Мираж

«Номер абонента временно не…» Хиджиката сбросил. Он пытался дозвониться Гинтоки всё утро, но попадал на автоответчик. Желание смять в кулаке кусок пластика и вбивать его в татами, пока окровавленный кулак не пробьёт пол насквозь до самой земли, было почти нестерпимым. Почти. Пот заливал глаза, холодил виски. Кожа начинала гореть – это плохой признак. Ещё час-другой, и любая одежда будет казаться наждаком, скребущим по коже. А затем – даже воздух. – Где Ямазаки? – прорычал он, выглянув в коридор. Пробегавший мимо с охапкой отчётов рядовой – бета, к счастью – недоумённо хлопнул глазами. – Он только третьего дня вернётся, заместитель командующего?.. Хиджиката захлопнул дверь и вжался горячим лбом в створку. Точно. Осака, конвенция дружественных космических технологий; глянцевая картинка, яркие постеры и донельзя чистенькие организаторы, не замеченные даже в превышении скорости или игре в пачинко – выглядело слишком подозрительно и требовало проверки. Сами его отправили, Хиджиката-сан, – шепнул внутренний голос до омерзения похожий на Сого и такой же ехидный, как и сам этот паршивец. Хиджиката сжал в ладони пачку – курить хотелось так, что немели губы, но от горячего дыма стало бы только хуже, это он знал по опыту. Проклятое тело не давало передышек, не обращало внимания на ранг, плевало на желания хозяина. Тело хотело чужих касаний, быстрой животной случки, узла, выполнить своё предназначение. Хиджиката хотел – покоя и умиротворения, услужливо подсказал всё тот же внутренний голос, повторяя какие-то тупые ролики из Эдограма. Но это было правдой; хотя бы отчасти. Хиджиката хотел внутренней тишины, контроля и выбора; и чаще всего он их получал. В юности было сложнее: играла горячая кровь, тело рвалось на части, и желание тесно сплеталось с бешенством, с пустотой, с холодом между лопаток – из-за незащищённой спины. Возраст привнёс ума и расчёта, а также россыпь людей, которым биологический императив их проклятого мира тоже не сдался. Последние года три – или пять?.. – он проводил течки в компании Гинтоки, столь же равнодушного к собственным желаниям. Да, он любил жрать сладкое – тоннами, если бы мог, – валяться в постельке, глядя разлагающие мозг тупые шоу, любил секс и помогать людям. Но ему наплевать было на размножение, на попытки тела выжать из него больше, чем он способен был дать. Даже в гон он оставался улыбчивым и флегматичным, капризным, любящим побубнить и бережным в самом важном. Хиджикате нравилось, что никто из них не был влюблён. Хиджикате нравилось, что они просто трахались – и не только во время течки и гона, но и порой просто так, после попоек, в бане, со скуки. В последний раз Хиджиката бесконечно долго покачивался на его члене, почти не двигаясь. Они не целовались, скорее соприкасались губами, делили обжигающий лёгкие воздух. Гинтоки прятал руки за спиной, позволяя Хиджикате сжимать его внутри, но не подниматься, соприкасаться всем телом, но не двигаться в погоне за неизбежным концом. Пытать сладкой, болезненной, приятной незавершённостью. Но сейчас этот мудак вырубил телефон, наверняка опять пропав на неделю на очередной подработке, после которых он возвращался весь замотанный в бинты, посеревший, но довольный жизнью. Шутил, что заплатил за аренду старухе и теперь может жить, а не побираться, ел данго, морщился, когда пытался слишком глубоко вдохнуть. «Номер абонента временно не…» – Скотина, – выругался Хиджиката беззлобно. Ударился затылком о стену. По полу стелилось тепло; душная сладость сакуры отравляла воздух. Пока приятно, позже начнёт тошнить. Пустые течки с годами больше напоминали пытку. Привыкшее к удовольствию тело требовало то, что получало даже вне цикла – крепкий член, твёрдые мышцы, грубые, несдержанные толчки. Запах собственного тела сводил с ума: мёд, испорченный металлом, спелый гранат, треснувший по шву. Злость вплеталась в него нотами крови и горечи; и Хиджиката дышал через нос, бездумно щёлкая колесиком зажигалки. Неудачно, что он застрял в казармах, упустив первые признаки. Кстати, как это получилось? Тонкие стены и бумажные двери были клеткой, а не защитой; впрочем, для обеих сторон. Без боя, он, конечно, не дастся, но в Шинсенгуми было слишком много половозрелых альф. В любом случае, уезжать было уже слишком поздно: по позвоночнику позли колкие мурашки, и кожа начинала болеть, соприкасаясь с одеждой. Шейный платок кусал обнажённое горло. Курить-курить-курить… …как же глупо вышло. Когда он разлепил мокрые от пота ресницы, Сого сидел напротив и скучал, подперев голову кулаком. Дверь на энгаву была защёлкнута изнутри. – Какого хрена ты тут забыл? – хрипло спросил Хиджиката. День клонился к закату, и комнату шаг за шагом занимал полумрак. Сого безразлично пожал плечами; тёмные, пустые, как у куклы глаза, смотрели в упор, не мигая. – Вы же не хотите, чтобы вас выдрали на плацу, как шлюху? Хотя вам пошло бы на пользу. Хиджиката поморщился. Пошлая безвкусица, как раз в духе Сого. Но обычно он хамил изящнее. Он стёр испарину тыльной стороной ладони и вежливо – почти – переспросил, веско роняя слова: – Что. Ты. Несёшь? Сого рассматривал ногти, обманчиво-равнодушный, такой наигранный. Его запах, плотно удерживаемый под уздой силой воли, просачивался наружу оттенками соли и пепла. – Я видел, как вы отдавались Кондо-сану, – произнёс он столь безыскусно, как если бы пересказывал повтор скучной дорамы. – Как встали на четвереньки, одетый, задрали юкату, обнажая себя. Видел тёмные волоски вокруг вашей дырки… вы даже не соизволили побриться, как делают другие омеги. Хиджикате едва удалось подавить зародившееся в горле рычание. Было бесполезно говорить, что тот вечер был необходимостью, которой не хотел ни один из них; в постели Кондо предпочитал сговорчивых, ласковых женщин, а сам Хиджиката – и по жизни тоже – отсутствие мозгоебли. Например, такой, как сейчас. – Вы были таким открытым, – продолжал Сого, выводя бездумные узоры на разделявшем их низком столе. – Мокрым и чистым, уже подготовленным. Я видел как Кондо-сан прижал головку к вашему входу, а насадились вы сами и сами двигались. А Кондо-сан не помогал вам и не мешал, словно альфе нормально быть человеческим дилдо. В монотонном голосе прорезалась сталь – и злость, именная, направленная, словно существование Хиджикаты было личным оскорблением Сого. – Как он зарычал и прижал вас к полу только к концу, изливаясь и загоняя в вас узел, как дотрахивал, сорванно, упорно и жадно, вбивая в вас узел, пока вас не сцепило… Как вы отдавались ему, даже не раздевшись до конца, а после – просто ушли. Шум вечерней тренировки, доносившийся с плаца, лишь делал громче повисшую в комнате тишину. Сого продолжил, и тон его, прежде совсем равнодушный, сочился ядом: – Наверняка и с данной вы такой же. Хиджиката потёр глаза, и боль нежно, привычно потрогала за лицо. Мышцы начинало сводить; он уже очень давно не проводил течки один и не знал сможет ли удержать в комнате запах. С Гинтоки? Нет, с Гинтоки было не так. Проще, потому что ни один из них не хотел «навсегда» и потому что в койке – или у стены за дешёвой закусочной, или на заднем сидении патрульной машины – они совпадали, как половинки пазла. Хиджиката вздохнул, потёр висок, отмахиваясь от накатывающей волнами дурноты. – Сого... это плохая идея. Сого скривился, и его лицо, знакомое, по всем меркам симпатичное, стало отчаянно некрасивым. – И что? – переспросил он ожесточённо. – Больше нет никого, кто смог бы вам сегодня помочь, Хиджиката-сан. Хиджиката издал хриплый смешок. Значит, Кондо не у себя. Занятно, он не говорил, что у него будут планы. Мысль мелькнула на краю сознания и пропала, сметённая запахом Сого, который тот перестал – или не мог – контролировать. – Но я не стану, – тот продолжал свой монолог, такой чёткий, словно был прописан заранее, – довольствоваться теми крохами, которые вы раздаёте другим. В другой день Хиджикате бы было смешно. Даже в этот – было; пусть тело и боролось с ним, боролось с навязанными путами самоконтроля, отдавало долг тупой ноющей болью. – Уходи. Сого оскалил зубы. Как животное, угодившее в капкан прямо на водопое. – Мы оба знаем, что это последнее, чего, вы хотите. Хиджиката рассмеялся – колко, несчастливо, зло. Судорогой выгнуло спину и под веками плеснуло тёмным маревом, алым, как кровь. От боли стучали зубы, и тело горело, билось, разрываясь на части. Запах расплескался по комнате, пронёсся между ними волной. Гранат, кровь, мёд – отравленное вино, закалённый металл, смятый в кулаке кубок. – Разденьтесь, – велел Сого почти скучающе. И, помолчав, прибавил. – Хиджиката-сан. Хиджиката дёрнул платок, и ткань затрещала. Руки подрагивали, боль в затылке стекала к загривку. За платком отправились китель, жилет, ботинки. Штаны давно пропитались влагой, и, когда Хиджиката расстёгнул ремень, запах смазки хлестнул, как кнутом. Вот что он знал точно: в углу, в который загнал его Сого, он не планировал оставаться один. – И давно ты, – усмехнулся он, слизывая пот с пересохших губ, – этого хотел? Неплохая тема для светского разговора. Погода, последняя просмотренная дорама, какой неплохой кофе подают в кондитерской в квартале от казарм, как давно ты хотел меня трахнуть? Как давно хотел подловить беззащитного, вынудить взять тебя в свою постель? Куда услал Кондо, маленькая ты дрянь? Стоило добавить список этих тем в какой-нибудь справочник по этикету. Лицо Сого не выражало ничего, но помимо лица у него было целое тело. Пальцы, судорожно сжатые вокруг цубы, белые костяшки. Закушенная изнутри щека, напряжённые бёдра. Бедняга, он так старался выглядеть хозяином положения, сидеть за столом небрежно, будто заскучал ещё до старта и попросту делал одолжение старшему по званию. Жаль, что его выдавали детали; зажатость хищника перед прыжком, окаменевшие мышцы – и вышедший из-под контроля запах. Хрусткое на морозе свежестиранное бельё, свежесть и чистота, а под ним, жадной нотой обмана – миндальная ядовитая сладость. Так пах цианид, и Хиджикате – не специально – было смешно. Сого затрясся, его колотило от бешенства. – Посмотрим, кто посмеётся к утру. Слава богам, он не был безнадёжен: все они наведывались в чайные домики в поисках тепла, утешения и компании женщин и распутных мужчин. В такие ночи Хиджиката, часто не имевший настроения доказывать в постели, кто же главный, звал с собой девушек или же бет, но Сого в основном выбирал омег. Если задуматься, ему стоило догадаться прежде. Омега с длинным и гладким чёрным хвостом, даром, что карие глаза в полумраке казались чёрными. В другой раз – синеглазый, с пепельными волосами и треугольной чёлкой, Хиджиката и сам смотрел в его сторону. Наверняка в своей голове Сого казалось, что он нарочит, даже демонстративен; не замечая отсутствия ответного интереса. Хиджикате наплевать было, с кем там Сого делит постель, кого хочет и на что у него встаёт. Насквозь пропитавшееся смазкой бельё снималось неохотно – и хлюпало. Звук был пошлейший, тянуло вновь рассмеяться. Хиджиката отбросил в сторону мокрый, крепко пахнущий мёдом и гранатами ком, и ничуть не удивился, когда Сого поймал. – Можешь забрать на память, – недобро улыбнулся он. Собственная злость, осязаемо яркая, превращала липкий мёд его запаха в жжёный сахар. Он опрокинулся на футон – тоже влажный от смазки – безыскусно расставил ноги. – Ты же хотел, – напомнил он медлящему Сого, не скрывая издёвки. – Ну так бери. Взгляд Сого – словно лава, рванувшая из-под земли, извержение тонны проклятий. Чужая ненависть оседала на коже взвесью росы, миндаль его запаха, подслащенный мёдом, кружил голову, а гранаты – пьянили. – Иди сюда, герой, – позвал Хиджиката ещё раз. Тело, освобождённое от клети одежды, затихло и не изнывало тупой давящей болью. Пока. Но всё, что ждало впереди, обещало быть в равной степени горячим и мерзким. Хиджиката никогда не думал о Сого так. Не думал о его запахе, не представлял узел или то, что когда-то тот сам запрёт их в комнате и пожелает оказаться внутри Хиджикаты. Всё-таки большинство альф были патологически глупы. Особенно, когда дело касалось секса и привязанности после него, опираясь в своих влажных мечтах на поведение самых нежных, воспитанных хрупкими, домашних омег. А Сого наверняка глаза застилал сплав ненависти, желания и стыда. Того самого, который окрашивал его скулы в румянец и стекал ниже, заливая следом бледную мускулистую грудь. Член – тёмно-розовый, каменный, болезненно-твёрдый – качался в поросли светлых волос. Хиджиката хмыкнул. – Неплохой размерчик. Тащи его сюда. Глаза Сого с каждой репликой всё больше чернели от злости – он не мог избавиться от вожделения и спешно терял над ситуацией даже иллюзорный контроль; но его тело всё так же плохо умело лгать – член тёк смазкой, пачкая живот и сильные бёдра. Он наконец приблизился, жадно втянув в себя густой запах течки. Мозолистые ладони легли на колени, уже разведённые – легко и бесстыдно. Интересно, это ли ему снилось ночами? Хиджиката прекрасно знал как выглядит и ни на секунду не был мечтой типичного альфы: широкоплечий, мускулистый, с десятками шрамов, расчертивших смуглую кожу. Чёрные волоски обильно покрывали ноги и были совсем густыми в паху. Вокруг потемневшей от крови и смазки дырки, приоткрывавшейся в такт пульсу – тоже. Даже член и яйца были слишком крупными для омеги, а показная расслабленность казалась ловушкой. Сого вскинул на него безумные глаза, качнулся вперёд, почти несмело; его так вело, и он совсем, совсем не мог это скрывать. Головка упёрлась в промежность, и Хиджиката с выдававшей привычку лёгкостью направил его в себя. Без тени сомнений, но не потому что желал – ситуацию, Сого, того, чем всё это (плохо) закончится. Сого зажмурился, когда его член оказался в тесном горячем плену, а потом зло оскалил зубы. Он находил унижение в опыте, в том, что Хиджиката не видел в сексе ничего личного. Это было смешно. – Хотел девственника – шёл бы в бордель, – отрезал Хиджиката, не скрывая презрения. На что он рассчитывал? Что Хиджиката будет ломаться из гордости и стыдно краснеть? Сого толкнулся вперёд, и ещё раз – грубее – пока яйца не шлёпнулись о промежность, потом застыл. – Что такое? – фальшиво изумился Хиджиката. – Исполнившаяся мечта не так хороша, как в фантазиях? Внизу живота дёрнуло, налилось тяжестью. Желание билось внутри, грубое, совсем не изящное. Течка – как впрочем и гон – вообще были малоприятными и немного отношения имели к нормальному сексу. Сого, упившись злостью, двигался рывками, не щадя их обоих. Вбивался так, что внутри всё горело – и так, словно наказывал, вот только кого? Сильные пальцы, привыкшие к клинку, вминались в бёдра, оставляя дурные отметки, в которых не было страсти – только недостаток контроля. Смазка летела во все стороны, пачкая стены, полы и постель. Сого тряс головой, сбрасывая с глаз взмокшую чёлку, горбил плечи, и казался обезумевшим, но никак не счастливым. Узел тоже начал расти слишком рано. Хиджиката поморщился – тот неприятно растягивал вход, толкаясь ни туда, ни сюда, натирал. Он никогда не понимал тяги к молодняку, предпочитая альф одного с ним возраста, более равнодушных, более сдержанных и умелых. Здесь не вышло бы даже закрыть глаза и представить себе удачное порно. – Не нравится, Хиджиката-сан? – прошелестел Сого с мучительной, режущей их обоих яростью. – Трахаешься ты так себе, – честно сказал Хиджиката. Сого дёрнулся, явно задетый, прищурился, словно искал что-то в его глазах, а потом начал толкаться мелко и глубоко, задевая простату. Дырка запульсировала, член на животе задрожал, истекая смазкой. Хиджиката усмехнулся, лениво подаваясь навстречу. – Так уже лучше, – ладони Сого скользнули по бёдрам выше, обшарили тело, будто в поисках спрятанной под кожей взрывчатки. Жадно сжали грудь – как будто у Хиджикаты было там что-то кроме шрамов и каменных мышц, – потрогали яйца, стиснули плечи, руки, горло. Взгляд Сого потемнел, когда пальцы скользнули на загривок, туда, куда обычно ставилась метка. – Не хотите повернуться спиной? – спросил он, грубо дёргая за волосы на затылке. Он криво, с фальшивым весельем, улыбался и часто моргал, отчего казалось, что плакал. Испарина, застывшая каплями на висках, прокладывала дорожки вниз к подбородку. – Как ты угадал? – фыркнул Хиджиката, не скрывая пренебрежения. – Не хочу. – С Кондо-саном вы повернулись. – Ему я доверяю, – Хиджиката оскалил зубы в доброй, почти приятной усмешке. – Тебе – нет. Не в этом точно. Лицо Сого – бледное, с тёмными злыми глазами, – словно подёрнулось рябью. – Сдохни, – он издал странный звук, полувсхип-полурык, – Хиджиката. Он качнулся вперёд, почти складывая его пополам, и начал вбиваться жадно и бешено, как одержимый. Чужой пот капал на грудь и лицо Хиджикаты, поверх губ ложились рваные выдохи, плечи горели в злой испытующей хватке, а он сам, помимо неприятно колкого жара внутри, не испытывал ничего. Сого, сорвавшийся вконец, излился, толкнулся совсем глубоко. Узел разбух внутри, запечатывая их вместе. Сого рухнул на него, будто потерявший опору, вжался под подбородок мокрым лицом. Хиджиката поморщился, просунул между ними ладонь, нашаривая собственный член. Движение, другое, ещё пару – порно, которое по ночам крутили в дешёвых гостиницах, всё-таки пригодилось. Семя расплескалось, пачкая руку и живот, и Хиджиката обтёр его о Сого. Энгава поскрипывала – рядовые возвращались к себе, чтобы освежиться после вечерних тренировок, кто-то собирался в патруль. Узел внутри опадал, и это было кстати. Хиджиката толкнул сомлевшего Сого в плечо. – Ты опоздаешь на ужин. Сого приподнялся на локтях, моргнул, приходя в себя. Губы сжались в полоску так крепко, что кожа вокруг побелела. – Вы сейчас серьёзно? – Извини, – сухо сказал Хиджиката и пихнул его в грудь. Поморщился, снимаясь с обмякшего члена, и наспех обтёр пах простынёй. – За юмор в этом сезоне мне не доплачивают. Сого сидел на пятках, стискивающий кулаки так крепко, что дрожали руки. Его лицо и грудь – неровными некрасивыми пятнами – залил яркий, почти бордовый румянец. – И это всё? – спросил он, почти не разжимая зубов. Хиджиката прищурился, разглядывая его с усталым интересом. Тело пребывало в эйфории, лишённой удовольствия – так ощущалось отсутствие после долгих часов изнурительной боли. Он выбил сигарету из пачки, зажёг, затянулся так, что лёгкие опалило теплом. От горечи вязало рот. – Мне тебя поблагодарить? – спросил Хиджиката, сдвигаясь, чтобы не сидеть на промокших насквозь простынях, заляпанных спермой и смазкой. – Что ж, спасибо. Сого дёрнулся, как от удара. – Или, может быть, мне лучше спросить? – продолжил Хиджиката, не обращая внимания. – Например, что ты сделал, чтобы вызвать у меня течку вне срока? Куда вдруг исчез Гинтоки, ещё вчера собиравшийся весь день смотреть «Счастливы в бедности»? Где наш командующий? Впрочем, плевать. Он выдохнул дым в перекосившееся, побледневшее от гнева и боли лицо. Он помнил это лицо ещё по-детски округлым, несчастливым, смеющимся, невыразительным и очень довольным. Не хотел видеть, не хотел запоминать его таким, каким оно было во время этой бестолковой случки: как будто Сого со всех ног гнался за миражом, но знал, что не успевает – и не успеет никогда. – Надеюсь, тебе хватило, – сказал Хиджиката, доставая из ящика упаковку влажных салфеток. – Потому что повтора не будет. – Хиджиката-сан… – отчаяние Сого не шло. Ему шло нахальное, будто бы равнодушное ехидство, мелкие подколки, бестолковые, пусть и жестокие розыгрыши, их с Хиджикатой глупая, домашняя ругань. Ему шло быть счастливым: как с сестрой, как с мелкими из Ёрозуи, как с Кондо и Шинсенгуми. Ему шло дремать на пассажирском сидении патрульной машины, когда ветер из приоткрытого окна ерошил его волосы – и Хиджикату тянуло тоже, но в последний момент он всегда отдёргивал руку. В воздухе остывали миндаль и мёд, таяли неизбывно гранаты. И даже прохладный хрустящий запах белья терялся, смятённый сладкими нотами сакуры – тот просачивался с улицы в щели, заполнял собой каждый миллиметр пространства. Хиджиката равнодушно, очень выверено, стряхнул на разворошенную постель сигаретный пепел. – Потому что если я ещё раз я увижу тебя рядом во время течки, я тебя убью. Лепестки сакуры кружились в воздухе, засыпая газоны и дорожки ковром бело-розовых лепестков. Небо было чистым и синим, солнце, ослепляя, отражалось в витринах. – Ты зачем столько раз звонил мне в субботу? – Гинтоки почти мурлыкал, облизывая рожок с тремя огромными шарами мороженого. Больше, чем твои, – кокетливо обещала вывеска на тележке. Хиджиката хмыкнул, выдохнул дым. – Версию, что соскучился, ты не рассматриваешь? Гинтоки прищурился, подсел ближе; чуть поморщился, потревожив рёбра. – Достаточно соскучился, – хитро поинтересовался он, – чтобы купить мне… Хиджиката безо всяких сожалений отпихнул его подальше, стараясь, впрочем, не касаться выглядывавших из-под одежды бинтов. – Сейчас меня всего заляпаешь. Гинтоки дурашливо поиграл бровями, откусил от мороженого, пачкая щёки и нос. – Обычно ты только за, – тягуче сказал он – это у Гинтоки считалось за флирт, – но быстро сбился. – Какой ты злой, Хиджиката-кун, меня не было целую неделю, а ты пихаешься, вот твой Сого-кун – славный мальчик, подбросил данне хорошую подработку на выходных. А ты прокуриваешь меня насквозь, не покупаешь мне сладкое и вообще… Хиджиката улыбнулся, затягиваясь поглубже. Так ощущалось радио, настроенное на привычную волну, бесполезный, но уютный фоновый шум. – У тебя всё хорошо? – уже серьёзнее спросил Гинтоки позднее, закончив с обязательным монологом и своим огромным – всё равно не такой большой, как у меня! – рожком. Салфеткой он вытирал пальцы, каждый по отдельности, медленно и медитативно. Навевало воспоминания о том, как эти пальцы ощущались внутри, как гладили и нажимали – сладко, знающе, точно. – Однажды станет, – ответил Хиджиката честно. Сигарета догорела, и он, затушив, отправил её в отсек для окурков. Однажды. Когда, закрывая глаза, он перестанет видеть чужое лицо. Лицо человека, чей красивый мираж оказался лишь тенью камня на зыбучем песке. Лицо Сого.