Я скучал. Я скучаю.

I miss

— Я скучал… — негромко произнес Гарри. Его голос слегка дрогнул, когда он замер, не сводя глаз с Малфоя. Драко неподвижно стоял на балконе, его бледный профиль отчетливо выделялся на фоне чернильного неба. Позади, в ярко освещенном зале, вовсю гремел банкет: до Гарри долетали взрывы хохота и звон хрустальных бокалов, гости оживленно переговаривались, наслаждаясь праздником. Но для Гарри весь этот шум превратился в глухой, незначащий фон. Ему было совершенно плевать, что его вот-вот хватятся, что станут искать среди разодетой толпы. Сейчас в целом мире для него не существовало ничего, кроме этой одинокой фигуры в тени. Ему нужен был только он. Драко Малфой. — Ты несешь абсолютный бред, Поттер. — Почему? — Всё это — сплошная ложь, — с ледяным презрением выцедил Драко, и в груди у Гарри что-то болезненно надломилось. — Мне казалось, мы уже всё друг другу разъяснили. Малфой резко развернулся, намереваясь уйти, но Гарри мгновенно вскинул руку и мертвой хваткой вцепился в его запястье. — Драко. — Поттер, отпусти меня. — Нет, мы ничего не уяснили, — отрезал Гарри. Он дернул Малфоя на себя, заставляя того смотреть прямо ему в глаза. — Всё это неправильно! Зачем, зачем ты всё усложняешь? — Поттер… — Что «Поттер»? Зачем ты это делаешь, Малфой? К чему всё это? — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — холодно бросил Драко, пытаясь отвернуться. — Малфой, я люблю тебя. Люблю всем сердцем, и с этим уже ничего не поделать… — Так постарайся разлюбить! — прошипел Малфой, и в его голосе прорезалась ярость. — Сделай это так, как сделал я! — Ты всё еще любишь меня, — жестко повторил Гарри, не отступая ни на шаг. — Я ненавижу тебя! Отпусти! Живо отпусти меня! Драко резко вскинул руку и наотмашь ударил его по лицу, но Гарри даже не шелохнулся — его пальцы лишь еще крепче сомкнулись на запястье Малфоя. Он закусил губу; у него не было ни малейшего желания причинять Драко физическую боль. Но какими словами выразить то, что он чувствует? Как заставить Малфоя поверить, что эта любовь — настоящая? Гарри не имел ни малейшего понятия. — Поттер… — Я думал, мы были счастливы, — совсем тихо проговорил Гарри, и от звука его надломленного голоса Драко внезапно замер. — Я думал, что смогу сделать тебя самым счастливым человеком на свете… — Ты сделаешь меня счастливым, если просто отпустишь и больше никогда не станешь… — После всего, что между нами произошло, ты хочешь сказать, что ничего не было? — голос Гарри сорвался. — Драко, а как же наши ночные разговоры? Те объятия? Тот поцелуй, черт возьми?! Как же те тяжелые времена, когда Волан-де-Морт был еще жив... При звуке этого имени Драко ощутимо вздрогнул, будто от удара хлыстом. — Прошу тебя, Драко, — взмолился Гарри. — Умоляю, не уходи, не прогоняй меня. — Всё это... всё это было ложью, — наконец выдавил Малфой. Резким, отчаянным рывком он вырвал руку из хватки Гарри. — Поттер, это ненормально... — Ненормально? Но... — То, что существуют «такие» люди, еще не значит, что я один из них, — отрезал Драко, и в его глазах блеснул холодный стальной блеск. — Драко... — В следующем году у меня свадьба с Асторией Гринграсс. Всё решено, Поттер. Гарри не мог вымолвить ни слова. Он стоял, словно пораженный заклятием Оцепенения, не в силах осознать услышанное. Боль, резкая и сокрушительная, пронзила его насквозь — в этот миг он отдал бы всё на свете за флакон «Обливиэйта», лишь бы стереть это признание из памяти, выжечь его, будто клеймо. Это было слишком жестоко, даже для Малфоя. Драко всегда умел ранить словами, превращая их в остро заточенные клинки. Он никогда не заботился о том, сколько крови прольется после его очередного холодного выпада, и сейчас, глядя на побледневшее лицо Гарри, он оставался пугающе безучастным. И теперь, растянувшись на пыльной кровати в доме на площади Гриммо, Гарри до боли в суставах жалел, что не попытался снова… не заставил. Да, именно так: он готов был силой вырвать у Малфоя признание, заставить его взять свои слова назад. Руки чесались от бессильной ярости; ему хотелось крушить всё вокруг, хотелось уничтожить — нет, убить любого, кто посмеет радоваться союзу Малфоя с этой Асторией. Гарри уже сто тысяч раз успел проклясть юную слизеринку, в пылу гневного забытья желая ей самой мучительной смерти, и сто тысяч раз успел возненавидеть себя за этот черный, удушливый эгоизм. Астория Гринграсс не была ни в чем виновата, но почему же тогда от одной мысли о ней внутри всё выгорало? Почему он ненавидел её с каждым днем всё сильнее? Эта ядовитая зависть к той, что скоро назовет Драко своим мужем, медленно убивала его. Гарри чувствовал, что с каждым закатом в нем умирает что-то жизненно важное, оставляя после себя лишь пустоту и пепел. Это было чудовищно, невыносимо неправильно! Малфой не любил её, Гарри знал это так же четко, как и то, что солнце встает на востоке... Так почему же? Почему?! Невербальный всплеск стихийной магии, порожденный его яростью, полоснул по комнате: стакан на тумбочке мгновенно разлетелся на тысячи острых осколков. Воздух в доме на площади Гриммо сделался тяжелым, наэлектризованным, словно перед мощнейшей грозой, а тени по углам тревожно зашевелились. Но Гарри было плевать. Ему было глубоко безразлично, что стены старого особняка содрогаются от его магии, плевать на всё, что происходит в этом чертовом мире. В его реальности больше не существовало ничего, кроме образа Драко и того сокрушительного известия, что Малфой теперь помолвлен с Асторией. Гарри почувствовал, как к горлу подступил тугой, болезненный ком. Он отчаянно пытался сглотнуть его, заставить себя дышать ровно, но самообладание, которое он так долго выстраивал, рухнуло. Первые слезы — горячие и злые — обожгли глаза, и через мгновение он уже рыдал навзрыд, уткнувшись лицом в ладони. Ему было невыносимо стыдно: великий Гарри Поттер, Победитель Волан-де-Морта, содрогался в конвульсиях отчаяния, как брошенный ребенок, но эта боль была сильнее его воли. Она не поддавалась никаким заклинаниям. Сквозь пелену слез перед глазами начали всплывать обрывки воспоминаний, которые он тщетно пытался похоронить. Вот они вдвоем сидят на берегу замерзшего озера, и Драко, ворча на холод, всё же позволяет Гарри согреть свои ладони. Вот их тайные встречи в Выручай-комнате, где не было ни войны, ни фамильных ожиданий, ни вражды факультетов — только тихий шепот и запах дорогого пергамента, исходивший от мантии Малфоя. Гарри почти чувствовал вкус того самого единственного поцелуя — отчаянного, соленого, который обещал спасение им обоим. Как Драко мог назвать всё это ложью? Как мог так легко перечеркнуть те немногие мгновения, когда они оба были по-настоящему живыми? Каждое воспоминание теперь оборачивалось острым шипом, вонзавшимся прямо в сердце, напоминая о том, что теперь эти сокровища принадлежат только Гарри, а Драко… Драко выбрал холодную чистоту поместья и предсказуемое будущее с женщиной, которую не любил. Громкий хлопок аппарации эхом разнесся по пустым коридорам дома на площади Гриммо, и в комнату, задыхаясь от волнения, ворвались Рон и Гермиона. Они замерли на пороге, испуганно озираясь на дрожащие стены и осколки стекла, усеявшие пол. — Гарри! — Гермиона бросилась к нему, ее лицо было бледным от тревоги. — Гарри, что случилось? Нам пришло твое письмо, ты… — Уйди! — прохрипел Гарри, не поднимая головы. Его голос, осипший от слез, прозвучал как предупреждающее рычание. — Дружище, тише, мы просто хотим помочь, — неуверенно произнес Рон, делая шаг вперед и протягивая руку к плечу друга. — Мы всё знаем про Малфоя и эту помолвку. Слушай, он всегда был хорьком, он не стоит того, чтобы ты так… — Не смей! — Гарри вскочил, и его магия тяжелой волной ударила в грудь Рона, заставив того пошатнуться. Глаза Поттера, покрасневшие и воспаленные, горели безумным огнем. — Не смей произносить его! Ты ничего не понимаешь! Никто из вас ничего не понимает! — Мы понимаем, что тебе больно! — вскрикнула Гермиона, и в её глазах заблестели слезы сочувствия. — Но Гарри, это его выбор, он принял решение… — Его выбор?! — взвился Гарри, переходя на крик. Он схватил со стола тяжелый бронзовый подсвечник и с силой швырнул его в стену рядом с портретом матери Сириуса, которая тут же начала истошно визжать. — Он лжет! Он лжет самому себе, лжет этой Гринграсс, а вы… вы приходите сюда и читаете мне нотации о том, что «правильно»?! Вон отсюда! Оба! Оставьте меня в покое, пока я не сделал что-нибудь, о чем пожалею! — Лжет? Будто бы это один Малфой так поступал… — внезапно произнес Рон. Гарри тут же осекся. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь приглушенными всхлипами портрета за стеной. Ярость, только что клокотавшая в груди Поттера, внезапно сменилась ледяным оцепенением. — О чем ты… о чем ты говоришь? — охрипшим голосом выдавил Гарри. — Слушай, дружище… — Рон отвел взгляд, нервно перебирая пальцами край своей куртки. Его лицо залила краска, но он продолжал, и слова его падали, как тяжелые камни. — В Хогвартсе ты ведь тоже… ты был с моей сестрой. Ты убеждал всех, и её в первую очередь, что любишь её. Но при этом сам не упускал ни единой возможности, чтобы сбежать к нему. Ты ведь тоже лгал, Гарри. Гарри смотрел на друга, и ему казалось, что пол уходит у него из-под ног. Эти слова ударили больнее, чем любое проклятие. Гриффиндорская честь, которой он так гордился, сейчас выглядела как дешевая подделка. Он вспомнил Джинни, её доверчивый взгляд и то, как он чувствовал себя предателем каждый раз, когда возвращался из Выручай-комнаты, всё еще ощущая на губах привкус Малфоя. — Уходите… — почти шепотом произнес Гарри. Его голос звучал так безжизненно, что Гермиона не выдержала и всхлипнула, прикрыв рот рукой. Рон, чей гнев уже сменился тяжелым чувством вины, открыл было рот, чтобы что-то добавить, но, взглянув на совершенно пустое, застывшее лицо друга, лишь молча кивнул. Он взял плачущую Гермиону за локоть и, в последний раз обернувшись у порога, вывел её из комнаты. Раздался двойной хлопок аппарации, и в доме на площади Гриммо воцарилась мертвая тишина. Гарри остался один — наедине со своими демонами, пылью старого особняка и невыносимой правдой, которую он так долго пытался игнорировать. Гарри был ужасным человеком. Ужасным, низким, бесчестным… Это слово билось в его мозгу в такт пульсирующей боли в висках. Воспоминания железным прессом давили на сердце, и Поттер не нашел иного выхода, кроме как топить их в огне крепкого огневиски. С каждым днем он напивался всё сильнее, до беспамятства, лишь бы не видеть во сне бледное лицо и не слышать холодный голос. На кухонном столе скопилась целая гора писем: почтовые совы Рона и Гермионы и других то и дело стучали в окна, но Гарри не вскрыл ни одного конверта. Ему было слишком тяжело. Каждое слово сочувствия казалось ему издевкой над той бездной, в которую он рухнул. Как можно забыть Драко? Как вытравить из памяти осознание собственной глупости, которая разрушила всё? Внутри него, где-то в самых темных закоулках души, пробудился и окреп зловещий демон. Он неустанно шептал, заглушая голос совести: «Моё… Только моё». Драко принадлежал ему, и эта мысль, дикая и собственническая, пугала Гарри до дрожи. Он понимал, что сходит с ума, что превращается в подобие того, с кем боролся всю жизнь, но жажда обладания была сильнее. Никто не имел права отнять у него Малфоя. Никто. Прошло несколько мучительных месяцев. Дом на площади Гриммо окончательно превратился в мрачный склеп, пропахший сыростью и безысходностью. Гарри больше не спасало огневиски; он опустился до самых темных магловских средств и сомнительных зелий, чье действие было сродни «Круциатусу» — они выжигали сознание, даруя краткие часы блаженного небытия. Только в этом дурмане он не чувствовал, как его сердце разрывается на куски. Однажды утром тишину дома нарушил неистовый стук. В дверь барабанили так, что, казалось, старые косяки вот-вот треснут. — Гарри Поттер! Открой немедленно! Это приказ Министерства! — донесся с улицы суровый голос Кингсли Бруствера. Там, за порогом, собрались все: отряд авроров в тяжелых мантиях, Рон, чье лицо осунулось от тревоги, и Гермиона, которая, прижимая ладонь к губам. Они пришли за ним, чувствуя, что Победитель Волан-де-Морта медленно тонет в собственном безумии. — Гарри, пожалуйста! — кричал Рон, наваливаясь плечом на дубовую дверь. — Мы знаем, что ты там! Пусти нас! Но дом, напитавшийся яростью и отчаянием своего хозяина, выставил мощнейшую защиту. Древняя магия Блэков, усиленная стихийной силой Поттера, создала непроницаемый кокон. Авроры направляли палочки на замок, выкрикивая «Алохомора» и «Бомбарда», но заклятия лишь бессильно рассыпались искрами, не оставляя даже царапины. Дом не впускал никого. Внутри, в полумраке гостиной, Гарри сидел на полу, привалившись спиной к стене. Его зрачки были расширены, взгляд блуждал по пустым углам. Он слышал их голоса, но они казались ему шумом далекого прибоя. Для него существовал лишь шепот демона в голове, который монотонно повторял: «Скоро свадьба... Осталось всего три дня... Он уходит навсегда». — Гарри... — вкрадчивый, бархатный голос Малфоя прорезал вязкую тишину комнаты, и Поттер замер, боясь даже вздохнуть. — Гарри, ты снова занимаешься чепухой? Перед глазами, словно сотканный из лунного света и дыма, возник Драко. Он улыбался — не той кривой, язвительной усмешкой, к которой привыкли в Хогвартсе, а мягко и открыто. Он выглядел таким родным, таким живым, что сердце Гарри пропустило удар, а затем болезненно зашлось в груди. Ему был нужен именно этот Малфой. Единственный. Неповторимый. Яд, который Гарри добровольно ввел в свои вены, наконец подействовал, погружая разум в спасительный бред. Галлюцинация была пугающе реальной: Драко сделал шаг вперед, его пальцы почти коснулись щеки Гарри, а губы шептали те самые теплые, невозможные слова, о которых Поттер грезил каждую ночь. — Я здесь, я рядом... — выдыхало "счастье" И Гарри отчаянно зажмурился, из последних сил стараясь не думать о том, что настоящий Драко Малфой никогда бы не пришел в этот дом. Что настоящий Драко сейчас примеряет свадебную мантию и даже не вспоминает о нем. Что настоящий Малфой не смог бы выдавить из себя даже простое «я скучал», не говоря уже о любви. Но здесь, в дурманящей темноте Гриммо, иллюзия была слаще правды, и Гарри позволил себе окончательно утонуть в этом обмане. *** Драко склонился над массивным столом, на котором в беспорядке были расставлены флаконы из темного стекла и разложены свитки пергамента. Его тонкие пальцы перебирали рецепты редких, пограничных составов, которые обычно не преподавали в Хогвартсе. Малфой изучал составы зелий с такой пугающей сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь. Ему было абсолютно всё равно, что завтра поместье согласится звуками свадебного марша. Завтрашний день виделся ему тусклым пятном, чем-то неизбежным и бесконечно чуждым. Его мысли, вопреки воле, неизменно возвращались к Поттеру. Уже почти год, как Гарри заперся в том проклятом доме на площади Гриммо. Об этом трубил каждый выпуск «Ежедневного пророка», об этом шептались в кулуарах Министерства. Золотой мальчик, ставший затворником, превратился в главную загадку магической Британии. Это было странно и в высшей степени пугающе. Драко понимал: то, что происходит за закрытыми дверями Блэковского особняка, не имеет ничего общего с обычным уединением. Это было медленное, осознанное разрушение. Но что мог сделать Малфой? Ровным счетом ничего. Его не должно было это волновать; впереди маячило бремя власти, статус главы Рода и бесконечная работа по очищению фамильного имени от клейма Пожирателей. Предстоящий брак был лишь очередным камнем в фундаменте этого безупречного фасада. Внезапно тяжелая дубовая дверь скрипнула, и в помещение вошла до боли знакомая фигура. Рон Уизли выглядел так, будто не спал несколько недель: мантия помята, под глазами залегли глубокие тени, а в осанке сквозила какая-то жалкая, надломленная усталость. — Можно, пожалуйста... — начал он сиплым голосом, но тут же осекся, встретившись взглядом с Малфоем. — Мне нужно восстанавливающее зелье, — сухо произнес Рон, не глядя Малфою в глаза. — Самое сильное, что у тебя есть. Считай это официальным запросом от Аврората, если тебе так проще. Драко выпрямился, и на его губах заиграла привычная холодная усмешка. — О, неужели министерские запасы иссякли? Или ты решил, что мои зелья справятся с твоей физиономией лучше, чем те помои, которыми вас снабжают? Выглядишь паршиво, Уизли. Рон медленно поднял взгляд. В его глазах не было привычной ярости — только бесконечная, выжженная пустыня. — Оставь свои колкости для гостей на свадьбе, Малфой. У меня нет времени на твой яд. Просто дай мне флакон и я уйду. — Какая спешка, — протянул Драко, нарочито медленно перебирая склянки. — Куда же ты так торопишься? Неужели Поттер наконец соизволил выйти из своей норы и тебе нужно привести себя в порядок, чтобы не напугать героя? Рон вдруг замер, и его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он издал короткий, пугающий смешок, похожий на хруст сухих веток. — Можешь не стараться, Малфой. Тебе больше не перед кем паясничать. — О чем ты? — нахмурился Драко, чувствуя, как внутри шевельнулось недоброе предчувствие. — О том, что Поттер мертв! — выкрикнул Рон, и этот крик, полный нечеловеческой боли, эхом ударился о каменные стены кабинета. — Он умер сегодня утром в том чертовом доме! Ты доволен?! Малфой застыл. Флакон, который он держал в руках, выскользнул из пальцев и с негромким звоном разбился о пол, заливая ковер искрящейся жидкостью. Рон смерил Малфоя взглядом, полным такой концентрированной ненависти, что воздух, казалось, заискрился. Он резко развернулся, едва не задев плечом косяк, и, не прощаясь, зашагал прочь. Спустя мгновение тяжелый хлопок аппарации возвестил о том, что Уизли покинул помещение. — Бред, — выдохнул он, и его собственный голос показался ему чужим, надломленным. — Какая несусветная чушь. Он нервно дернул плечом, пытаясь сбросить липкое оцепенение. Если бы Поттер — «Мальчик-Который-Выжил», национальное достояние и вечный повод для сплетен — действительно испустил дух, магический мир уже содрогался бы от воплей. Газетчики из «Пророка» разнесли бы больницу по кирпичикам, Кингсли объявил бы национальный траур, а совы застили бы небо черной тучей. Но в коридорах Мунго было непривычно тихо для этого часа. Лишь за дверью слышались приглушенные шаги целителей и звон посуды из столовой. — Уизли просто сошел с ума, — пробормотал Драко, подходя к окну, выходящему на оживленную лондонскую улицу. — Решил разыграть напоследок спектакль, чтобы испортить мне свадьбу. Типичный гриффиндорец, не знающий меры в своем драматизме. Но перед глазами, словно выжженное клеймо, стояло лицо Рона. Эта пугающая, мертвенная бледность. Тот взгляд, в котором не осталось места для привычной злости — только бескрайняя, выжженная пустыня горя. Уизли не играл. Гриффиндорцы не умеют так искусно лгать; у них слишком мало изящества и выдержки для подобного притворства. Ледяная волна ужаса медленно поползла вверх по позвоночнику Малфоя. Он вспомнил те месяцы, что Гарри провел взаперти на площади Гриммо. Вспомнил отчеты авроров о его нестабильной магии, о темных пятнах на его репутации, о том, как он медленно угасал в тени своих предков. «Поттер мертв». Слова Рона теперь не просто звучали в голове — они пульсировали в висках, отдаваясь тупой, оглушающей болью. Малфой схватился за край стола, чувствуя, как под ногами разверзается бездна. Если Министерство молчит, значит, они еще не успели сделать официальное заявление. Значит, Уизли пришел к нему сразу после того, как нашел тело. Драко до боли прикусил губу, чувствуя на языке металлический привкус крови. Это отрезвляло, но лишь на мгновение. Весь остаток дня и бесконечную, удушливую ночь перед свадьбой он провел в состоянии ледяной, парализующей тревоги. Каждый шорох в коридорах Мунго, каждый взмах совиных крыльев за окном заставлял его вздрагивать, ожидая страшного подтверждения. Но утро наступило в пугающем безмолвии. Свадебная церемония превратилась для него в затянувшийся кошмар наяву. Драко двигался как заведенный автомат: он надевал парадную мантию, принимал поздравления от напыщенных гостей и произносил положенные клятвы, но перед глазами всё плыло. Он не видел улыбки Астории, не слышал торжественных речей отца — в его ушах всё еще гремел сорванный голос Уизли. Весь праздник казался ему фальшивой декорацией, а замок Малфоев — театром абсурда, где все смеялись, пока мир вокруг медленно рассыпался в прах. И только когда последние гости покинули поместье, а свадебный пир подошел к концу, тишину взорвал экстренный выпуск «Ежедневного пророка». Черные заголовки кричали так громко, что, казалось, бумага сейчас загорится. Магический мир наконец узнал правду. Гарри Поттер, их Избранный, их вечный герой, был найден мертвым в пустом особняке на площади Гриммо. Драко стоял в пустой гостиной, всё еще в свадебном облачении, и его пальцы дрожали, сжимая влажный от пота лист газеты. Он снова до крови прикусил губу, но на этот раз боль не помогла. Внутри него что-то окончательно оборвалось, рухнуло с оглушительным грохотом. Он сорвался. С хриплым, животным стоном Малфой скомкал газету и отшвырнул её прочь, чувствуя, как реальность окончательно уходит из-под ног. Поттера больше не было. **** Драко аппарировал на окраину Годриковой Впадины, когда сумерки уже начали окутывать заснеженное кладбище густым сиреневым туманом. Весь этот месяц он существовал словно в летаргическом сне, и только сейчас, когда ледяной ветер ударил ему в лицо, он до конца осознал, куда пришел. Он медленно шел между покосившихся надгробий, пока не замер перед свежим холмом земли, который еще не успел зарасти травой. Здесь, рядом с родителями, нашел свой последний приют тот, кто когда-то был смыслом его тайных тревог и невысказанных надежд. Над могилой возвышался большой величественный портрет в тяжелой раме — магическое изваяние, призванное запечатлеть героя для будущих поколений. Но для Драко это был не герой. С холста на него смотрел просто Гарри: взлохмаченный, с чуть криво сидящими очками и тем самым невыносимым, упрямым взглядом, который Малфой когда-то так ненавидел и который теперь готов был выкупить ценой собственной души. Сердце в груди Драко сжалось в комок, причиняя почти физическую боль, от которой перехватило дыхание. Он опустился на колени прямо в холодную грязь, не заботясь о своей дорогой мантии. Его пальцы, онемевшие от стужи, коснулись края рамы. — Я скучаю... — сорванным, едва слышным шепотом произнес Драко, и его голос утонул в тихом шелесте ветра. — Мерлин, Поттер, как же я по тебе скучаю... Он прижался лбом к холодному дереву портрета, и первые слезы, которые он так долго сдерживал, наконец потекли по его бледным щекам, оставляя горячие дорожки.