Крамница незабываемых вещей

«Человечество так уж устроено, что умеет многое забывать. Задача истории как раз обратная — вспоминать!» 

В. Пикуль «Битва железных канцлеров»

Пролог. То был очень промозглый декабрьский день. В начале декабря так всегда, еще и снег летит прямо в рот и глаза. Вывески и мансарды шумного Парижа, живые и цветущие прошедшим знойным летом, теперь покрылись зябкой корочкой свежего льда, следовавшего за инеем по морозным следам на окнах и витринах. Еще в ноябре магазины и торговые ряды сменили тыквенные наклейки на мигающие огоньки дешевых рождественских гирлянд, а на место букетов из искусственных листьев положили колеса еловых венков и карминовых ленточек. Пытались призвать дух Рождества, не иначе. Вот только старый Николас еще не скоро заглянет в эти края.  Музыки было не слышно. Значит, еще рано для нее, не время еще, значит. Ну, так мама говорила. Подобные разговоры с ней у нас часто заканчивались ни на чем.  Мы с мамой ехали в столицу из самого Нарбона. Вы не слыхали про Нарбон? Очень зря, обязательно посетите его при случае. Это город на самом берегу Средиземного моря, известный своими готическими храмами и долгостроями (вроде собора Святого Жюста, что заложен был в 1272 году, но, как в народе говорят, собор и ныне там). Это я вспоминаю сейчас, перечитывая свои дневники, как страстно хотел вернуться, едва ступив на платформу Гар дэ Лион, как было холодно и как сильно скучал по морю. Вокруг – только помпезные старые дома и не было таких просторов, к которым я привык.  Пересели на метро и ехали где-то полчаса, и эти тридцать несчастных минут для меня, маленького, растянулись на час. В парижском метро дурно и затхло пахло, это я хорошо запомнил. На вопрос «куда?» мама ответила что-то совсем невнятное, и я даже обиделся. Решил больше на нее не смотреть, а сверлить глазами табло со станциями.  Записанный заранее неразборчивый голос объявил нужную остановку. «Габриэль Пери». Многими годами позже, от учителя, я узнал предысторию этого названия. Но я пишу о дне, когда я впервые ступил на мощеные парижские бульвары, и тогда, конечно, я ничегошеньки не знал. Не знал даже, что это последний день, когда я видел маму. От этой мысли мне до сих пор невыносимо грустно, хотя сейчас я понимаю все причины и следствия. Удивительная способность человеческого сердца не подчиняться ни возрасту, ни доводам разума. Вспоминая, я теряю весь опыт, что приобрел за шестьдесят с лишним лет, и снова влезаю в крохотный джинсовый комбинезон, в котором я вышел на порог «Крамницы» без названия. Одно расставание, изменившее всю мою жизнь, обратилось во встречу, за которую я благодарен Господу. На углу дома в пятистах метрах от метро был проход в богемный дворик, в котором очарование обшарпанных скульптур и восточных растений сосуществовало в странной гармонии с переполненными мусорками и раскиданными тут и там бычками сигарет. Когда я под аркой встал, то так и замер – впереди два голых деревца сплелись, и в узкую щель между ними пробилось зимнее невысокое солнце, окрасив в светло-желтые пятна грязные каменные стены и треснувшие балюстры.  Только тогда я, наконец, услышал музыку – откуда-то слева застонала скрипка, причем уже тогда, в нежном детстве, острый слух помог мне отличить старую аудиозапись от настоящего инструмента. В сочетании с этой причудливой игрой света, отзвуки сюиты создавали поистине эфемерную картинку у меня во воображении. Скрипка скоро сменилась клавесином, хотя позвольте, в девять я не мог, конечно, знать этого. Железное бренчание, не похожее ни на пианино, что стояло в том доме, откуда я родом, ни на любой другой инструмент, мне знакомый. Оно увлекло меня, и ноги сами привели меня к обитой кожей коричневой двери. Звонок был с кукушкой. До веревочки сам я не дотягивался, и за меня позвонила мама.  — Сейчас, сейчас! Ай, каналья, ты куда падаешь?!... Да куда вы все падаете, черт побери?! А-а-а-а! – возня, крики, шум – мое любопытство распустилось пышным цветом, и я сам, вопреки цыканью матушки, просунул голову в дверной проём, чтобы понять, кого там чем успело прищемить. Я ожидал увидеть крохотный магазинчик вроде букинистического, но уж точно не огромный зал с высокими шкафами и длинными столами, до краев которых я едва доставал при тогдашнем моем росте метр тридцать с кепкой в прыжке. Повсюду стояли стремянки разных цветов, а на просторных полках книги соседствовали с самыми необычными предметами, которые я когда-либо видел: древние радиоприемники, пишущие машинки, помятые детские игрушки и карнавальные маски. А еще женские украшения, драгоценные камни, фотокарточки, пластинки для патефона… — Мам, а тут антивакриатом торгуют?  — Антиквариатом, Ив. Нет, не торгуют. Сядь, вон, посиди немного. – мне было указано на пыльный стул в самом углу, и я решил не спорить. Подошел поближе, осмотрел, и стер пылинки с гравировки на спинке. Какое-то слово на непонятном языке и цифра «1912». Уже собрался расположить свою маленькую задницу на вельветовой подушке сиденья, как вдруг меня окликнул растрепанный человек в пестром шарфике.  — Мальчик, туда не садятся! Я сейчас принесу тебе табуретку. Садятся, почему же. Стул ведь и нужен для того, чтобы на нем сидеть, верно? По всем первичным призракам предмет позади меня – это стул, и даже не стул «как таковой», как сказал бы человек с философским образованием, а нормальный, материальный и очень даже приятный стульчик. Ну я и сел. Мама схватила меня за руку и стащила на пол, зачем-то отругав. Это она сказала мне туда сесть, ничего не знаю. — Тебе дядя что сказал? Несчастье, а не ребенок. Когда человек снова появился между полок, с трехногим разочарованием в руках, я смог лучше его рассмотреть. — Не ругайте мальчика, мадам. Детство существует для нашего любопытства. — Мужчина лет сорока (но тогда он мне почему-то казался очень старым) поставил табурет и улыбнулся мне. Я невольно улыбнулся в ответ, одними уголками обветренных обглоданных губ. Это был сутулый ботаник в толстых квадратных очках на поллица, с носом как клюв у клёста и с чуть выдающимся вперед острым подбородком. Глазки же из-за искажения стекол были у него очень маленькими, птичьими, а ростом тот совсем не вышел. Надолго в память мне врезалась небольшая лысинка на проборе и торчащие вихры каштановых курчавых волос.  А еще шарф в полоску, широкий и длинный. Тот конец его, что грел незнакомцу спину, почти подметал собой пол. – Так… Чем старый Гарнье может быть вам полезен? То ли мужчина себе так странно льстил, то ли действительно считал себя стариком, трудно сказать.  Из включенного патефона, что покоился на одной из средних полок левого шкафа, послышался заунывный вор хористов про какого-то Рено, который «свои кишки в руках держал». Я поежился, а чудаковатый господин засуетился на месте, запутался в своем собственном шарфе и бросился прямо так, полустреноженный, чтобы сменить пластинку. — Сам включился, прошу прощения. Я собирался насладиться этим великолепным произведением французского поэтического искусства XIII века в полном одиночестве, поскольку не ожидал гостей так рано… — Песня про кишки? – в лоб спросил я, и мама дала мне легкую затрещину. Тогда господин Гарнье рассмеялся, и мне его смех так понравился, что я засмеялся тоже.  — Нет, мальчик. Хотя да, про них тоже, но речь идет о великом короле, который отправился на верную смерть, чтобы…  — Месье Гарнье, можно вас на минутку? – мама оборвала хозяина лавки на полуслове и как-то неприязненно на меня взглянула. – Только не здесь.  Крамарь удивленно на меня взглянул и, зачем-то извинившись, увел маму в подсобное помещение. Я специально сделал вид, будто очень занят разглядыванием предметов старины на низких полках, и только дверь за матушкой захлопнулась, как я сразу же к дверце подбежал и прислонился ухом к самой щелочке, чтобы что-то расслышать. Возможно, и зря я тогда поддался искушению знать больше, чем мне было разрешено. Я бы тогда не тешил себя пустой надеждой изменить то, что не зависело от моей искренней воли. — Так что вы хотите у меня оставить? – это был голос лавочника. Акцент у него очень северный был, а некоторые слова и вовсе не были мне, южанину, понятны. – Заполните, пожалуйста, страницу в ведомости и внимательно прочитайте правила приёма.   — Это не утварь и не канцелярские принадлежности.  — Бижутерия? Или, дайте угадаю: старый брегет вашего дедушки? Я расслышал легкий, как голубиное перышко, вздох мамы. Она казалась мне в тот час очень усталой. Более усталой, чем я ее помню. Повисла недолгая пауза, во время которой я слышал лишь свое гулко бьющееся сердце. Я приказал этому сердцу замолчать, но вместо того оно лишь стало сильнее стучать о мои крошечные ребра.  — Это Ив, мой пасынок. – тогда во мне, верно, что-то умерло, и я с трудом заставил себя стоять на месте, а не ворваться в кабинет с истерикой или наоборот, убежать из лавки, чтобы мама перестала говорить такие ужасные вещи и пошла меня искать. – Он ничего не знает, но вот, посмотрите. Да, я ознакомлена с вашими правилами. Боюсь, что по-другому не получится. Отца у него больше нет, дальних родственников тоже. А здесь, мне говорили, берут всё, что плохо лежит.  — Детей оставляют в приюте, мадам. Я сохраняю только вещи.  — С какой стороны смотреть. Так вы не берете? Что же, тогда я зря потратила своё время. Я услышал шаги совсем рядом, и испугался, что меня обнаружат. Когда раздался скрип дверной ручки, я уже придумал слова оправдания моего присутствия под дверью. Голос крамаря остановил матушку. — Хорошо. Я могу записать его как «вещь». Обмену, продаже и возврату не подлежит. Будете оставлять? – я слышал негодование в его голосе и не понимал, когда мне начинать бояться, и с каким ужасным человеком мне предстоит жить. Подул ветер, и старая иголка патефона снова начала свой танец по пластинке.  Allez ma mère, partez devant, Faites-moi faire un beau lit blanc. Guère de temps n'y resterai: À la minuit trépasserai Пугающая песня заворожила меня.  Я больше не следил за тем, о чем говорили матушка и мой «новый хозяин». Я не чувствовал, что меня продали в рабство. Я ощутил себя частью этой застывшей картины, натюрморта из прошлого: хорал, пыль, дерево, отблеск декабрьского солнца, и я. Подумалось, что, когда мама выйдет за порог крамницы, я перестану жить, как и несчастный король Рено. Останусь существовать, как неизвестный памятник, меня поставят на широкую полку к другим таким же, но вовсе не живым. Я сел на ступеньки, разделявшие архивную часть зала от подсобки, и больше не двигался. Если быть мне экспонатом, надо начинать учиться быть на него похожим.  Мама вышла, наконец, из штудии. Она даже не остановилась, чтобы попрощаться или о чем-то напоследок сказать. Быстро прошла, обогнув меня, и, хлопнув дверью, разделила мою жизнь на смутное, неясное «до» и еще более непонятное «после».  Снова заиграл клавесин, и лишь когда Гарнье сменил заезженную пластинку, я смог пробудиться. Часы пробили шесть вечера. Видимо, с момента ухода матери я так и просидел на лестнице, а хозяин меня не трогал.  — Мне, наверное, многое нужно тебе объяснить, мальчик… - крамарь обратился ко мне, гуляя с подсвечником в руках по узеньким коридорчикам меж полок и стремянок, всем своим существом органично вписываясь в интерьер. Я не почувствовал, что чем-то отличаюсь от него. Может, он такая же «вещь», как и я?  — Покормите меня сначала, а потом расскажете, – обиженно сказал я и насупился. К глазам моим подступили слезы, но не буду же я плакать перед этим «паганелем»? Мужчина хмыкнул, потушил свечу, и неловко поднял меня на руки. — Хорошо, пойдем отужинаем. Кстати, меня Пьер зовут, маленький Ив. Будешь мне помогать?  Я бросил последний взгляд на входную дверь и больше к ней не оборачивался.