Кольцо

Ночь. Тишина. Безлюдно. Тихий треск старого фонаря, вокруг которого одиноко кружил мотылёк… Холод пробирался под одежду, липкий и въедливый, как и всё в этом месте. Где-то в глубине подворотни что-то шуршало – может быть крыса, может ветер… а может, то, о чём лучше не думать. И редкие капли с прогнивших труб где-то в темноте переулков. Брусчатка под ногами дышала сыростью, заплесневелые стены чернели рваными пятнами, которые будто расползались из-за цепких скрюченных теней. Липкая грязь и лужи маслянисто блестели в тусклом свете. Ужасная вонь Нижнего Города въелась во всё. В одежду, волосы, забилась под ногти… Казалось, даже пропитала кожу и лёгкие, отравляя дыхание. Но она не мешала… К сожалению. Даже эта смесь старого горелого масла, заношенных до дыр башмаков, безалаберно выброшенных на обочину, и сточных вод не могла перебить нечто более невыносимое… Ашриэль сидел, привалившись спиной к холодной и мокрой от ночной росы стене. На крыше той «прачечной», опорного пункта, где Сайлен изредка задерживался допоздна. Между стеной-ограждением и толстой трубой из крошащегося кирпича его не было видно. Полы пальто давно пропитались влагой, а обувь была забрызгана грязью по самые щиколотки. Карн снова здесь, в этом гадком, отвратительном месте, которое невозможно отмыть, потому что грязь уже давно стала его сутью. В том самом месте, из которого он когда-то бежал, зубами и ногтями, по́том и кровью вырывая себе право на другую жизнь: на чистый воздух, на тепло, на еду, которую не приходится выуживать из помойных баков и отбивать у крыс. А теперь он вернулся. Добровольно. И в этом было что-то настолько чудовищное и до того неправильное, что даже усталость, пропитавшая каждую клетку, не могла заглушить горькую иронию происходящего. Он был настолько измождён, что просто смирился – пытаться обходить мутные лужи или переступать через них совершенно не имело смысла, потому как что-то обязательно капало сверху, потому что сама атмосфера этого места оседала сальным липким слоем. Порез на лопатке пульсировал тупой болью, отдаваясь в плечо. Элеонор помогла ему первому, пока спасённая от Ржавых контрабандистка отмока́ла в горячей ванне. Сейчас Эл наверняка обрабатывала раны. Или уже закончила. Карн не знал. И ему было всё равно. Ради чего она здесь? Ради чего он здесь? И как тут оказался?.. Почему всё так? Жуткий беспросветный лабиринт мыслей, из которого нет выхода, неминуемо затягивал мужчину, срастаясь за спиной тупиком, подталкивая в центр, где пряталась его самая страшная боль… Магистериум отстранил Ашриэля от исследований Разлома, ссылаясь на абсурдность тезисов и выводов, которые он излагал. Но это не могло остановить расширение аномалий, спасти суда, постоянно пропадающие без следа или хотя бы объяснить почему так происходит! Рано или поздно Разлом поглотит сперва прилегающие территории, а затем и материк. Оба. И всё перестанет иметь смысл. Пока ещё была надежда на то, что удастся предотвратить неизбежное, поэтому Аверрис нужно было сохранить любой ценой. И любой ценой заставить сотрудничать. Мук совести за свой шантаж Карн не испытывал – выбора не было ни у кого. Он давно смирился с мыслью, что остальные члены Магистериума не собираются что-либо делать – от страха и по слабости ума. Они сле́пы, трусливы, будут цепляться за чёртов регламент, пока последний кусок земли не уйдёт у них из-под ног. Верно, гораздо проще отрицать очевидное, прикрываться правилами, обеспечивающими иллюзорный порядок, нежели рисковать и жертвовать всем ради выживания, угроза которому была обманчиво далеко… Но не для Аши. Он уже рискнул всем. И всё потерял. Аппокалипсис уже нагнал его. Не тот, о котором писались отчёты – с цифрами, графиками и бездушными расчётами. Другой, что забился в голову, отравил сознание, выжег сердце и душу, лишил самого дорогого… Грудную клетку сдавило. Дыхание стало частым, поверхностным, но Карн не мог отмахнуться от этих мыслей. Пальцы машинально потянулись к вороту кофты – туда, где под тканью на тонкой цепочке висело кольцо. Оно всегда было там: тёплое от тела и тяжёлое от воспоминаний. Потянув за цепочку, Аши вытянул его, стиснув в кулаке и прижав к груди. Она была там. На корабле, объятом неукротимым и безжалостным штормом. Она верила в него. Эти прекрасные, большие и бесконечно добрые глаза были для Ашриэля всем. Нежный ласковый голос как самое сладкое лекарство от всех недугов. Она стала частью экипажа в той проклятой экспедиции, которая обернулась страшной катастрофой. Шторм ударил внезапно – Карн помнил этот момент слишком хорошо словно он был выжжен на подкорке. Оглушающий рёв воды, треск покорёженной обшивки и вопли команды, крики тех кто из последних сил пытался совладать со стихией. Судно швыряло из стороны в сторону точно бумажный самолётик. А потом… пустота. Он не видел что случилось, как… Не знает, что произошло на самом деле. Лишь кто-то сказал, что последний раз видел её на палубе… В тот миг мир перестал существовать, быть хоть сколько-нибудь значимым. Всё, что происходило дальше покрыто пеленой удушающего ужаса, паники, неверия и дикой раздирающей агонии. Не уберёг. Воспоминания отравленными клинками врезались под рёбра, горло пережал спазм. Вина, как раскалённое железо, из раза в раз жгла измученное сердце, которое, казалось, уже давно должно было сдаться. ~ Почему она, а не я?.. Мысль, в тысячный раз звучавшая в голове, вонзилась в виски, Аши болезненно зажмурился и из-под тонких ресниц по щеке скатилась слеза. Вторая… Он достал из внутреннего кармана сигарету. Дрожащие пальцы не сразу справились с зажигалкой, чиркнул раз, другой, третий. Огонёк вспыхнул, на секунду осветив бледное осунувшееся лицо. Карн затянулся, вдохнул горький дым, впуская отраву в лёгкие, будто смрада грязной улицы было не достаточно. Выдох получился неровным, срывающимся, дым от сигареты завихрялся, поднимаясь к небу. Он был обязан выяснить, что произошло, жил все эти годы с одной лишь целью – понять. Это стало его смыслом, крестом, навязчивой идеей, главным и единственным ориентиром, к которому Ашриэль стремился… Несмотря на то, что результат ничего не изменит – ничто не вернёт её. А знание не принесёт утешения и не успокоит его потерянную израненную душу. Вдруг фонарь над головой мигнул и погас, отдав последний клочок земли на растерзание мрака. Он больше не горел. И никогда уже не сможет. Мотылёк пропал… Потеряв свой свет, замёрз, крылышки намокли и он исчез в непроглядной пожирающей тьме. Лишённый возможности зацепиться взглядом хоть за что-нибудь вокруг, Аши остался один на один со своей нескончаемой пыткой и ещё острее ощутил да́вящую гнетущую тишину. Один. Всю жизнь. В детстве – те́рпящий издевательсва и насмешки за свой болезненный вид и худощавое телосложение; в юности – презираемый за живучесть и желание вырваться; бу́дучи состоявшимся человеком с именем и статусом – недолюбливаемый за излишние холодность и цинизм. Она была единственной, кто разглядела трепет, отчаянную жажду тепла, замирающую между ударами сердца. Увидела жгучую необходимость быть замеченным, принятым, любимым. Она стала солнечной ласковой обителью, приютившей того, кто за гордостью, надменностью и высокомерием скрывал тяжёлое жестокое прошлое, полное лишений и страха. В ответ Ашриэль сделал её своей королевой, положил к ногам весь свой мир и даже чуточку больше. Он был неимоверно счастлив. Они были счастливы. Пока не случился шторм… Удушающая волна боли накрыла с головой, пролила по телу слабость, сделав его неспособным двигаться. Даже дышать было больно словно лёгкие опутаны ржавой колючей проволокой. Кольцо обжигало руку, и чем сильнее жгло, тем крепче он стискивал его. Карн прижал кулак к дрожащим губам. Рваные, судорожные вдохи раздирали грудь, это было похоже на паническую атаку, если не она сама. Всё тело болело, голова кружилась, в ушах начинало шуметь – истерзанная, замученная нервная система сдавала последние бастио́ны. Положив локоть на согнутое колено, он свесил кисть с зажатой в пальцах сигаретой. Упёрся затылком в каменную кладку и закрыл глаза. Лицо было мокрым, горячие солёные капли стекали по скулам к подбородку и срывались, либо влажными дорожками оставались на шее. Ашриэль ощущал, как внутри что-то рвётся, болит, кровоточит, не заживает. Год за годом. День за днём. Каждую секунду, когда он позволял себе вспомнить. Он чувствовал, будто умирает. Бесконечно медленно. Бесконечно мучительно… С каждой секундой всё глубже в эту чёрную ледяную воду, которая уже давно сомкнулась над головой. …Только глупый орган, бьющийся за рёбрами, упрямо продолжал метаться. Для чего? Зачем? Кому это нужно?.. И когда это закончится?.. Металл впился в ладонь. – Прости меня… Она не услышит. Никогда не услышит. Но он всё равно сказал. В тысячу первый раз. В последний. Если вдруг грядущая экспедиция пойдёт не по плану… Если Разлом окажется агрессивнее… Если корабль не выдержит… …он будет не против умереть.