Серое небо, медный огонь

      Районы «медных» были серебристо-серыми. Металлическими и бесцветными — как и весь Полис. Но там, где в центре пустоту скрывали аляповатые баннеры и мигающая реклама, здесь, на окраине, поднимались дымные трубы заводов, обнаженные без стыда — стыда, как и прочих чувств, никто тут не испытывал.       Брут стоял и не знал, куда деть руки и взгляд. По итогу глупо уставился на единственное цветное пятно — свой золотой браслет. Он тоже почему-то казался сероватым. Запылился, наверное.       «Полностью оправдан и восстановлен в статусе», — ага, смешно. Полису нужно было новое светило. Никто не мог повторить изобретения Икара, вот и вспомнили о том, кто всегда мог — но никому не был нужен. Всегда на втором месте, Брут. Техническая победа, лидер сошел с дистанции.       Прозвенел звонок за стенами ближайшего завода. Брут дернулся. Он прожил среди «медных» всего неделю, пока шло разбирательство, и его даже не успели привлечь к общественно полезным работам, но этот звук взывал к чему-то глубоко природному, животному, напрочно запертому под волей браслета. Конец смены.       Ровно через пять минут тридцать секунд ворота открылись, и из серой темноты один за одним, как на конвейере, выдвинулись «медные». Они, идеально одинаковые, одинаково уставшие, прошествовали мимо. Брут вглядывался в лица, выискивая среди серой массы одного, одного…       Вот он. Брут заметил его по быстрому медному взгляду: только этим глазам на мгновение стало интересно, только эти глаза на мгновение его узнали, его увидели. Шеренга рабочих понесла их дальше, Брут спохватился и поспешил за ними.       — Персей!       Персей, не останавливаясь, сошел вбок, как бракованная деталь.       «Медные» восполнили пробел и пошли дальше, не заметив потери в рядах. Интересно, сколько из них бывших изгоев?       — Персей, — Брут обошел его.       На него с зеленовато-белого лица смотрели медные глаза — такие же серовато-припыленные.       Брут вспомнил, как они горели и вспыхивали во время революции. Не взгляд — ревущие медные трубы. Сейчас — трубы разве что заводские; зрачки затянул серый равнодушный дым.       — Персей.       — Здравствуйте, Брут. Чем я могу помочь?       Голос, когда-то обещавший поднять весь Полис на воздух, сейчас сам был как воздух. Вылетел глухо и осел в легких Брута смогом.       Вся жизнь была такой. С тех пор, как Икар улетел, с тех пор, как провалилась революция и Тесей закрутил гайки, с тех пор, как крылья навсегда покинули город и не осталось больше ничего. Брут думал, что, оставшись, наконец-то задышит спокойно. Спокойствие и стабильность — разве не этого он хотел?       Но от спокойствия тошнило, его хотелось выкашлять, а не получалось. Внутри — стерильно-серо. И, самое страшное, Брут не понимал, как это исправить. Он метался под куполом в поисках чего-то, что не знал, и сейчас как никогда понимал Икара: хоть куда, хоть к изгоям, хоть в небеса к звездам, но найти это что-то. Настоящее. Живое. Бьющее кровью из носа, взрывающееся, скалящееся и больно кусающее — но живое.       Чем тут поможешь?       — Персей, врежь мне.       Брови Персея едва приподнялись в вежливом намеке на удивление. Вряд ли он удивился. Вряд ли он способен теперь удивляться, злиться, негодовать, насмехаться, возмущаться, — но есть социальные нормы. Персей следует нормам.       — Сожалею, Брут, но насилие…       Брут застонал и отвернулся.       Персей остался сзади, в серой одежде, с серыми медяными глазами. Даже в спину не толкнул. Даже руку на плечо не положил.       Брут не знал, зачем пришел. Он видел Персея, пока жил тут, поначалу даже злорадно ликовал — получил, волк! Если бы не его план, все сложилось бы иначе: Икар бы остался в Полисе, жил бы с Лией, может, летал бы иногда с Музой за куполом. Счастлив бы никто не был, но…       А что, сейчас счастливы?       — Брут, прошу прощения, но я вынужден идти. Мне необходимо вернуться домой до отбоя.       Брут повернулся. Персей мялся на месте и затравленно посматривал на поредевшую толпу «медных».       Да, поначалу Брут ликовал. Но злорадство скоро сменилось злостью — тоже серой и бессмысленной, как жизнь здесь. Брут не понимал и не мог понять, на что злится: на Персея, на «медных», на изгоев?..       — Давно волки по расписанию ложатся?       Он хотел оскалиться, по-волчьи, как скалился медноглазый волк на баррикадах, но только обнажил выбеленные зубы.       — Я не очень понимаю, о чем вы говорите, Брут. Я не волк, я честный гражданин Полиса.       Брут отмахнулся. Вот уж точно, «гражданин».       Браслет тянул к земле. Персей извинился и отошел, замыкая ряд «медных»; его браслет тянул к серому человейнику на конце улицы, как поводок.       Брут бесцельно смотрел ему в спину. Медный браслет вспыхивал в подступающих сумерках. Если сощуриться, можно представить, что это вспыхивает озлобленный глаз человека, у которого теперь отняли злобу.       Брут правда не понимал, на кого злится: на Персея, на систему или на себя.       — Персей, врежь мне.       — Брут, насилие противозаконно, я не стану этого делать.       — Да что ты за трус!       — Я могу идти? Я должен придерживаться рабочего графика.       Брут снова пялился на него, пока медный блеск браслета не скрыл серый туман.       Он приходил уже несколько дней подряд, как в постном Полисовском театре — безэмоциональная постановка в одних декорациях по известному всем сценарию, рейтинги бьют рекорды, горожане довольны, Тесей продляет сезон на неделю.       Каждый раз все кончалось одинаково. Кончилось и сейчас.       Брут сел на электрический автобус, абсолютно пустой. Никому не нужно из промышленных районов в центр после рабочего дня. Никому ничего не нужно.       Икару нужно было — найти счастье. Нашел, потерял, нашел снова; удержал ли — Брут уже не узнает.       Музе нужно было — долететь до звезд. Долетела; сейчас навечно среди них летает.       И Бродяге нужно было. За мать отомстить, за всю волчью стаю, утереть нос браслетникам, уничтожить, разломать, в глотку впиться, как кровь, как воздух нужно.       А Персею ничего не нужно. И Бруту тоже. Хотя нет. Бруту нужно на работу завтра.       Браслет мигнул бесцветным золотом. Брут, пытаясь подремать, только глаз приоткрыл — ужалило. Сообщение. Не будет читать.       Автобус завернул, и Брут зажмурился — яркий светящийся рекламный баннер вероломно вырос из-за угла, затянул собой серое небо. С него на Брута смотрело огромное лицо Лии, отретушированное до неузнаваемости — Брут видел ее вблизи в лаборатории, у крыльев, Брут знает ее настоящее лицо. Огромная ненастоящая Лия продавала — что? Шампунь? Еще недавно это были крылья. Переклеили после того теракта, за одну ночь.       Цветастая, оранжево-черная Лия с золотым браслетом на голубом фоне показывала красную бутылку шампуня и улыбалась.       «Почему ты улыбаешься, Лия? Ты человека убила».       Лия все так же улыбалась.       Брут посмотрел на браслет. Сообщение от — вот так совпадение — Лии.

«Привет! С восстановлением. Рада, что хоть ты остался в своем уме. Обвинения были ужасны, хорошо, что Тесей сжалился…»

      Обвинения в чем? В том, что помог Икару бежать? Не в том, что Муза была убита?

«…Деметра просила напомнить про интервью. А ты ей не отвечаешь. Завтра в 19:00! Будут обсуждать твою новую разработку по усилению защиты браслетов. Это очень важно!..»

      Почему она общается с ним, как с Икаром? Почему делает вид, что ничего не изменилось?

«…Я тоже буду. Может, пересечемся? Я соскучилась, Брут. Я думаю, в это непростое время мы нужны друг другу…»

      Брут удалил сообщение.       Даже Лие было нужно — убить Музу. А Бруту что нужно?       Автобус вырулил на проспект, и баннер сменился окнами «золотых» домов.       Он не спал в эту ночь. Включил проектор звездного неба — Икар сделал, незадолго до истории с крыльями, — и лежал, смотрел. Девчонка-изгой нашла себе счастье в этих точках, и Икара за собой потянула. Может, и Брут отыщет?       Ему ведь никогда это не надо было. Он хотел сначала из детского дома выбиться, потом грант получить, за Икара держался. Думал, выберется — будет счастье. Изобретут что-то — будет счастье. Обойдет Икара — будет счастье. И что теперь?       Золотой браслет горел так ярко, что заглушал звезды. Сбоку лежала форма в институт с пропуском самого высокого уровня. И где-то далеко, в шкафу, в серо-темном углу — схема крыльев, запрещенных, взорванных и улетевших. Как счастье.       Не такая глупая была идея, искать эту формулу. Теперь-то Брут Икара понимал.       Он выключил проектор и повернулся на бок. В окне горели баннеры, отражались в сером куполе золотистыми разводами. Звезд не видно. Но Бруту и не надо. Он правда не понимал, что там такого, в этой серой вышине, куда улетает заводской дым.       То ли дело на земле. Брут закрыл глаза.       То ли дело на главной площади Полиса.       Среди медных баррикад, когда серо-золотое столкнулось с ярким, цветастым, когда элита Полиса забралась за ограждения, а изгои, разномастные, размалеванные, вперемешку с такими же «медными», орали и улюлюкали там, за решеткой — и неясно было, кто же на самом деле в клетке. Когда Брут с наскоку сочинял речи, быстрые и хлесткие; когда ему отвечали с той стороны такие же, еще резче, громче, рычащие вопли и вой Бродяги, самого яростного из волков. Когда Брут готов был так же глотки драть, и правда — как дикая собака. Еще не волк, уже не пес.       Когда горели вокруг покрышки, и всполохи, яростно алые, вспыхивали в глазах цвета меди. И когда Брут, несмотря на предрассудки и бойню, подчиняясь правильным словам переговорщика, пошел навстречу этим глазам. Когда эти глаза, на сущее мгновение, на одно крохотное мгновение до конца, посмотрели на него, как на равного.       И даже когда Бродяга в ужасе бросился на центр площади, когда держался за тело Барда, когда вопил и звал его, когда клял себя, псов, Тесея, и снова себя, когда не видел приближающихся к нему защитников Полиса с браслетом наготове, в эту последнюю минуту, пускай полную отчаяния и вины, пускай страшную, — Брут пожалел о том, что не может испытать того же.       Он хотел бы познать сострадание — вдруг понял он. Это странное слово из старых книг и лекций по этике. Чувствовать боль другого человека. Разделить ее с ним. Он хотел бы разделить боль с Бродягой — потому что уж этот человек точно знал, как чувствовать в полную силу.       Хоть каплю бы еще того пламени. Хоть раз еще испытать. Это было бы во много раз лучше полета к любым звездам.       Брут открыл глаза и подался к окну. Ему почудилось, что купол снова пошел трещинами; что сбоку поднимается дым от спаленной системы защиты, а на фоне открывшегося черного неба пылает медью человек — человек — с горящими глазами, руками и сердцем. Пусть яростью. Пусть злобой. Но горящий.       Но горели только рекламные стенды, отражались в сером куполе с запретом на полеты.       На интервью он, конечно, не пошел. Сразу после работы — где его, как назло, задержали — рванул к «медным». Он прибежал, когда зазвенел звонок. Конец смены. У него пять минут тридцать секунд, чтобы придумать причину, по которой он снова здесь. Второе светило Полиса ничего не мог придумать.       Распахнулись двери, и вышел он, первым. Белесый закат сверкнул в его глазах, и Бруту показалась в них жизнь — та самая, которую он искал. Но Персей пошел по дороге к общежитию регламентированным шагом, со взглядом — не медным, а «медного».       — Персей!       Брут вытянул его из начала колонны. Персей растерянно оглянулся, на его лице отразился испуг. Но колонна не рассыпалась без него — второй рабочий прошел по его следам и зашагал дальше, не придав значения первенству.       Плечо Персея оказалось худым. Он встал прямо — насколько прямо теперь стоял, со сгорбленной от работы спиной и поникшей головой. Брут схватил его и тряхнул. Выпрямись, волк! Выпрямись или ощетинься — не будь безвольным!       — Персей, врежь мне! Давай! Что тебе стоит? Столько раз грозился мне глотку перегрызть!       — Добрый вечер, Брут. Насилие неприемлемо в обществе…       — Муза умерла! Бард умер! Неужели ты не хочешь кому-нибудь врезать?!       — Их смерть — это печальные события. Однако есть более мирные способы справиться со стрессом. Полис предоставляет бесплатную помощь…       — Я! Я встал против тебя на площади! Из-за меня начались беспорядки! И бомбу Лие отдал тоже я! Из-за меня они погибли! Давай же, врежь!       — Законы Полиса запрещают причинять физический…       — Волк ты или кто?! Врежь мне! Давай, по законам стаи!       — Я человек. Человек — социальное существо, и мы должны на благо общества…       — Да какой ты человек! Кукла ты, манекен!       Брут оттолкнул от себя Персея и замер. Он говорит, как Икар. Как Икар после сбоя, устроенного Бродягой. Как сам Бродяга.       «Спрятались за своими браслетами, псы! Сами себя боитесь!»       «Может, без браслетов люди Полиса стали бы счастливее?»       Займи место Икара — говорили они. Брут занял. Брут продолжил его разработки. Брут ищет эту чертову формулу счастья — и жить не сможет, пока не найдет.       Икар свою нашел. А Бруту не хватает какой-то мелочи. Медной искры.       — Брут, вы можете прекратить меня провоцировать.       Брут поднял голову. Персей смотрел на него равнодушно. Медь слегка мерцала на его руке.       — Что?       — У Полиса нет причин подозревать меня в рецидиве. Бунта не повторится. Урок был усвоен. Браслеты работают исправно. Я не чувствую ненависти и тяги к разрушениям. Ваши провокации не работают. Вы можете прекратить.       — Провокации?..       Брут определенно чувствовал что-то, но не мог понять, что. Снять бы этот треклятый браслет на секунду, чтобы просто почувствовать!       — Вы приходите сюда каждый день. Можете передать Тесею, что я не представляю опасности. Нет нужны занимать ваше личное время.       — Ты думаешь, я по приказу Тесея сюда прихожу?       Персей поднял брови — чуть выше, чем в первый день.       — А у вас есть другие причины сюда приходить?       У Брута есть причины?       Он посмотрел в пустые глаза напротив. Смотрел, не отрываясь, как мерцают искры от медного браслета.       У Брута есть причина.       — Я хочу, чтобы ты мне врезал.       — Я не стану этого делать, — ответил Персей, опустил голову и отошел.       Он встал в конец шеренги и ушел. Брут ждал медного взгляда, но он не повернулся. Брут до самого конца ждал, до тех пор, пока серая полоса не растворилась в сером доме на серой дороге. И Бруту показалось, что у него что-то отняли, умыкнули прямо из-под носа, как в детском доме порцию золотистой каши. Бруту было нужно, чтобы это вернули.       Персей не станет этого делать.       — Брут, к вам посетитель.       Последнее, что Бруту хотелось — это видеть людей. Особенно «золотых». Особенно на работе.       — Если это не Тесей, то я занят, — сказал он заглянувшей помощнице.       Лицо той выражало подобострастное восхищение — одно из допустимых выражений, точь-в-точь с плаката.       Это был не Тесей. Но посетителя все равно пустят. У Брута заранее заболели виски и закатились глаза.       Вошла Лия. Цокающая, бело-серая, с пятном красной помады и золотым браслетом.       — Брут, — резко сказала она. Подошла к столу, положила руки на край и потянула. — Бру-у-ут.       Она подбирала тон, как отмычку к замку, но Брут сильно сомневался, что в нем вообще есть замок. Брут — глухая стена, которую только взорвать можно.       — Брут, ну чего ты вчера не пришел? Не увидел мое сообщение? Деметра тоже до тебя дозвониться не смогла. У нашего технического гения проблемы со связью?       Ее серые руки тянулись, как дым, по столу. Брут убрал от них чертежи.       — Привет, Лия. Я вчера был занят. Наверное, твое сообщение затерялось.       — Конечно, конечно! Я ни в коем случае не хотела тебя отвлекать. Ты ведь так стараешься на благо Полиса.       «В отличие от Икара», — не сказала она. В отличие от Икара, который формулу счастья все-таки нашел.       — Но, понимаешь, это очень важно! В первую очередь, для твоей репутации. После оправдания ты толком не выходишь в свет — что люди подумают? Тебе сейчас как никогда нужно работать над своей медийностью. Люди в раздрае, им необходим новый ориентир…       Брут не хотел быть ориентиром. Брут хотел…       Так чего же он, собственно, хотел?       Он думал, что хотел славы и признания, но вот он получил — и ничего. Что же поменялось? Икар исчез? Теракты, взрывы и бунты? Столкновение на площади? Бродяга?       Лия склонилась к столу.       — Полис просит тебя, Брут, — она коснулась его. — Я прошу тебя.       Брут видел ее глаза: серо-пустые. Был в них медный дым, в этих глазах, отражение взрыва — крылатой девушки, которая отобрала ее счастье. Лия была разбита и несчастна так глубоко, что этого почти уже не было видно. Симуляция огня, рекламный плакат — счастье по самой низкой цене, всего-то одна жизнь. Ничего общего с тем медным огнем, который обжег Брута тогда.       Был бы Брут счастлив, если бы сейчас оказался на баррикадах, а на него смотрел бы озлобленный волк?       Может, этого он ищет, когда приходит к Персею? Вот этого счастья? Но Персей — вот он, понятный и доступный, каждый день выходит из-за серых ворот через пять минут тридцать секунд после окончания смены. Да только ему не нужен Персей.       Ему нужен…       Лия что-то говорила, а на Брута свалилось озарение, тяжелое и холодное, но мерцающее всеми красками, как метеоритный дождь. Так же Икар себя чувствовал, когда снял ограничение с крыльев. Вот он недостающий элемент. Честный ответ на то, что же сделает — не все человечество, нет, только Брута — счастливым.       Все так просто! Недостающий элемент!       — …В общем, я уже договорилась. Деметра согласилась отдать тебе сегодняшний вечерний репортаж. Не благодари!       — Лия, не мешай!       Брут схватил чертеж и принялся черкать прямо поверх идеально тонких серых линий. Лия опешила, но быстро взяла себя в руки.       — Новая идея? Замечательно! Работай, работай. А вечером как раз презентуешь новую защиту для браслетов. Тесей будет очень рад.       Брут замахал на нее. Лия пусто рассмеялась и ушла, цокая — «работай, работай, целую, целую». Бруту стало все равно — словно он не добивался ее расположения несколько лет, словно она не высказала это расположение только что.       Ничего из этого не имеет значение. Пусть станет серым дымом в медном огне.       Он вылетел из автобуса и рассек район «медных» — ножом, кометой с золотым хвостом. В руке он крепко сжимал отвертку. Кривое оружие, почти первобытное, как кинжал — Брут бы хотел уметь, как изгои, делать клинок из всего, что под руку попадется.       Он бы рассмеялся, но должен был сначала добежать до него.       Брут вырвал его из ряда «медных», угадал безошибочно в потоке серых курток. Вырвал, без оклика, без предупреждения, и оттащил в сторону. Персей тянулся за ним безвольно, только рассеянно озираясь и лопоча что-то про приветствие, про рабочий график, про проверки.       Брут затащил его за поворот, в слепую зону камер. У его должности есть свои преимущества, доступ к схеме городских камер — одно из таких.       — Руку, — приказал он.       Персей по-собачьи покорно подал лапу. Брут занес отвертку.       Никакой покорности. Никакого загнанного взгляда. Никакой серости, дыма и расписания. Никаких правил.       Никаких ограничений.       Икар долетел до звезд и нашел там счастье. Брут собирается шагнуть в огонь.       Браслет жалобно пискнул и затрещал. Персей инстинктивно отстранился, но Брут дернул его обратно и продолжил ковыряться в браслете. Да, да, сигнализация. Но в институте сплошные олухи. Они не разбираются в чертежах — куда уж им понять, что система оповещения отключена на несколько часов ключом с наивысшим доступом.       Брут достал свободной рукой из кармана металлическую платку, втиснул ее в зазор — и тут Персей выдрал кисть из его пальцев и отскочил.       — Ты что делаешь?!       Медный браслет помигал и продолжил гореть, как прежде. Медные глаза метались от него к Бруту. Брут отчего-то тяжело дышал. Как будто он всю жизнь бежал сюда и наконец-то остановился.       — Внес корректировки в систему оповещения, — он утер лоб и убрал отвертку. — И отрубил ограничения.       Глаза метались, быстро, почти как две медные стрелы.       — Нахрена?!       Брут чувствовал, что начинает жить.       Медные глаза разгорелись. Лицо, все еще бледное, исказилось, губы искривились и живо треснули алыми ранками.       — Ты нахрена это сделал, браслетник? Я тебя что, просил?!       Брут улыбнулся, в тридцать два выбеленных зуба.       — Еще бы ты попросил, когда был бесчувственной болванкой.       — Мне вот это вот, — он затряс браслетом, — нахрена теперь, а?! Теперь — нахрена?! Приперся вовремя, герой, тоже мне! Мне от псов подачки не нужны!       — Так врежь мне!       Волк ощетинился и оскалился. На Брута сверкали два огненных глаза, звериных, живых, первородных, два взрыва, два портала в баррикады, в мгновение, когда жизнь имела смысл и цвет.       Брут оскалился в ответ — он наконец-то вспомнил, как это делать.       — Врежь мне, Бродяга!       И Бродяга набросился на него с воем, хриплым от долгого молчания, все еще неуверенным, но обозленным — как волк, выпущенный из клетки. Он сбил Брута с ног, повалил на землю — и врезал. И еще раз врезал, и еще. Брут почувствовал на кафельных зубах медь.       — Это тебе, пес, не потому, что попросил — а за то, что ты меня достал! — рычал и ревел Бродяга. — За тупые вопросы! За Музу! За всех! За ребят, которых вы заковали! За волков! За то, что браслет этот гребаный вырубил! За то, что мне теперь жить с этим всем дерьмом! За то, что ты его раньше не вырубил! Что ты ржешь? Крышей поехал?! Что ржешь, спрашиваю!       А Брут смеялся. Потому что здесь, за каким-то заводом, на сером асфальте, разбрызгивая вокруг медную кровь, Бродяга врезал настоящему, живущему, счастливому — человеку.