Эхо под кожей

– Какой же ты, – выдохнул Хиджиката, коснулся губами затылка. Его член двигался внутри жарко и неумолимо, и у Гинтоки дрожали плечи, когда Хиджиката вынимал почти до конца, чтобы вогнать с размаху, шлёпая бёдрами о влажную кожу. С вывески в окне подозрительно бодро улыбалась девушка с шестью пальцами и склеенными зубами. «Вам больше не нужно работать! Соберите своего ИИ-агента и делегируйте ему скучную рутину». Стены заливал душный желто-зелёный неоновый цвет, придавая блёклому номеру вид дешёвой документалки про жертв и маньяков. Под потолком вился дым сигарет. Гинтоки приподнялся на локте: вещи неровным слоем покрывали пол, тумбочку они заляпали смазкой. Хиджикату, лежавшего рядом – одна рука заведена за голову, нога согнута в колене, пах влажный от смазки и пота – ничего из этого не волновало. – Ещё? – чуть невнятно спросил он сквозь фильтр, зажатый в зубах. Гинтоки пожал плечами и, перевернувшись на живот, сунул под бёдра подушку. Ещё так ещё. Он не был жадным и от души любил трахаться. По пояснице и вдоль позвоночника заскользило тепло; словно сквозь толщу воды послышался призрачный смех «А мне за тебя всю работу делать, Гин-то-ки?». – Чего ты там бормочешь? – спросил Гинтоки, зажмуриваясь до белых кругов под веками. Хиджиката, тушивший в пепельнице окурок, нахмурился. – Перепил что ли?.. Может, у кого телевизор бубнит. Зашуршала обёртка, Хиджиката надавил ладонью на поясницу и скользнул внутрь. Гинтоки потёрся о подушку твердеющим членом, и Хиджиката тихо заворчал, что нехрен так зажиматься. Хорошо. В голове была пустота.   – Хей, Кинтоки! – Тацума навалился на плечи, тяжёлый и тёплый, дурашливый, как щенок, давно вымахавший в здоровенную дворнягу, который до сих пор не осознавал ни размеров, ни того, что лапой может переломить кому-то хребет. Гинтоки похлопал его по руке. От Тацумы пахло солнцем и зеленью, космопортом и чем-то неуловимо похожим на дом. Они выпили, потом выпили ещё, потом пошли шататься между палаток и баров. Тацума продолжал обнимать его, смеяться, запрокинув голову к небу, считать вслух звёзды. – Может ну его, – шептал он, пока Гинтоки влажно скользил языком по его горлу. – Полетели со мной? Гинтоки фыркнул, не отрываясь. – Да сколько можно трепаться? – на возмущение его уже не хватило. Тёплые ладони забрались под рубашку, и Гинтоки выгнулся им навстречу, расстёгивая ремень на штанах. Тацума улыбался, когда целовал его, но перестал, когда Гинтоки повернулся спиной и притянул его ближе. – Не тормози. С ним иногда было больно, не от того, что член большой – хотя и поэтому тоже. Кудри щекотно касались уха, а губы – щеки, когда он медленно проталкивался внутрь, как есть, насухую, растягивая членом под себя. «Навевает воспоминания», – послышалось из темноты; потерянное во времени, ненастоящее. Гинтоки завёл руку назад, сжимая до синяков чужое бедро, и начал резко подаваться навстречу.   – Ну вы горазды, данна, – Сого лежал на футоне и исследовательским интересом смотрел, как Гинтоки мерно поднимается и опускается на его члене. Острый взгляд вспарывал спину до кости, перебирал каждую деталь. Гинтоки оглянулся на него через плечо; влажные волосы липли ко лбу, капли пота лезли в глаза. Большие пальцы до рези разводили в стороны ягодицы, открывая Сого лучший вид на розовую дырку, влажно поблескивающую и растянутую вокруг его члена – всё это он не забывал комментировать тем же монотонным голосом, которым, наверняка, докладывал Хиджикате и Кондо количество зарубленных на дежурстве Джои. Не то чтобы Гинтоки это особенно волновало. Он зажался, когда головка почти выскользнула, и резко опустился вниз. Сого выгнулся под ним, загоняя ещё глубже, толкнулся пальцами внутрь разом с двух сторон. Боль ослепила, горячей волной прокатилась по позвоночнику вверх. Гинтоки сгорбился, тяжело дыша и принимая толчок за толчком. Было, чёрт возьми, так хорошо. «Посмотри на меня», – голос коснулся лица лёгким дуновением ветра, которого не было в запертой комнате, и Гинтоки, кончая, невидяще уставился в темноту.   За окном лил дождь. Дни были серыми от рассвета и до заката, тяжёлые набухшие тучи свисали будто бы над самой землёй. Изматывающая духота сменялась влажностью, волосы вились, одежда липла к телу. Невыносимо. Гинтоки лениво водил рукой по члену. – А сейчас я научу вас делать настоящий заварной крем, – с счастливой улыбкой рассказывала Наоко-сан. На ней был зелёный передник в полоску, обтягивающий уверенную четвёрочку. Экран расплывался, и Гинтоки смаргивал, думая о том, как Наоко-сан всхлипнула бы, обхвати он её грудь ладонью. Картинки под веками сменялись, подбрасывая сцены из порно – пять аманто с огромными елдаками и бестолково улыбавшийся блондинистый паренёк; милая внучка, пришедшая проведать дедушку – внучка там догоняла дедушку по возрасту и, кажется, имела второй ряд зубов и совсем не во рту. Член Хиджикаты в тот раз, когда он, доведённый до белого каления, разложил его прямо на заднем сидении патрульной машины. Тряслась она так агрессивно, что распугала тогда под мостом всех бомжей. Руки Тацумы, когда он, усадив его к себе на бёдра лицом к лицу, вбивался снизу медленными толчками и целовал в такт; невыносимо медленно. Сого, капавший горячим воском на его плечи, на ямочки на пояснице, вдоль расщелины. Неловкая дрочка с Хасегавой в парке: оранжевый закат над деревьями и тёплый ветер, гроздьями срывавший со сливовых деревьев белые лепестки. Хасегава жмурился, кусая губы, и отводил взгляд. Бесчисленные руки на теле, лица, которых он даже не помнил, пухлые губы, обхватившие член в туалете переполненного бара. Кто-то из посетителей старухи, с кем они вместе вышли отлить за угол дома... ...едкий, острый, как тысячи кунаев шёпот «Сожмись на мне так ещё раз, да, вот так, Гинтоки, да-да-да». Кожу опалило жаром – давно погасшего – костра; после длинного перехода все в лагере спали, как убитые, и они поленились отходить далеко. Мозолистая ладонь на члене, копоть на щеке, горящие от поцелуев губы, и так преступно, невыносимо хорошо. – Гинтоки, – одно слово, и он кончил тогда – в прошлом, – не зажмурившись, глядя в лицо Такасуги, пока не заслезились глаза. – Да! – взвизгнула Наоко-сан, и сквозь воспоминания проступили очертания комнаты. – Теперь у вас есть идеальный заварной крем. Давайте намажем его на... От окна прилетел порыв тёплого ветра и пригоршня брызг, показавшихся ледяными на разгорячённом теле. Когда он успел так завестись? Гинтоки, уперевшись пятками в пол, вертелся на перекрученных простынях, зажимал в кольце пальцев головку. Вот ещё был чудесный ролик, где парень в чулках и клетке для члена трахал себя такой длиннющей игрушкой, что очертания виделись сквозь живот. Жутковато было, но очень красиво, и этот неоновый розово-лиловый свет...   ...сквозь листву пробивалось яркое, но не такое уж и тёплое майское солнце. У реки пахло тиной, мокрой землей, влажной травой. По коже Такасуги сбегали, блестя, капли воды; нечестно было, что кто-то, окунувшись, становился похож на барашка, а этот вот оставался краси... Нет, чертовщина какая-то. – Выпендрежник, – пробубнил Гинтоки, ничуть не стуча зубами. Вода была такая холодющая, но Такасуги вот и не думал трястись, хотя, ха, Гинтоки уверен был – тоже весь скукожился в стратегически важных местах. – Не мучай себя, – сказал Такасуги с насмешкой. И глаза эти, такие же зелёные, как листва. – Иди сиди на берегу, как почтенный оджи-сан, а я ещё попла... Губы у него оказались ледяные, он так и знал, а вот скользнувший в рот язык – бесцеремонно горячим. Течение подбивало под колени, то и дело снося в сторону, и дрожь прокатывалась по телу уже от контраста – оторваться друг от друга не было никаких сил. Руки Такасуги мяли задницу, бесцеремонные и нахальные, как и их обладатель. Пальцы невесомо скользнули выше по спине, обвели воспаленный, но подживающий шрам на лопатке. – Да не болит уже, – буркнул Гинтоки, на секунду утыкаясь лбом в чужой лоб – прежде, чем его снова смело поцелуем. Гинтоки задохнулся, и Такасуги медленно, сладко обвёл по контуру его губы кончиком языка. – Одним больше, одним меньше, – в тысячный раз повторил Гинтоки, но Такасуги, упрямый, как тысяча баранов, только покачал головой. Их тогда застали врасплох под какой-то безымянной деревушкой. Ничто не предвещало беды: они задержались там на неделю, обменивая тяжкий – «не всем же лениться, Гинтоки», заливал без конца Зура, за которого всё делал поголовно влюблённый в него отряд – труд на провизию, чиня заборы и крыши, перетаскивая тяжёлые мешки и что-то бесконечно копая. Зура же, поперемигивавшись с красивой дочкой старосты, утром последнего дня притащил в общий котёл неучтённый мешок всякой снеди, чуть ли не больший, чем тот, который собрали все остальные. Они как раз коллективно решали, стоит устроить ему тёмную или всё же простить-отпустить-притопить, собираясь перемещаться глубже в леса, за чем их и застал сбившийся с пути отряд проклятых аманто. – Не лучший расклад, ахаха, – заметил Тацума, когда они столкнулись плечами, прорубаясь сквозь ряды свиных пятачков, жутковатых ящериц и прочих паукообразных. – Шесть на одного, – буркнул Гинтоки, отплёвываясь от чужой крови. – Ерунда. Он, поскользнувшись на мокрой траве, перекатился ближе к Такасуги, и они завертелись волчком. В стороны летели руки и головы, отовсюду плескали брызги вонючей жижи, и уютная полянка у леса превращалась в чавкающее болото под сапогами. Блик сбоку ослепил; Гинтоки наощупь нырнул вниз, уходя от просвистевшего мимо клинка. Чей-то ботинок врезался ему в поясницу, и Гинтоки полетел вперёд, едва успев уклониться от шипастой дубинки. Он замахнулся катаной, перерубая пополам похожего на выдру аманто, и почти успел развернуться. Почти. Тогда это и случилось – увлекшись, он отошёл слишком далеко, а отбивавшийся от своей шестёрки Такасуги оказался недостаточно близко, чтобы прикрыть ему спину. Меч полоснул по лопатке, и боль вспыхнула огненным цветком. Левая рука повисла плетью, и Гинтоки, всё-таки развернувшийся, с размаху напоролся на бешеный взгляд Такасуги. Его шестеро были мертвы, а противник Гинтоки, похожий на коршуна аманто, заносивший клинок для нового удара, последовательно лишился рук, крыльев, ног, а следом и головы. Некогда было обо всём этом думать. Гинтоки ринулся в гущу боя, прикрывая одного из рядовых, но чувствовал затылком тяжёлую, как грозовая туча, душную злость Такасуги. – Ты бы поговорил с ним, – сказал Зура. Небо на горизонте светлело. Они едва закончили копать могилы – нельзя же было оставить завалы трупов на деревенских, из которых остались одни женщины да старики, – и все до единого валились с ног. Чужая кровь приросла к телу толстой коркой. Гинтоки повёл головой – от усталости знобило, а рассечённая спина ныла при каждом движении. – Да о чём? – буркнул он, кое-как вставая. Нужно было добрести до своей палатки, хотя куда уж марать одеяла всей этой грязью. – Гинтоки. Как будто камень в затылок метнули, или же он оказался слишком быстро к костру. Гинтоки оглянулся через плечо и поморщился. В руках Такасуги держал нить, иглу и фляжку с самодельным вином – и откуда только достал? – Даже не думай, не-а, – Гинтоки криво попятился боком, как краб, кося на Такасуги. – Лучше не сопротивляйся, – философски посоветовал Зура и встал. Засохшая кровь шелухой осыпалась с его одежды. – Шли бы вы к ручью, заодно и помоетесь. – Слышал? – спросил Такасуги прямо в ухо, и Гинтоки мужественно подавил порыв взвизгнуть и дёрнуться. В основном – потому что не осталось никаких сил. – Не сопротивляйся. – Иди в жопу, – выдохнул Гинтоки уныло. Такасуги помолчал, но молчание было ехидным. – Едва ли сегодня, – сказал он наконец и осторожно подтолкнул его в сторону ручья. У воды было прохладнее, а одежда сдиралась с трудом, приставшая к коже вместе с остывшим потом. Гинтоки кое-как разделся, переминаясь с ноги на ногу, опустился на поваленное бревно. Вскоре они уже плескались, отфыркиваясь, брызги летели во все стороны. – Пей давай, – сказал Такасуги, когда они, отмытые и продрогшие, умостились на бревне вдвоём. Пальцы осторожно обводили края раны, и Гинтоки то и дело пробивала дрожь. Он глотнул вина, поморщившись от вкуса. Глотнул ещё. Такасуги отобрал фляжку, и спину опалило жаром, когда он плеснул прямиком на рану. – Да скотина ты, – взвыл Гинтоки, закашлявшись. На глазах выступили слёзы. – Хоть бы предупредил! – Ты мне это каждый раз говоришь, – насмешливо выдохнул Такасуги; губы тронули затылок лениво и жарко. – Но тебе всё нравится. – Ты тёплое с мягким не путай, – сказал Гинтоки, насупившись. – Одно дело в койке, а другое... Такасуги сунул полупустую флягу обратно ему в руки. – Допивай, – велел он. Тон растерял всё ехидство, а затем Гинтоки ощутил, как кожу протыкает игла. Проснувшиеся птицы оглушительно чирикали вокруг них; подойди к ним из леса новый отряд аманто, они бы его и не услышали. Такасуги молча зашивал его рану, и порой, кажется, даже не дышал. – Я сам подставился, – произнёс Гинтоки наконец, когда Такасуги перекусил нитку, невесомо задев губами швы. – Не дури, – тихо и жёстко возразил Такасуги. Ладонь легла на затылок, помяла задеревеневшие мышцы. – Твоя спина принадлежит мне. Я должен был... – Сам не дури, – огрызнулся Гинтоки и неловко повернулся к нему лицом. – В первый раз что л... А этот козёл потянулся вперёд и поцеловал его так, будто собирался разложить прямо здесь, на выступающих камнях у ручья. Гинтоки пихнул его в грудь, замычал недовольно, разомкнул губы, впуская язык. Голова кружилась от усталости, недосыпа, потери крови, но он всё никак не мог его отпустить. Жёсткая ладонь бесцеремонно обхватила член и задвигалась, как будто Такасуги дрочил себе, а не ему – несдержанно, не растягивая удовольствие ни на секунду. Гинтоки выгнулся – ойкнул, когда рассечённая лопатка плеснула болью, – и обильно излился ему на пальцы. – Так лучше, – Такасуги поцеловал его в угол рта и ополоснул руку в ручье. – Пошли, пока ты прямо тут не свалился. Гинтоки нахмурился, чуть заторможенно. – А ты? Но Такасуги уже натянул на себя мокрую одежду. – В палатке поможешь... если не отрубишься на ходу. Как в воду глядел, скотина. Гинтоки ещё хватило на то, чтобы доползти до палатки, забраться внутрь, завернувшись в пахнущее костром одеялко, и сунуть руку Такасуги в штаны, как мир почернел. Такасуги потом гиенил над ним неделю, а сам, когда думал, что Гинтоки спит, водил пальцами вокруг медленно подживающей раны и бесконечно на себя злился. Такой дурной.   В настоящем Гинтоки открыл глаза. Дрочить перехотелось, хотя член стоял колом, и Гинтоки как наяву чувствовал то самое прикосновение – бескомпромиссное, почти грубое, наглую мозолистую ладонь, шарившую между ног, как у себя дома. Как это бесило, до белых глаз; и сильнее – заводило, до боли в яйцах, до стыдного, кипящего жара под кожей. Губы тоже вспоминались легко – искусанные и распухшие, от которых так тяжело было оторваться. И золотые искры в зелёных глазах, когда в них отражались блики костра: он прижимал смеющегося Такасуги к дереву и бубнил, что хорошо, что тот такой низкий – из лагеря его даже не видно за кустами. А Такасуги злился бы, если бы Гинтоки, дежурно поздоровавшись с его стояком, не обхватил губами головку. Они безбожно качали ветки, шуршали листвой и смятой одеждой, вполголоса переругиваясь, и распугивали белок, птичек и желавших отлить рядовых. Такасуги, вцепившись одной рукой в его волосы, другой зажимал себе рот, чтобы не стонать в голос, и вбивался в горло с тем же упорством, с которым он заряжал своим боккеном по боккену Гинтоки в любом тренировочном матче. Гинтоки перевернулся на живот, вспомнив терпкий пряный вкус, тяжесть члена на языке, как он и сам насаживался на него так далеко, как мог, но Такасуги всё равно толкался глубже. Ему даже не потребовалось касаться себя: удовольствие сжалось внизу живота горячей спиралью и выплеснулось, орошая простыни. Которые он, кстати, только на днях поменял. – Вот так всегда, – буркнул он, переваливаясь на бок. Сонливость накатила неумолимо, он даже одеялко подтянуть к себе не успел; и всю ночь ему снились руки в неположенных местах, губы на горле, на загривке, за ухом, тяжесть чужого тела, его запах и вкус. Как легко было засыпать рядом и ещё легче – просыпаться. Как хотелось – непонятно чего. Чтобы все аманто исчезли, сэнсэй нашёлся, и всё сошлось, как пазл – так же неумолимо, как сошлись они. Каким дураком он был в те годы.   Дождь кончился ещё ночью, и вышедшее поутру солнце отражалось в лужах и стёклах. Гинтоки, заложив руку за пазуху, шёл по Кабуки, сосредоточенно разгрызая леденец в виде фиолетового осьминожка, и упорно не думал совсем ни о чём. – Эй, – окликнул его Хиджиката, зависший у автомата с кофе. Вид у него был умеренно мрачный. – Вечером как обычно? Сого, высунувшийся из окна патрульной машины, лениво махнул рукой. – Думал, вы утонули, данна. Всю неделю о вас ничего не слышно. Гинтоки перекатил палочку леденца из одного угла рта в другой и хрустнул щупальцем. Сакэ – чашка за чашкой, пока между бровей Хиджикаты не разгладится эта забавная складочка – душный запах сигарет, небрежно опущенная на бедро ладонь. Очередной безликий номер, мерцающая лампа ночника, хороший, приятный, такой пустой секс. Или вон Сого и его игрища – верёвки, свечи, кубики льда, шлепки и длинные перья – щекотка Гинтоки не понравилась и он зарядил пяткой ему в лоб. Приятно, почти всегда скучно. – Само собой, – ответил он Хиджикате и помахал Сого в ответ, прежде чем продолжить путь. Лужи хлюпали под сапогами, брызгая во все стороны и пятная подол юкаты. В спину, набирая жар, светило солнце, и чужой локоть, призрачно-неощутимый, то и дело задевал его собственный. – Сосёшь всё ещё хорошо, – ехидно заметил Такасуги-которого-нет. Гинтоки выбросил палочку от леденца в ближайшую урну. – Я очень стараюсь, – ответил он, подумав. Совсем не про то. Горечь повисла между ними, осязаемая, разделяющая их непроницаемой стеной. – Я знаю, Гинтоки, – лоб прижался ко лбу, выдох лёг губы. Ни давления, ни касания, ни тепла. Гинтоки не закрыл глаза и воочию видел себя в отражении полутёмной витрины. Вокруг – как он и ожидал, знал об этом – не было ни души.