричал Вивьен-Гай Мур, задыхаясь от воды, падающей на него с волос Арии. И в этом крике было всё: и мольба, и обещание, и последняя, отчаянная вера в то, что её можно купить. Может быть, золотом. Может быть, чем-то другим. Но Вивьен определённо был готов заплатить любую цену за их- его- спасение.