Матовый финиш

С потолка сыпались блёстки. Хиджиката раздражённо встряхнула бокал, но было поздно; то же можно было сказать и о её пребывании – недобровольном – в этом отдельно взятом адочке. – Кто придумал новогодние корпоративы? – процедила она, и Сого, терзавший жуткого вида салат, верхний слой которого был подозрительно фиолетовым, гнусно оживился. – Сделаете зачинщику сэппуку? А себе? Вам подержать, Хиджиката-сан? – Себе подержи! – рявкнула она, швыряя в него мандариновой шкуркой. У покосившейся искусственной ёлки тёрся Кондо-сан, потерявший где-то штаны. Сзади на его кричаще-алых боксерах был налеплен стикер «Пни меня!». Гинтоки в мятой рубашке и галстуке набекрень загонял что-то прочувствованное Сасаки-старшему – выглядел тот так, словно хочет лишиться слуха и поскорее, пока Сасаки-младший спорил с Кацурой о том, кто первым «на этой тусе» должен зачитывать корпоративный рэп. Дальше, у пульта, Бансай чайной ложечкой выжирал мозг диджею, пока Сабуро, используя шпажки с нанизанными на них канапе, строил монструозную махину, доказывая что-то отцу. Вместо слайд-шоу с достижениями Эдо Inc. на экранах крутился клип, в котором кто-то – ну-совсем-точно-не-Кацура (каков придурок) – в маске повторял и повторял: «Сотрудники! Пора сбросить оковы годовых отчётов! Долой KPI!». Не то чтобы Хиджиката, затраханная за декабрь подсчётами индекса вовлечённости и возврата маркетинговых инвестиций за год, особенно возражала. В зал, попеременно одёргивая запредельно короткую юбку и такой же топ, вошла Матако. Вид у неё был зверский: нежные кукольные локоны и две тонны желания забить кого-нибудь бокалом пунша. – О, Такасуги-сан уже вся в работе, – пробормотал Сого, смачно засасывая сок через трубочку. Хиджиката оглянулась через плечо и раздражённо закатила глаза. – Выпендрежница, – буркнула она, опрокидывая в себя виски. Дурацкие блёстки прилипли к помаде, и Хиджиката едва не зарычала. Чёрт её дёрнул выбрать на корпоратив такой тёмный сливовый цвет, даже если помада – по словам консультанта – ужасно ей шла. Пришлось лавировать сквозь теряющую адекватность толпу, чтобы добраться до зеркала у противоположной стены. Гинтоки с Кацурой, отжав у ведущего микрофон, запели настолько душераздирающе, что хотелось застрелиться или придушить их шнуром; Отаэ громко рассказывала, что горилл приманивают на бананы, будто не замечая тоскливого взгляда Кондо из-под ближайшего стола. «Наступил декабрь... Опять корпоратив... Премию не дали, бонус отняли...» Хиджиката отошла от них подальше и критично оглядела себя в зеркальной стене: синее кружево блузки, узкая кожаная юбка с разрезом до бедра, безупречные чулки с задним швом и лакированные туфли на тонкой шпильке. «W-O-R-K! FUCK WORK! Мы должны, должны трудиться! (Дайте отгул!)» «S-A-L-A-R-Y! SALARY! Я хочу, хочу повышения! (Хотя бы на сотку!)» Длинные волосы были убраны в высокий хвост, глаза на фоне блузки казались ярче. К нижней губе прилипла блёстка, которая упорно не хотела отлепляться. У плеча раздался хриплый смешок. – Дай я, – сказала Такасуги, бесцеремонно разворачивая её к себе. В кровь плеснуло бешенством. – Какого хре... – начала было она, но Такасуги уже ловко сняла блёстку длинным ногтем. – Красивый цвет, – сказала она, а затем провела подушечкой большого пальца по нижней губе, размазывая помаду ровнее. – Тебе идёт. Хиджиката отодвинула её от себя за талию, с трудом подавив желание отпихнуть. Ладони обожгла горячая кожа – платье на Такасуги сверху было сочетанием шёлковых полосок, едва прикрывавших грудь, и тонких серебристых цепочек. – Ещё больше раздеться не могла? – А что такое? – спросила Такасуги с ленивым изумлением. – Тебе не нравится? В ложбинке груди, покачиваясь на каждом вдохе, мерцала длинная тонкая подвеска. Хиджиката отвела взгляд. – Мне-то что? – Выглядишь роскошно, – сказала Такасуги, не впечатлившись, качнулась ближе. От её волос сладко и тяжело пахло ладаном, а от кожи – деревом и виски, густым мужским парфюмом, табаком. Как же ей шло. – И кружева, которые делают твои глаза более синими, и эта юбка. Острый чёрный ноготь скользнул по бедру, находя край разреза, двинулся вверх по кружевной резинке – к подвязке. – Руки убери, – процедила Хиджиката. Собственный голос звучал низко и хрипло, и угроза таяла в нём расплавленным воском. Такасуги бархатно рассмеялась. Вскинула искрящиеся зелёные глаза, провела языком по губам. Стойкая, с матовым финишем, тёмно-красная помада заблестела от слюны. – Потанцуешь со мной? Она будто не слышала, что ей говорили, эта госпожа руководитель отдела продаж. Она была такой же в работе – ни один клиент не уходил от неё, не став самым лояльным амбассадором Эдо Inc., и ни одно совещание не обходилось без того, чтобы они не разругались в пух и прах. Хиджиката месяцами строила публичный имидж, внедряла стратегии, отснимала сотни материалов, а потом Такасуги присылала отчёты личных встреч или скрипты отдела продаж, и позиционирование там выглядело совершенно иначе. Не говоря уже о проклятых. Чёртовых. Ненавистных. Планах продаж. Они спорили часами, самозабвенно, неистово, до хрипоты. Они терпеть друг друга не могли. Хиджиката стиснула зубы крепче, скрестила руки под грудью. Тяжёлый взгляд Такасуги спустился с её лица ниже, не скрываясь, нырнул в низкий вырез кружевной блузки к выглядывающему краю кружевного белья. – Ещё чего. Такасуги неторопливо склонила голову к плечу – кончики её стильного каре коснулись открытой кожи. Взлетела изящная ладонь, зазвенели браслеты – череда тонких и крупных, – и она отбросила не слишком послушную прядь с глаз. – Там медленная, – сказала она, улыбаясь насмешливо, тонко. – Пойдём сейчас, пока Гинтоки с Зурой не вернулись и не начали «петь». Хиджиката поморщилась, перспектива была ужасной – и та, и эта. Сильные пальцы обхватили её бёдра и подтолкнули; Хиджиката автоматически шагнула назад. С потолка всё ещё сыпались блёстки, Кагура в углу каталась на огромном дискошаре и что-то кричала Сого. Хиджиката отвлеклась на мгновение, и тут её ладони оказались на чужих обнажённых плечах. Такасуги обвила руками её талию, качнулась ближе. Платье её на ощупь было прохладным, хотя кожа жгла, как огонь. – Как же ты меня достала, – искренне сказала Хиджиката. Вырываться сейчас было бы совсем уж нелепо, поэтому она с трудом, но расслабилась, обняв в ответ. Такасуги посмотрела на неё из-под ресниц, усмехнулась, как и всегда. Её пальцы пробежались вдоль позвоночника, зацепились за высокий пояс юбки. Хиджиката царапнула короткими ногтями выступающий позвонок, и Такасуги выдохнула, на секунду прикрыв глаза. – В новом году мне бы хотелось сработаться с тобой поближе, – произнесла она тем же низким пьянящим голосом, которым обещала вип-клиентам выбить корпоративную скидку, если они продлят контракт ещё на два года. Её помада пахла вишней; когда они успели так прижаться друг к другу? Голова закружилась; или во всём был виноват полумрак. – Как думаешь, у нас получится? – Никогда, – выдохнула Хиджиката. – Я вообще не хочу с тобой работать. Плечи Такасуги дрогнули, когда она рассмеялась. Приглушённый свет заставлял глиттер на её коже блестеть ярче. – Ты же не уволишься, – сказала она. – Я тоже. К чему нам враждовать? – Я тебя не выношу, – пальцы запутались в бесконечных цепочках, стекающих по её спине. Вдоль позвоночника, по рёбрам, под грудью. На ней сегодня не было даже белья, и это было невыносимо. Особенно, когда они были так близко: тонкий шёлк и такое же тонкое кружево совсем не разделяли их. Соприкасаться вот так казалось ещё более личным, чем нагота. – Глупости, Хиджиката, – этот голос, как тяжёлая медовая капля стекающий по коже. – Мы отлично работаем вместе, когда ты забываешь о том, как же сильно ты меня... Хиджиката смяла в пальцах тяжёлые гладкие пряди на её затылке, потянула, заставляя запрокинуть голову. Невольно вспомнилась безумная неделя, когда к ним приезжала проверка, и как Такасуги, скинув длинный, мужского кроя пиджак, и закатав рукава белой рубашки – как всегда неприлично расстёгнутой, – спорила с тремя подрядчиками за раз, ловко переключаясь между звонками. Они с Хиджикатой тогда скуривали пачку за пачкой, так активно, что вентиляция переговорной не справлялась. Во рту горчило от кофе и сигарет, и чужого лица почти не было видно сквозь завесу дыма. Они то и дело сталкивались коленями под столом, и каждый раз прошибало, как током. В реальности же Такасуги смотрела на неё с колким прищуром, не пытаясь вырваться, обманчиво-расслабленная. Тёмно-красные губы приоткрылись, наверняка затем, чтобы исторгнуть очередную ремарку. – Какого чёрта ты ко мне прицепилась? – спросила Хиджиката резко. – Что тебе нужно? В зелёных глазах плавилось и таяло золото, от жара между ними было трудно дышать. – Ты. Время застыло мухой в янтаре. Медленно, палец за пальцем, Хиджиката разомкнула хватку в её волосах и отступила на шаг. Развернулась на каблуках, и как была, без пальто, вышла на улицу. Холодный ветер швырнул мелкий снег в лицо, но сигарету удалось поджечь с первого раза. Привычный дым обжёг горло, согрел изнутри. Дверь открылась, тихо скрипнув петлями. Чужое тяжёлое пальто упало на плечи. – Так меня ненавидишь, что готова уехать в больничку? – спросила Такасуги. Перегнулась через её руку, прикуривая от отставленной в сторону сигареты. Хиджиката обернулась к ней – как раз в тот момент, когда Такасуги, запрокинув голову назад, выдыхала дым в затянутое тёмными тучами небо. – Сама-то, – буркнула Хиджиката. На плечах Такасуги, не запахнутый, висел тонкий плед. Хиджиката сунула сигарету в зубы и шагнула ближе, смыкая полы на покрытой мурашками груди. Такасуги удержала её руку, прижала к себе. – Так теплее, – да, чёрт возьми, теплее. Словно кровь в венах заменили напалмом. – Прекращай, – выдохнула Хиджиката. – Свои шутки, свои поползновения. Это уже не смешно. Такасуги вскинула брови, и в лице, обычно расслабленно-красивом, проступила незнакомая резкость. – Ты думаешь, я шучу? – переспросила она, и волосы на загривке вдруг встали дыбом. Подбородок стиснули пальцы, так жёстко, что длинные ногти вжались в кожу до боли. Зелёные глаза потемнели от гнева, и Хиджикате не хотелось думать о том, насколько ей это шло. – Я думаю, что не обязана исполнять твои сиюминутные хотелки, – процедила Хиджиката. – Хотелка, – эхом повторила Такасуги и отступила на шаг, забрав с собой сладкое, мучительное тепло. – Было бы здорово, Хиджиката, будь ты всего лишь «хотелкой». Чем-то, что можно выбросить из головы, от чего можно отвлечься, как переключить канал. Не залипать на редких фото в твоём эдограме, не вспоминать, как ты говоришь со мной, когда мы – изредка – на одной стороне. – Такасуги... – Я хочу работать с тобой, – в её голосе, обычно насмешливом, полным тягучих полутонов, прорезалась сталь. – Я хочу быть с тобой... по крайней мере, в рабочем синхроне. Ноги мёрзли в туфлях, наполовину погрузившихся снег, и под незастёгнутое пальто забирался зябкий колючий ветер. – Твои цифры – говно, – хмуро сказала Хиджиката, туша окурок в ближайшем сугробе. – Ты завысила планы продаж на 15%, не согласовав с нами. – Знаю. На 17%, если быть точной. Но нельзя, чтобы вы расслаблялись. – Да с хрена ли мы расслабляемся, – рыкнула Хиджиката, подталкивая Такасуги назад и резко распахивая дверь. Вырвавшееся изнутри тепло почти обожгло. Хиджиката сбросила пальто на заваленное одеждой кресло, плед Такасуги отправился следом. Услышав завывания Гинтоки из общего зала, что-то там про музыку, которая нас свя-я-а-а-а-а-за-а-а-ла-а-а, они не сговариваясь поднялись наверх, в любимую угловую переговорную. – Мы уворачиваемся от безумных правил рекламных площадок, – продолжила Хиджиката, закрывая дверь на ключ и нажимая кнопку, закрывающую стеклянные перегородки непрозрачными панелями. – От новых алгоритмов охватов контента, от новых форм и политик, от мифического «проблематика» и... Такасуги, включившая над ними вытяжку и придвинувшая поближе пепельницу, запрыгнула на стол. – Продолжай, – небрежно разрешила она, закуривая, и Хиджикату притянуло ближе к ней, как магнитом. – Пока вы, – прорычала она, вклиниваясь между сильных мускулистых бёдер, обтянутых прохладным шёлком, – делаете годами одну и ту же работу, кое-как меняя скрипты. – Да что ты говоришь, – делано изумилась Такасуги, выдыхая дым ей в лицо. – А я-то думала, мы тоже подстраиваемся под новые тренды общения. Звонить вот пару лет как начали значительно меньше. Хиджиката ударила кулаком по столу. Светильник над их головой, горевший на 10%, закачался, размазывая по обнажённой коже Такасуги тёмно-золотистые блики. – Не придуривайся, – процедила Хиджиката сквозь сжатые зубы. – Ты всегда играешь грязно. Огонёк сигареты замерцал, когда Такасуги вдохнула дым. – Не я одна, – неприятно улыбнулась она, зло вминая окурок в пепельницу. – Ты и сама прекрасно умеешь прожимать решения, которые удобны тебе и твоей команде. – Это моя работа... – Как и моя. Но меня ты каждый раз наказываешь за то, что я делаю её хорошо. С ней невозможно было разговаривать. И зачем она вообще пыталась. – Мы никогда, – выдохнула Хиджиката, – никогда, слышишь? Не будем партнёрами, Такасуги. Ладонь её, словно по своей воле, скользнула по открытой спине, подхватывая под поясницу. Цепочки зазвенели, почти привычно путаясь вокруг пальцев, такие холодные на контрасте с горячей кожей. – Спорим, это не так? – зло и остро улыбнулась ей Такасуги, подаваясь вперёд, и они вновь, как в танце, соприкоснулись грудью. По позвоночнику пробежала жаркая дрожь, и терпения не осталось. – Как же мне надоело, – Хиджиката наклонилась ближе; вверх по лодыжке, почти по самому шву, чувственно и соблазнительно заскользил край чужой босоножки, – с тобой спорить. – Так не спо… Её тёмно-красная помада – стойкая, матовый финиш – на вкус тоже оказалась как вишня.